Моя Элис

      Увидев глаза Эрвина, Уильямс подавилась восставшими воспоминаниями. Первородный инстинкт из глубокого детства заставил сомкнуть губы и подавлять всю себя, лишь бы не выдать жизнь.       Теперь, когда прошлое вернулось, она отчётливо помнила о последствиях подобного взгляда. Помнила, как мама наказывала Беверли, попавшую под горячую руку.       Боль и отвращение к матери нахлынули на Элис. Но их тут же перебило пульсирующее осознание, что всё это время Джим Ониган выдавал себя за другого. А Эрвин, получается…       Хотел помочь?       Но, кажется, сама вселенная (если, конечно, имеет стеклянные глаза) была против диалога с человеком-угрозой, который только что криво усмехнулся своим мыслям. Появилось ощущение, будто алкоголь оголил его напряжённые нервы, и Элис очень не хотелось испытать на себе высоковольтный удар. От беспомощности и жуткой злости она съёжилась в кресле.       Видимо, отклика хватило – Айсли удовлетворённо кивнул и вновь выжал сцепление.       Элис чёрт знает сколько смотрела в окно, пока в душе происходило то, что, оказывается, происходило уже тысячи раз. Она хоронила чувства глубоко внутри, безжалостно давя эмоции и желание прямо сейчас заорать на Угрозу, выплюнуть на него свой гнев и…       …поговорить?       Стало до боли обидно. В такой важный момент рядом не было никого тёплого, заботливого и любящего. Только надранный в стельку, ледяной, чёрт знает что удумавший Угроза. Из-за которого Элис в очередной раз приходится сдерживаться; из-за которого машина пропахла спиртом; из-за которого в растрёпанную голову вернулись воспоминания.       Горло сдавили ком слёз и невыполнимое желание закутаться в Эрвина Айсли как тогда, в душе, когда он позволил себе объятия. Безопасно и невероятно тепло.       И тогда не будет так мучительно от мысли, кто такой Джим Ониган на самом деле, и от бесконечной вереницы теорий, почему после их встречи воспоминания обрываются.       Наскоро вытерев слезу, Уильямс постаралась взять себя в руки. Благодаря психике, отчаянно пытающейся нивелировать выброс одних гормонов выбросом других, сделать это было немного легче.       Самое важное сейчас — трезвость водителя или, вернее, её отсутствие. Если они «бегут» от закона, от Шина Хануко, нужно делать это с чистым рассудком, иначе…       В этот момент машина притормозила посередине улицы. На удивление, плавно. В ранних сумерках, опустившихся на город, Элис не сразу поняла, куда они приехали. — Мне надо кое-что забрать прежде, чем мы сможем двигаться дальше, — сказал стеклоглазый мужчина. Он всё ещё был пьян, но голос звучал крайне уверенно.       Тут же догадавшись о месте прибытия, Уильямс робко кивнула. — Подожди меня в машине.       Не рассчитав силу, полицейский (уже бывший?) закрыл за собой дверь с громким хлопком. Девушка сморщилась: ей крайне трудно было оставаться наедине с новыми знаниями о своей жизни, так ещё и выполнять приказ на бездействие. Что такое могло остаться в квартире, из-за чего стоило прервать побег? Слишком опрометчиво для Эрвина Айсли. Да и с какой стати?       Кивок, повлёкший за собой побег от Шина Хануко, поставил Элис-Джейн Уильямс рядом с Угрозой. Сейчас они напарники, а не жертва и маньяк. И её право — пойти следом. Пришлось выдохнуть, чтобы приглушить инстинкт самосохранения.       Она просто хочет проследовать за просто пьяным в стельку Эрвином Айсли просто в его дом. Чтобы?..       Отмахнувшись от сильного желания крикнуть ему вдогонку, что всё вспомнила, Элис тихо вылезла из машины и осмотрела знакомое здание. Оно почему-то не волновало, в отличие от мужчины, только что нашедшего ключи и принявшегося открывать замок.       