Не Супермен

      Микки никогда не думал, что он так быстро привыкнет просыпаться у Йена. То есть вообще-то, конечно, у Галлагеров, но на остальных ему немного – самую малость, ага – похер. Об остальных он толком и не вспоминает, пока они не начинают орать по утрам. Он и имена-то их никак не выучит. А о существовании младшего и вовсе постоянно забывает: тот тихий, как рыба, глазёнками своими только зыркает. Хотя хлопот явно не доставляет, в отличие от той девчонки, которая носит в школу самодельную заточку. Как её? Деб, кажется.       Йен Микки немного беспокоит: он стал мало спать, а когда бодрствует, носится с такой скоростью, будто ему в жопу кто-то вставил перец чили. Вырубается сразу, как только голова касается подушки, а на следующий день – хотя чаще на этот же – всё начинается заново. У него и слова изо рта вылетают со скоростью пулемётной очереди, будто он пытается выболтать всё, что накопилось за годы, когда он всё больше слушал, а темы меняются по щелчку пальцев.       Этот ебанутый день Микки уже ненавидит: сначала Йен со своим «зацени рассвет» – он, блядь, опять спал часа два, – потом Мэнди, которая наутро после того, как Кеньятта её избил, выглядит ещё хуже, а потом и чёртов Стивен Сигал, который требовал у Микки деньги, угрожая его же собственным пистолетом. Микки не зол, Микки не кипит – Микки взбешён настолько, что у него перед глазами встают одна другой краше картины того, как он потрошит барменскую тушу, а потом раскладывает весь его ливер по барной стойке. Предварительно, естественно, прошибив ему башку: дизайнерское решение в виде брызг крови и ошмётков мозгов на стенах только пойдёт «Алиби» на пользу.       И всё бы ничего, только от того, что Йен пытается его отговорить, Микки злится ещё сильнее. У него ярость в висках стучит, а тот всё убеждает, что достаточно будет поговорить. Конечно, ведь именно поэтому имя Микки до усрачки пугает полквартала: он же всегда все проблемы решает болтовнёй, а потом вместе со своими врагами пиздует на церковную службу, где они отпускают друг другу все грехи. Микки делать-то нехуй больше.       Домой за винтовкой он влетает, перепрыгивая крыльцо по три ступеньки за раз, – и останавливается, будто на стену налетел. Вообще он слабо помнит, когда в прошлый раз чувствовал себя настолько охеревшим, а повод есть: Мэнди как ни в чём не бывало бегает между плитой и кухонным столом, за которым сидит с пивом Кеньятта и смотрит на Микки с вызовом.       «И что ты мне сделаешь?»       — Что за херня? – резко спрашивает он, вспомнив о существовании языка.       — Вы голодные, ребят? – с улыбкой спрашивает Мэнди и снова оказывается у плиты.       — Какого хера ты с ним делаешь? – давит Микки.       — Обед готовлю.       — С этим куском дерьма? Вчера ты хотела его убить!       — О, не драматизируй, – отмахивается она, мешая что-то в грёбаной кастрюле, и это бесит Микки ещё сильнее: что это, блядь, за образцовое семейство с обложки саус-сайдовского каталога?       — Мэнди, он ударил тебя, – негромко напоминает Йен и делает шаг в её сторону. – По лицу.       — Нет, не бил.       — Серьёзно? – саркастично переспрашивает Микки, чуть ли не впервые в жизни думая, что мозгами сестрица не вышла.       — Не бил, – повторяет Мэнди увереннее.       На лице Кеньятты расцветает нахальная улыбка, и Микки адово хочется ухватиться во-о-он за тот нож и сделать эту улыбку ещё шире. Пусть вечно лыбится, как Джокер, хули.       — Я просто злая была, – продолжает она. – И пьяная. Упала.       — Упала, – недоверчиво повторяет Йен.       — Ага, – кивает Микки. – Ладно, неуклюжая. Наслаждайся своими ебучими спагетти.       То ли правда не вышла мозгами, то ли Кеньятта выбил к хуям.       