Цветы лучше пуль

Ты стих, который не прочитать. Непереводимая слова суть. Рана, которую без толку зашивать. Имя, которое я не произнесу.

      Здесь так ярко сияют звёзды, что грех не поглазеть на них в безоблачную ночь. Когда стемнеет, всё притихнет: и природа, и люди с обеих сторон баррикад — всё, чтобы насладиться завораживающим блеском на иссиня-чёрном небосводе.       Укутавшись в шинель Соболева, Полина лежит на груди Николая, проводя пальцем по контуру швов его одежды и вдыхая терпкий аромат табака и земли. Так пахнет тревога и страх. Так же пахнет и он. Каждый раз, каждый чёртов раз, как он уходит в сторону фронтовых позиций или на задание повышенной сложности, Полина чувствует, как в груди разбивается с оглушительным звоном хрустальный купол, защищающий (скорее - калечащий) сердце молодой медсестры. С каждым возвращением любимого ей приходится метафорично вытаскивать осколки и ставить новый купол, олицетворяющий счастливые минуты. Минуты, проведённые вместе.       Сейчас, когда над ухом не раздаются взрывы и выстрелы, когда слух щекочут приглушенные звуки природы, когда рядом находится стена, способная защитить, на душе спокойно. Хрустальный купол твердеет, обретает большую толщину стенок.       — Коль, что будет дальше? — вдруг спрашивает Полина о том, что пришло ей в голову, заглядывая в глаза своего парня.       «Глупый вопрос, как всегда», — думает девушка, но совершенно не стыдится. С Колей ей никогда не стыдно за свою наивность или глупость. Просто она может подумать о чём-то и сразу об этом сказать вслух. В ответ получит либо серьёзный ответ, либо смех, улыбку и шуточный ответ.       Соболев тяжело вздыхает, устремляя взгляд в тёмное ночное небо.       — Не знаю. Да и как можно знать наверняка. Вот что делать, это вопрос хороший.       — То есть? — нахмурив брови, уточняет Полина. — Что же можно ещё делать? Оставаться человеком, несмотря ни на что.       Поняв, что любимая не уловила сути, Соболев лишь использует их клише:       — И любить?       — И любить.       Где-то минуту Николай просто молчит, редко и громко выдыхает, прижимая к себе её ближе. Тёплая, медленно вздымающаяся грудная клетка девушки словно обрамлена не рёбрами, а хрупкими ветвями ивы. Да и вообще, она вся такая маленькая, тоненькая, совершенно наивная и невинная. Девочка с большими глазами изумрудного цвета.       — Может, ну это всё нафиг? — Он резко садится, оставив её лежать и смотреть на звёзды. — Махнём куда-нибудь, где тепло и хорошо.       Полина улыбается. Коля ведёт себя как ребёнок. Это её, конечно, радует (ведь он остался человечным, простым и душевным), но такое заявление для старшего лейтенанта на фронте, во время войны — непозволительная роскошь. Тем более исполнение такой «мечты».       — И тебя не будет мучить совесть? — улыбается Полина, сильнее запахивая свободно лежащую на плечах шинель.       — Будет, конечно. Но так хочется спокойствия, а не этого… — Он специально пропускает сильное словцо, чтобы она не ругалась.       Полина только качает головой и придвигается к Коле ближе, обнимая его со спины и упираясь носом в чужой позвоночник. Ровное дыхание щекочет кожу, но в голове у парня ни одной мысли о том, чтобы это прекратилось.       — Потерпи, — наконец говорит Полина, — я думаю, это ненадолго. А дальше — посмотрим.       Улыбнувшись, Соболев целует свою девочку и уходит заступать на дежурство, совершенно позабыв о шинели.       «Точно как ребёнок», — думает Полина и идёт его догонять.