Делать это одной рукой ему было не очень удобно, но зато оказалось выгодно для девушки. Справившись с глупым механизмом, мужчина с силой дёрнул дверь, и та раскрылась нараспашку.       Когда он уже оказался в подъезде, Уильямс ловко пробежалась от машины и успела схватиться за ручку. Подождав, пока мужчина поднимется на пролёт, она тоже пошла по ступеням, про себя думая, что хоть они и «напарники», ей стоит быть осторожной.       Олимпийка и спортивные штаны, предоставленные Джимом Ониганом, к её облегчению, почти не шуршали.       Айсли лишь прикрыл за собой дверь квартиры, как и заклинала его пьяный разум Элис, когда ещё шла по лестнице. Она заглянула внутрь, и по телу пробежали мурашки: снова эта холодная прихожая, из которой она думала, никогда не выйдет. Вспомнился и Джим Ониган, пророчащий спасение из-за стены.       Чёрт его подери.       Листы бумаги и какие-то вещи: статуэтки, книги, даже одежда, валялись на полу. Элис решила, что хозяин квартиры не успел бы устроить такой беспорядок сейчас, и насторожилась. Не похоже на Эрвина Айсли.       С другого конца коридора доносились копошение и бормотание. Следователь был в своей комнате, которую девушке так и не довелось увидеть, пока она «гостила» тут. На носочках обходя хлам, Элис направилась в сторону звуков, оставляя без внимания остальные двери.       Три долбанные ступеньки перед комнатой взъерошили воспоминания о том, что вытворял мужчина, похитив её и удерживая в заточении. В голове снова раздался вопрос «Зачем?». Так странно — похищать человека, а потом пытаться помочь ему. Может, она просто ещё не всё вспомнила, и Эрвин Айсли на самом деле всё-таки злодей?       Мысли перебил страх. Тогда ей нельзя было заходить сюда: мужчина закрывал комнату на ключ, когда не находился в ней. За дверью могло быть что угодно. Вдруг он убьёт её, если заметит присутствие…       Элис выругалась про себя.       Тогда не было разговоров о детстве Эрвина Айсли, когда он окровавленный лежал на заднем сидении автомобиля; тогда не было спасения от какой-то банды в тёмных переулках; тогда не было побега от Шина Хануко.       Собрав мужество в кулак и готовясь едва ли не к трону из людских костей, Элис украдкой подсмотрела, что происходит в таинственной комнате.       Та предстала тёмным суровым кабинетом с единственным уютным местом — диваном, «прилипшим» к стене. Элис узрела ещё больший, чем в коридоре, хаос из бумаг и вещей, рабочий стол и пару выпотрошенных комодов.       Между которыми, бубня себе под нос, металась, облачённая в чёрное пальто большая фигура с низким хвостом. Словно не могла что-то отыскать. То ли от алкогольного опьянения, то ли…       Хоть ни одного костяного трона в кабинете не было, по коже пробежал холодок.       Кто-то переворошил всё в доме Айсли?       Гобеленовые шторы тяжело нависали сверху, создавая мрачную и гнетущую атмосферу. Захотелось сорвать их к чертям, и помочь Эрвину Айсли найти то, что ему нужно. Найти и бежать.       Но Элис не сдвинулась с места. Страх перед непредсказуемым человеком, которого сейчас очень хотелось спасти, мешал ей. Настолько, что она решила переждать.       Что он ищет в своём доме, но не может найти? Кто-то, кто был здесь, забрал это?       Тихо вздохнув, всё так же, на носочках, девушка спустилась с трёхступенчатой лестницы и двинулась в сторону комнаты, которую Эрвин Айсли любезно выделил ей тогда.       Она умело проигнорировала серую ванную и сразу встала в проходе напротив. Знакомая неуютная атмосфера: опрокинутый шкаф, заколоченные окна, ведро и… вызывающая неоднозначные чувства двухспальная кровать, на которой Элис однажды проснулась в горячих объятиях.       