Он демонстративно уходит к себе, сжимая руки в кулаки. Ему просто винтовку забрать и всё – пускай сама разбирается со своим дерьмом. Ведёт себя так, будто это была единственная крошечная ошибка, как будто Кеньятта лоток за котом не вычистил, и не просит братьев о помощи. Что-то года три назад она не решилась сама разбираться с Галлагером, сразу им стуканула, а теперь что в башку взбрело? Ещё косички эти заплела, от которых у Микки челюсти сводит: они ровнее тех, что он пытался ей плести лет двенадцать назад.       Вот тупая-то, мать её! Нет, он не позволит ей так себя вести.       Он зовёт её, выходя из комнаты, и не сразу соображает, что за возню видит.       — Что за херня... – Осознание встряхивает за загривок, и он кричит: – Эй! Полегче! Полегче, – повторяет ещё раз, уже медленнее, и шаг за шагом почти подкрадывается к Йену, который придавил Кеньятту к стене и приставил к глотке нож – тот самый, на который Микки косился пару минут назад.       Кадык нервно ходит под остриём вверх-вниз.       — Йен, – мягко окликает Микки, удивляясь, как голос вообще звучит ровно: он такого ужаса не испытывал ещё никогда. – Посмотри на меня, – всё-таки срывается, да и пальцы, которые он положил Йену на локоть, дрожат. – У нас никаких претензий. Всё в порядке.       Он тянется правой рукой за ножом, а левой накрывает руку Йена на вороте куртки Кеньятты. И позволяет себе выдохнуть только вместе с Йеном.       Тот дрожит.       — Мы уходим. Пошли, – подталкивает его в спину Микки и хватает куртку.       Йен почти висит на заборе и дышит так часто, что сквозь облако пара еле-еле видно рыжий затылок.       — Какого хера с тобой происходит? – резко спрашивает он, сбегая по ступенькам. – Сначала ты, как Супермен, носишься туда-сюда, печёшь панкейки, фоткаешь чёртов рассвет, а в следующий момент хочешь перерезать чью-нибудь глотку? Ты куришь мет или ещё что-то?       Йен не отвечает, смотрит на Микки растерянно, но хоть дыхание, кажется, понемногу выравнивается. У Йена: Микки-то кажется, что он не будет дышать, пока рыжий дегенерат не ответит. А тот лезет в карман и достаёт разрывающийся телефон.       — Да, ради бога, ответь, – язвит Микки, – а я тут пока понадрываю глотку в ёбаную стену!       — Это Фрэнк.       — Что – Фрэнк? – сквозь зубы спрашивает он. – Копыта откинул?       — Женится.       — Охуительно, – теряется Микки. – У него печень отвалилась и валяется где-то рядом с простатой, а он жениться собрался?       — Я поеду в больницу, – заявляет Йен и выходит на тротуар, но Микки хватает его за плечо.       — Один ты не поедешь никуда, ебанутый. Чтобы башку кому-нибудь отхуярить по дороге?       Йен виновато улыбается, и Микки скрипит зубами. У него кишки всё ещё морскими узлами завязаны, а этот улыбается! И нет, Микки, конечно же, не Кеньятту пожалел: того-то стоило бы нашинковать на куски, расфасовать по молочным бутылкам и выбросить в разных концах города. Он не знает, что пугает его больше: то, что с Йеном явно что-то не так, или что тюрьма для него не место? Микки бы избавился от тела, у него в голове уже три разных варианта, но как бы Йен жил дальше, осознавая, что убил человека?       А как бы жил Микки, не успей он помешать? Винить себя не в новинку, это чувство – его постоянный спутник уже больше года, но не за убийство же.       — Извини? – звучит голос Йена, и Микки вскидывает брови.       — Ты спрашиваешь?       — Нет, – мотает головой тот. – Извини.       — Забей, – отмахивается Микки. – Хотя я был бы охуенно рад, если бы ты перестал вести себя как поехавший.       — Он меня взбесил, – дуется Йен – реально дуется, будто ему пять лет. – Я обещал Мэнди, что она будет в безопасности, и хотел её увести, а этот бугай решил меня от неё оттащить.       Микки не уверен, что хочет знать, как Йен уговаривал Мэнди, если его пришлось оттаскивать.       — А вы тоже на гитаре не играете? – вдруг подскакивает Йен и, выбежав вперёд, хватает Микки за плечи.       