Оголенные нервы

бранной прозой захочешь отправить действительность лесом, но умчатся туда навсегда невесомые нимфы. в твой семнадцатый год твои мысли прибавят все в весе, да настолько, что перестанут вмещаться в рифмы. ты столкнёшься нос к носу с реальным понятием правды, и едва ли тебе его горечь придется по вкусу, а его приказные ветвления "нужно" и "надо", ты стократно на дню пожелаешь выбрасывать в мусор. но тебе не позволят. тебя не напрасно ковали, аж с момента зачатия предки, ты новая гайка социальной машины. лишь гайка, не руль не педали. ты печально припомнишь, как звал себя некогда чайкой. ты припомнишь Рембо, что в семнадцать хвалил несерьезность, и за это захочешь ругать его страшно и громко, но припомнив и то, отчего он чуть позже отрекся, ты за общее ваше страдание высушишь стопку. в твой семнадцатый год ты захочешь впервые убиться, чтобы всплыть над материей и разглядеть в сторонке той спирали, что миром зовется, круги-вереницы, непрерывно ведущие вниз к слепоокой воронке. ты рассмотришь, узнаешь получше, но не удивишься, потому что ты в давнем знакомстве с понятием правды. этот мир, где "так надо и нужно" – закон вечной жизни, чем-то с адом сравним из трилогии Ветхого Данте. вот тогда твоя злость разольется, как в берег цунами, ты молчавшему рту наконец-то пожалуешь волю: "Почему обращаются люди в тебе табунами меркантильных овец и живут по бесменным шаблонам? Почему должен грызть тот гранит я, что мне не по вкусу? Почему жалкий тест заклеймит меня номером сорта? Приплыву я маршрутом другим, ты закроешь все порты. А пойду не по кругу безжалостно выбросишь в мусор". и достигнув критической точки безумия, плюнешь в ту дыру, где такие, как ты, голоса потеряли. но теперь бесполезно кричать, твой плевок – ничего лишь. мир не слышит упрека того, кто ушел из спирали. В твой семнадцатый год ты захочешь убиться впервые, Чтоб в начале борьбы обмотать белым савваном ружья. Я прошу тебя, друг, не обматывай этим же выю. Помолчи, успокойся и просто вдохни поглубже.