Ей не хотелось тут задерживаться. Обведя взглядом несветлое помещение ещё раз, она уже сделала мягкий шаг прочь, но взгляд зацепился за тёмное пятно на оконных досках. Элис всмотрелась. Там была какая-то карточка, прибитая гвоздём.       Любопытство повело Уильямс. С сокращением дистанции, она всё чётче видела человека на фото — молодую девушку в простом светлом платье, которая улыбалась ей.       Когда черты лица незнакомки, неуложенные волосы и разрез глаз стали совершенно чётко различимы, зрачки приблизившейся Элис задрожали. С чёрно-белого листка бумаги, прибитого к доскам, смотрела незнакомка, до боли напоминающая её саму.       Элис прикоснулась подушечками пальцев к своему лицу.       Нетрудно было заметить потёртые края фотокарточки и общее качество. Её сделали на старую плёночную камеру, если верить знакомому острому почерку в углу — двадцать три года назад.       И висит она здесь, в комнате, которую Эрвин Айсли отвёл похожей, будто срисованной девушке с той, что изображена на снимке; той, кого похитил из-за этой схожести.       Напротив даты, как током, ударили буквы.       Мама.       Элис почувствовала себя так, будто на неё свалился булыжник и размозжил голову, раскидав по стенкам сознание.       Только что с жутким треском развоплотились вопросы, висевшие без ответа столь долгое время. Стало ясно, почему Айсли неравнодушен к Уильямс с первого взгляда, некоторые его действия и странности в её сторону стали так же понятны, как и желание помочь…       В памяти всплыл рассказ Онигана о смерти матери Эрвина и его уверенности в том, что отец причастен к этому. Своим появлением в его жизни она вспорола старую рану, которую он попытался залечить как умел.       Погружённая в свои мысли, Элис не обратила внимания на появившегося в комнате мужчину. Своё присутствие он выдал сам, когда опёрся плечом на дверной косяк, из-за чего тот неприятно скрипнул.       Никак не выдав испуг, девушка обратилась взглядом к мужчине. Его точёное лицо тоже выражало абсолютное спокойствие. На секунду даже показалось, что он трезв. — Красивая, — решив начать, бросила осторожный взгляд в сторону фотографии Элис. Трудно было понять настроение человека напротив. — Да. Как и ты, — оттолкнувшись от косяка, Айсли сделал несколько шагов вперёд.       По движениям тела Уильямс заметила, что он чуть более трезв, нежели полчаса назад. И чем ближе мужчина подходил, тем лучше у девушки получалось рассмотреть его глаза, не стеклянные, а глубокие и всепонимающие.       Он перевёл взгляд на фотографию, затем вернул на копию перед собой. — Моя мать.       Девушка кивнула, забыв, как применять голос. Все чувства, когда-либо испытанные к Эрвину Айсли, сейчас смешались в одно целое и претили извлекать даже междометия. А он, будто готовясь к этому разговору, пронзительно, насколько это могло получиться у нетрезвого, всмотрелся в юное лицо. — У них с отцом была великая любовь, как он рассказывал. Курт уговорил её переехать в тот самый дом сразу после свадьбы. Потом родился я. — Ваша мама знала, чем занимается её муж? — Элис стало до жути любопытно. Сейчас она была близка к тайне семьи Айсли как никогда. — Не уверен, что с самого начала, потом — да, — погрузившись в воспоминания, Эрвин опустил взгляд. — Но, как ни странно, захотела уйти не поэтому. Его контрабандистская деятельность повлекла за собой манию преследования. И именно из-за неё у них начался разлад.       Девушка всё ещё чувствовала себя размозжённой булыжником, только теперь так, будто рядом с месивом из её мозгов присел Эрвин Айсли и начал рассказывать о происхождении этого самого булыжника. — Я много думал, собирал по обрывкам детские воспоминания. Отец постоянно боялся, что за ним придут, и, как я потом понял, устраивал походы со мной, когда информаторы доносили ему о возможном налёте. Мы брали сендвичи, палатку и уходили в лес, оставляя маму дома.       