Он, наверное, шутит.       — На какой к чертям гитаре?       — Ну! – он изображает игру. – Гитара!       — Нет, – сухо отвечает Микки.       Остаток пути до больницы Йен болтает без умолку, не обращая внимания на взгляды исподлобья, которые бросает на него Микки. Он до сих пор не пережил – не передышал стычку того с Кеньяттой, а здесь про игру на гитаре, плавание, курение в школьном туалете и найденный Липом за комодом журнал с голыми мужиками, на которых Йен дрочил. То есть сейчас-то он, конечно, не находит в них вообще ничего возбуждающего, да и вообще качки не в его вкусе: ему давно уже нравятся невысокие жилистые брюнеты с идеальными задницами. Он, Йен, правда, знает всего одного такого, но его всё полностью устраивает, ему больше и не надо.       Микки понимает, что улыбался в ответ, только на церемонии, когда стоит в стороне от Йена и пристально за ним следит. Тот будто не может не двигаться: то пританцовывает, то принимается загибать страницы тетради в руках, то грызёт ручку, то поправляет Фрэнку одеяло – Микки уверен, что он не стоял спокойно ни единой секунды. Застывает, будто кнопку выключения нажали, только когда Фрэнка увозят на пересадку – везучий сукин сын, – и стоит в коридоре, безжизненно опустив руки.       — Пошли домой, – предлагает ему Микки, подходя ближе и беря под локоть.       — Да, – рассеянно отзывается Йен. – Они же скажут о результатах? Независимо от того, успешно всё пройдёт или нет? Они же не могут, если он умрёт, просто его выкинуть, а на все вопросы отвечать, что Фрэнк Галлагер к ним никогда не поступал?       Его голос всё громче с каждым словом, и Микки хмурится.       — Скажут, – отвечает он.       — Тогда пошли, – воодушевляется Йен.       А Микки решает абсолютно точно: с этого момента он с Йена глаз не сведёт и не позволит ему сожрать ни одного колеса.       

* * *

      Он не трогает ни колёса, ни траву всю следующую неделю, а поведение не меняется. У Микки в голове постоянно пиликает какая-то сирена, а ещё он подобрался внутри, будто готовится к взрыву атомной бомбы. А её разорвёт, без вариантов: у него чуйка на всю эту херь. Долбанёт так, что Микки всю свою жизнь забудет.       Йен так и продолжает вылезать из кровати ни свет ни заря. Прежде чем встать, прижимается ненадолго к Микки – он чувствует, как гулко колотится о его спину сердце, – а потом целует его в шею. Или в плечо, или в скулу – куда дотянется. Пока Йен одевается, Микки следит за ним прикрытыми глазами. Тот уходит, аккуратно прикрывая за собой дверь, а он переворачивается на спину и с силой трёт ладонями лицо. Каждое грёбаное утро. Он понятия не имеет, что ему делать и куда бежать. А бежать надо, потому что с Йеном что-то не так.       Или он просто себя накручивает.       В день крестин Ева Микки, казалось бы, оставляет Йена совсем ненадолго, в церкви они видятся уже через час. Но за это время что-то меняется: видимо, утренний вопрос, пара они или нет, не даёт покоя. Вопрос, на который Микки сначала разозлился, а потом увидел затравленный взгляд и одёрнул себя.       Йен имеет право задавать такие вопросы. Йен имеет право на что угодно после всего того, через что Микки заставил его пройти. И уже позже, в баре, он почти не сводит глаз с рыжей макушки у начала стойки. Йен долбит кулаками орехи, а Светлана жужжит над ухом, что ему надо уйти.       Это последнее, о чём Микки хочет просить, особенно когда на его осторожное «Не будешь же ты сидеть здесь весь вечер» Йен отвечает:       — Ты же здесь, – и у Микки сердце заходится.       Он здесь. Важность всего остального стремится к нулю.       Йен так жалобно смотрит на него воспалёнными глазами, что всё, чего Микки сейчас хочет, – это обнять его, зарывшись рукой в волосы, и уткнуться носом в шею. Пообещать, что всё будет хорошо, потому что и для Микки единственное, что важно, – это Йен. Но вместо этого он сжимает его плечо.       