***

      В последнее время Юлик старается не пересекаться лишний раз с младшим лейтенантом Тушенцовым, но именно сегодня, рано утром, защемило сердце от одной только мысли: «Руслану с каждым днём всё хуже и хуже». Он вспомнил, как с каждым днём увеличиваются его мешки и синяки под глазами, бледнеет и сереет его кожа, тускнеют его глаза, увеличивается количество выкуренных им сигарет и дрожь его кончиков пальцев.       Юлик старается не общаться с Русланом, но всё равно за ним наблюдает. Парадоксально.       Тушенцов всегда наплевательски относился и продолжает относиться к своему здоровью. Война не поменяла его отношение. Ничто, видимо, уже этого не сделает. Сколько раз его вытаскивали с того света, сколько раз он вслух клялся больше ничего подобного не вытворять и никуда не влипать — столько же раз он за спиной держал скрещенные пальцы. Почему? Потому что ему было «пофиг». Больше чем «пофиг».       Юлик об этом прекрасно знает и только сейчас осознает, что готов поломать скрещенные за спиной пальцы и оберегать здоровье одного из самых сильных солдат во взводе. Потому что они друзья. Конечно, тот поцелуй ничего не поменял. Совершенно ничего. Они так и продолжают быть друзьями. Только на расстоянии вытянутой руки. Или согнутой руки (там уж как пойдёт, на самом деле).       Встретив младшего лейтенанта около землянки, сержант решается с ним поговорить спустя несколько дней практически молчания. И ничего умнее не придумывает, как спросить:       — Ты как?       Кажется, вовремя. Руслан роняет что-то громкое и железное и, хватаясь за ногу, падает на землю. Машинально Юлик подается вперёд, чтобы помочь, и крепко хватает Тушенцова за локоть, придерживая со спины.       — Всё в порядке, — спустя несколько секунд Руслан переводит дыхание и отвечает. — Не переживай за меня.       И отстраняется. Не наступая сильно на больную ногу, он собирает маленькие лопаты, высыпавшиеся из мешка и наделавшие столько шума, что у Юлика перехватило дыхание, и медленно уходит в сторону.       — Бля, да как я могу не переживать?! — кричит Юлик в спину, не слыша своего голоса.       Тушенцов быстро оказывается рядом, чуть ли не касаясь носом носа кричащего и дыша ему в губы, смотрит с такой агрессией и болью, что Юлик, растерянный и сбитый с толку, таращится во все глаза. Его застали врасплох, оказались слишком близко, в зоне личного пространства, больно схватили за ткань гимнастёрки.       — Не ори, — хрипит почти неслышно Руслан. — А будешь выёбываться, возьму и поменяюсь с Соболевым. Отдам ему, может, тогда будешь лучше себя вести.       Также быстро Руслан отстраняется и уходит, оставив после себя только хриплый голос, въевшийся в уши, тёплое рваное дыхание, запах палёной кожи и… страх. Страх того, что всё слишком быстро изменилось.       «Это точно не дружба, — думает Юлик. — Точно не с его стороны. Точно не с моей».

***

      Сержант Неред неуютно себя чувствует в землянке лейтенантов. Тем более, находясь тут, в одиночестве, можно оказаться в любой неудобной ситуации. Выбирайте, какая степень неловкости вам нравится больше? Пятнадцать процентов? Шестьдесят? Может, всё сто?       — Что ты здесь делаешь?       Кашин с максимальным возмущением вздыхает и упирается взглядом в свою подопечную. Он явно недоволен её присутствием.       — Просто... сижу?       Лиза недоумевает. Что на этот раз она ему сделала? Просто сидит в землянке, ждёт Руслана, который попросил прийти на разговор.       Лизу уже давно беспокоит Руслан и его поведение. Кажется, он гаснет на глазах, увядает, силы покидают его постепенно, словно кто-то высасывает из него энергию. Юлик тоже не в самом лучшем расположении духа. Всегда весёлый и дружелюбный парень забился в угол, замкнулся в себе. Даже с Тушенцовым особо не общается. Что же на них нашло? Вдруг случилось что-то серьёзное? Вдруг нужно вмешательство? А если это всё испортит?       — О чём задумалась?       А теперь Лиза думает только о том, что у тебя не получается снять градус напряжения и ты не умеешь завязывать разговор. Совершенно.       — Да так, хуйня.       Лиза не шевелится, а в голове, конечно, уже материт во всю Тушенцова, но не двигается с места.       — А Вы?       Кашин только отмахивается, не желая продолжать эту затею. Что-что, а поддерживать разговор - явно не его призвание.       — Я никуда не уйду, пока не скажете, — решает взять (зачем-то) «угрозами» Лиза.       Лиза, глупенькая девочка, пытается сейчас из ничего сделать смешное. С Кашиным-то? Смешное? Серьёзно? Кашин подавляет смешок и выходит из землянки. А Лиза решает показать свой характер. (НАХРЕНА?!)       Проходит, минимум, минут пять, прежде чем вернулся «рыжий мученик» (Лиза думала, что именно так звал себя лейтенант Кашин в своих мыслях). Сержант Неред с ровной спиной, не шелохнувшись, сидит и ждёт.       — Повыёбываться решила. Зачем?       От Лизы ни звука. В голове звенит и жужжит от перенапряжения, лицо скоро начнёт синеть от натуги, но упрямство — второе имя Лизы. Первое — тупость.       — Ну, удачи, Неред, но на ночь тебе придется всё-таки приковылять в свою землянку.       Это никак не влияет на синеющего сержанта, а лейтенант скоро начнёт багроветь от злости.       — Это глупое ребячество не из-за чего.       В отместку Лиза выдаёт одну из самых глупых вещей в своей жизни: задает личный вопрос начинающему беситься Кашину.       — Почему Вы пошли воевать?       «Вот Лиза тупая, — думают оба в землянке и практически нервно ржут в своих мыслях. — Такой абсурд!»       — Вокруг одни ебуны. Конец ахуительной истории. Расходимся.       Тут Лиза понимает, что просто так из Кашина не выбить что-то серьёзное. Поэтому в её «светлую» голову приходит идея разозлить, взять на слабо, сделать максимально раздражающий тон. А там - будь что будет.       — Не уж то заставили?       Едкий грубый вопрос, на грани с жёсткой усмешкой срывается с губ. В момент Кашин меняется в лице: напускное спокойствие слетает на нет, багрянец растекается по коже лица, брови летят к переносице, глаза прищуриваются, а рот готов материть всё, на чём свет стоит, и Лизу вместе с ним. А она демонстративно затыкает уши. И это помогает! Ребячество, точно ребячество, но помогает. Кашин закатывает глаза, выпустив пар из ушей (практически буквально). Он уже и не понимает, почему не пытается сопротивляться ей. Он не хочет отдать её под трибунал или сослать в Сибирь. Он не хочет её придушить голыми руками или жестко постебаться над ней. Ему на это всё равно. В груди разливается волна негодования и боли, захлестывая и утягивая с головой туда, откуда дорога обратно одна — крик о помощи.       — Когда я шел на войну, я думал, я буду доблестным солдатом... героем... Смотри, Неред, что делает война с такими, как мы. Смотри!       Он снимает перчатки, освобождает от бинта левую руку и тычет ею практически в лицо Лизе.       Истерзанная нитью шрамов и ожогов кисть смотрится как ненастоящая, словно на неё наложили неправдоподобный грим. Нет ни живого места, ни маленького кусочка обычной кожи. Вся в буграх, шероховатостях, порезах и сухих трещинах. Уродливый узор сползает под рукав плотно прилегающей куртки.       Лиза застывает на пару секунд и долго пребывает в шоке от увиденного. В голове стучится одна мысль, одно слово: «Пиздец».       — Ты уверен, что сможешь защитить тех, кого любишь, а смерть, блять, ржёт тебе в лицо и творит то, о чём бы ты никогда в жизни не подумал!       Лиза впервые видела его таким. В глазах лейтенанта Кашина словно что-то поменялось. Он говорил с такой ненавистью, с какой мог бы сказать только человек в настоящей ярости. Раньше в его глазах была «не такая» ярость. Она была холодная, отстранённая, расчётливая. Сейчас это пламя, огонь, бушующий и трещащий от напряжения пожар! Теперь он - Человек, готовый отомстить за то, что не высказано вслух. Всегда серьёзно настроенный парень, скрывающий более или менее положительные эмоции (да и сильные эмоции в принципе), теперь просто орал на свою подопечную, показывая ужасающую правду. Новая сторона медали под названием «война» слишком очевидна, но всё равно шокирующая.       — Брысь отсюда, — рявкает Кашин, наматывая бинт на руку и надевая перчатку.       Лиза быстро поднимается и уходит, позабыв о данном Руслану обещании. Она оставила после себя только звук шуршащего брезента, с которого встала.       Кашин и забыл, что Лиза — не новичок на войне. Она и сама убивала, и получила ранение, и потеряла всех близких ей людей, и была в плену. Личное горе всегда застилает глаза.       Снаружи девушка замечает, что все вокруг начинают суетиться. Несколько человек наспех заряжают автоматы, кто-то уже разбегается на позиции, медсёстры изредка путаются под ногами. А над головой слышен рёв самолётов.       — Что тупишь, Неред, давай живее, живее! — кричит ей Тушенцов, сунув в руки винтовку. — Кашин тебя разорвёт, если ты на позиции не появишься сейчас же!       — Если я его ещё увижу, то сама порву!       Лиза кричит, что есть мочи сквозь рёв моторов. Лиза ненавидит себя за то, что проявила слабость по отношению к грубияну-начальнику, даже если это было в мыслях и ни во что не вылилось. И снова она переживает. Про себя, не подавая внешне вида, но переживает за него.       «Ёб твою мать, Кашин, ты меня уже в моей же голове заебал!» — думает Лиза с такой яростью, что она могла бы силой мысли взрывать врагам черепушки.       Оказавшись на позиции, Лиза вжимается в земляную стену, ожидая чего-нибудь. За спиной было поле, за полем — враг, а в груди тарабанящее со сверхскоростью сердце. С первого сражения она понимала, что такое смерть, что такое убийство. Много мыслей во время боя нет. Осознание всего приходит запоздало, но приходит. И оно поражает.       Первые разрывы гранат режут слух, отголосками разбегаясь в груди. Сердце, словно маленький резвый мотор, стучит всё быстрее с каждой новой волной, волнуясь в такт звукам вокруг.       А Лизе становится страшно. Стоит ей подумать, что сейчас произойдёт что-то непоправимое, чья-то смерть, она сильнее вжимается в землю. Почему она подумала об этом только сейчас? Почему в другие сражения её сознание не посещало это чувство, эта мысль?       Закрывая глаза, она представляет мирную жизнь. Каждый раз. Смех, веселье, задор, счастье, беспечность — всё это было, кажется, так давно.       Она нервно смеётся. Как же. Мирная жизнь, счастье, смех — всё это такая роскошь, что становится ещё смешнее. Правда стучится в голове отголосками здравых мыслей: «Открывай глаза! Или тебя нахер убьёт!» Подчинившись здравому смыслу и открыв глаза, она видит перед собой Кашина, со страхом смотрящего на неё.       — Что ты здесь делаешь?! — орёт он, тряся её за плечи.       — Я на позиции, товарищ лейтенант, — хмурится Лиза, дёргается и пытается оттолкнуть Кашина, но тот даже не колеблется.       — Ты дура ёбнутая, мы отошли дальше! Если мы тут останемся, через две минуты станем трупами. А для этого, блять, ещё как бы рано.       Лиза не может понять, что происходит. Самое странное, что происходило когда-либо, происходит именно сейчас. Смысл слов не доходит до разума, его словно укутали в шуршащую обёртку. Рябь в глазах размывает чёткость картинки.       — Блять, Неред, ты реально ёбнутая?!       — Да ты заебал, сам ты ёбнутый, придурок!       Кашин хватает Лизу за руку и тащит назад, как можно аккуратнее, прижимая девушку к земле. Не хватало только сейчас откинуться тут как последние лохи. Снаряды разрываются уже совсем близко, от чего у Кашина лопается барабанная перепонка. Кровь липкой струей стекает по уху, шее, заползает под плотный воротник.       — У тебя кровь! — орёт во весь голос испуганная Лиза, случайно касаясь его шеи холодными бледными пальцами.       — Не сейчас.       Он отмахивается, перехватив её вторую руку и протолкнув Лизу вперёд себя. Ползком, медленно, но верно, они приближаются к лесу, чтобы скрыться в нём. Над головами начинают свистеть пули, скрежет танков отчетливее слышен.       Взрыв.       Кашин в последний момент закрывает собой Лизу, и их засыпает землёй, оглушив волной разорвавшегося снаряда.