С каждым новым словом густая сакральность окутывала этих двоих. — Второй этаж, откуда мы с тобой прыгали — тюрьма, созданная Куртом для мамы, — Уильямс забрала ртом воздух в то время, как Айсли выдохнул. — Она жила на втором этаже за замками, без света и с едой по расписанию.       В этот миг стало ясно, как им удалось сбежать из дома, когда приехал Джим Ониган. Эрвин пробил ногой прогнившие доски, которыми заколотил окно его отец. Элис на секунду обернулась: вот почему окно за спиной тоже…       Она вспомнила рисунки на лестнице в старом доме. Маленький мальчик, превратившийся в мужчину с щетиной и перегаром, играл возле мамы, которая вынуждена была существовать взаперти. Стало больно. — Когда мне было три или четыре, мама потребовала у отца отвезти нас с ней в город. Я не до конца понимал, что такое этот «город» и зачем туда ехать, но сейчас уверен: она хотела расстаться с Куртом и забрать меня с собой, — мужчина говорил спокойно, а в Элис с невероятной скоростью разрасталось желание взять его за руку. — При мне он мягко сказал ей, что отвезёт нас на следующее утро, но, когда я проснулся, мать вела себя странно, и мы никуда не поехали. Потом он стал запирать её на втором этаже во время наших походов, спустя время забил окно досками в её комнате, и в конечном счёте я мог видеть её раз в неделю, когда отец разрешал нам.       Дрожащие пальцы девушки трогали друг друга, пока она слушала, затаив дыхание, историю самого загадочного человека в её жизни. — Держа её, будто узницу, он делал всё, что угодно, — точёное мужское лицо исказилось в гримасе боли. — Мой отец — моральный урод, который истязал того, кого, как он говорил, любил больше жизни. — Вы понимали, что происходит? — чувствуя, как сознание собирается обратно в черепную коробку, Элис выдавила из себя вопрос, и болезненный взгляд бледнолицего следователя обратился к ней. — Нет, — едва разомкнув губы, сказал он. — И я виню себя за это. Ведь я мог бы сбежать и рассказать кому-то, привести полицию. Она осталась бы жива. — Эрвин, — твёрдо назвав его по имени и действуя опираясь лишь на чувства, девушка схватила большую ладонь обеими своими. — Вы не виноваты.       На долгий миг повисла тишина. Два человека смотрели друг другу в глаза: почти не пьяные — у мужчины и дрожащие — у девушки, выражая больше, чем довелось за всю историю их отношений. А затем пересохшие губы Эрвина Айсли сказали: — Он убил её. Жестоко и изощрённо. Оставив на несколько лет почти без света, воздуха и любви. Мать увядала, болела, а он настолько боялся за свою шкуру, что даже, когда она перестала есть, не удосужился отвезти её в больницу. Только пичкал какими-то идиотскими лекарствами, абсолютно без толку. А когда она умерла, он вызвал полицию. И они осудили его по статье за непреднамеренное убийство.       Глаза Элис налились слезами. Ей было безумно жаль девушку, так похожую на неё, которой довелось терпеть такие муки, но ещё больше — Эрвина Айсли, потому что незаживающая рана досталась ему.       Его рука, некрепко сжимающая тонкие пальцы, словно выражая благодарность за то, что владелец может говорить открыто, вдруг покинула обитель нежных ладошек. — Я хотел сделать то же с тобой, Элис, — краски на мраморном лице потемнели.       Молния ужаса и боли пробила до костей. Уильямс вспомнила, как он её похитил и запер, разрешая находиться вне своей комнаты, лишь когда был дома.       Ни одного шанса на побег.       