Йен и на срывы имеет право. На требование не приходить никогда, если не уйдёт сейчас, кажется, тоже. Но никакого, ни малейшего – на отрывистое «Всё кончено». Это как взрыв, которого Микки ждёт который день, хотя та же самая чуйка и подсказывает: не он. Будет хуже. В миллионы и миллиарды раз хуже, до искр перед глазами и растоптанных ошмётков жизни под ногами.       Он боится потерять Йена так сильно, что страх перед Терри отходит на второй план.       — Я грёбаный гей, – признаётся он на весь бар, и адреналин бьёт под дых – вперемешку со страхом, что Йен всё-таки уйдёт.       Не уходит.       Он дерётся вместе с ним, мудохая Терри с такой яростью, какой нет, кажется, даже в Микки. Сначала только Терри, а потом и каждого его дружка, что попадает под руку. А после драки накидывает Микки на плечи куртку, обнимает и целует в макушку.       Микки наконец-то обнимает его в ответ, наплевав на всех вокруг, теперь-то уж точно похер, и утыкается носом в шею, как и хотел. Йен шепчет ему в затылок какие-то очередные «Извини, я не подумал», но Микки не слушает. Он хочет не думать, а просто насладиться тихим моментом.       Говорят, перед взрывом всё всегда замирает.       

* * *

      Реальность вокруг разрывается с силой, которой Микки не ожидал. Он был готов, каждую ебучую секунду был готов, но не к такому.       Микки слишком хорошо помнит, как вечность назад Йен прибежал к нему домой в панике, когда объявилась его мать. И он тем вечером засаживал с такой силой, что Микки ужинал стоя, а спал на животе. Ему тогда впервые стало жаль Йена, впервые захотелось защитить: родители Микки никогда не были идеальны, но он никогда и не сбегал из дома в таком ужасе. Бояться, что отец изобьёт, – это одно, а вот бояться даже увидеть мать – совсем другое.       В момент, когда Фиона объясняет Микки, почему Йен второй день не встаёт с кровати, он ненавидит их мать так сильно, как никогда не ненавидел Терри. А ещё в голове мелькает малодушная мысль, почему именно Йен должен был унаследовать от неё эту долбаную биполярку, когда в семье Галлагеров есть ещё пять детей. У мелкого, который беззвучный, даже изменений бы никто не заметил, а чёртов старший получил бы по заслугам за то, что Мэнди почти каждый вечер рыдает за запертой дверью ванной.       Сдать Йена в психушку он не позволяет. Выставляет Галлагеров из дома, допивает пиво и выкуривает три сигареты. Руки дрожат, будто он нарк со стажем, и его ломает, горло передавило цепью так, что дышать невозможно, а глаза печёт.       Йен останется здесь. С ним.       Смяв пустую сигаретную пачку, он уходит в комнату и закрывает за собой дверь. Йен лежит в той же позе, в которой они оставили его десять минут назад. Микки пытается тихо вздохнуть, но вместо этого судорожно всхлипывает и зажимает рот и нос ладонью. Стоит пару минут, больше всего на свете боясь услышать: «Оставь меня в покое».       Не слышит.       Он осторожно опускается на кровать и ложится позади Йена. Обнимает за плечо, прижимается лбом к затылку и закрывает глаза. Микки понятия не имеет, что такое биполярка и почему она проявляется: просто надеется, что у Йена она проявилась именно сейчас не из-за Микки. Не из-за свадьбы, не из-за Ева, не из-за того, что так долго приходилось ныкаться по углам.       Йен дышит тихо-тихо, едва слышно, а Микки зажмуривается что есть сил, лишь бы не дать слезам пролиться. Он вытащит его из этого состояния, и всё наладится. Завтра станет лучше: Йен снова подорвётся на рассвете, заберёт из дома кроссы и обежит весь Саус-сайд, а потом испечёт панкейков к завтраку.       Или нет, решает Микки. Он сам встанет, когда Йен уйдёт бегать, и приготовит завтрак. Йен же не Супермен, чтобы всё успеть.       Завтра станет лучше.