Элис прошиб пот. В памяти всплыла яркая картина, как Айсли почти изнасиловал её. Точно как его отец насиловал мать. Она тут же снова почувствовала себя разбитой. Жуткое сочувствие мальчику из дома в лесу столкнулось с сочувствием к себе самой.       Видимо, раз этот разговор состоялся, Эрвин Айсли передумал. Или он всё ещё опасен для неё?.. — Когда я притащил тебя в лес, я думал, ты поможешь мне принять случившееся, — после этих слов Элис вспомнила спавшую ледяную броню, когда они стояли возле лестницы, ведущей на второй этаж.       К маме. — И я помогла?       Эрвин снова прогулялся взглядом от фотографии к девушке, и ей показалось, будто он трезв, как никогда не был. Несмотря на длинное чёрное пальто, рубашку и остальную одежду, он словно стоял перед ней нагой.       Осторожный шаг ей навстречу.       Сердце — переполошенная пташка в клетке.       Приближение приоткрытых пересохших губ.       Пытается разбить крыльями прутья.       Безмолвный вопрос светлых глаз. И такое же безмолвное разрешение карих.       Хруст.       Вкус аккуратно касающихся холодных губ, и следующее за этим невероятное желание, тут же затмившее любые мысли и противоречия.       Прутья гнутся и ломаются под сильными ударами сердца-пташки.       Пальцы мужчины ласково тронули юное лицо, как тут, будто окаченная водой, Элис почувствовала себя ужасно неуютно. Что они пытаются сделать? Она перестала отвечать на поцелуй и собиралась отстраниться, но он не дал ей этого сделать. Сердце остановилось.

***

Она тоже хочет уйти? Оставить. Бросить. — Ну уж нет, — рука, что касалась нежной щеки, рванула к кисти Элис и сжала, заводя за спину и разворачивая её тело.       От резкой боли девушка вскрикнула, а мужчина зарычал прямо возле её уха. Тонкому запястью ни за что не вырваться из его хватки.       Жёстким ударом в подколенную ямку Эрвин уронил девушку на пол и тут же сел сверху, блокируя ноги. Она попыталась помочь себе руками, но следователь прижал их коленями к полу. Так сильно, что Элис взвыла.       Сила была на стороне Эрвина Айсли. И его желание прямо сейчас воспользоваться этой силой лишь росло.       Здоровая рука грубо нырнула под олимпийку и так же грубо пролезла между полом и горячим телом девушки к её груди. Мужчина слышал лишь своё сердцебиение и абсолютно нет — мольбы Элис.       Его рассудок затмила боль от вспоротой раны. Словно у зверя, который не может остановиться рвать на куски человека, прикоснувшегося к ране, чтобы её зашить.       Неаккуратно поласкав сосок и несколько раз сжав грудь, Айсли потянулся к своей ширинке. Затем попытался разделаться с одеждой Элис.       Бьющееся в сопротивлении стройное тело не мешало ему, а вот узлы из шнурков, которые он встретил на её штанах — да.       Эрвин разозлился сильнее. Вечно эта сука царапает свои руки, что-то теребит или трогает. Резким рывком он потянул шнурки из-под Элис, и она снова вскрикнула. Верёвки порвались.       Ощущая этот адреналиновый прилив, он готов был поспорить, что справился бы с ней, даже если бы обе его руки были пострадавшие. Эрекция была настолько сильная, что член натягивал кожу с болью.       И он знал, как эту боль унять.       Захватив обе руки Элис здоровой своей, он приподнялся, спустил и свои, и её брюки и приставил головку к абсолютно не готовой девичьей плоти.       Тебе никуда не деться.       Изо рта Элис вырвался сдавленный крик, когда мужчина вошёл. Потеряв контроль, Эрвин сразу начал быстро двигаться. Не хватало смазки, обоим было больно, но его слишком захлестнуло волной самых ужасных чувств, и абсолютно всё меркло перед утолением потребности, которая состояла не в получении удовольствия, а в процессе.       Процессе губительного насилия.       У Элис не получалось кричать, она напрягала все мышцы тела и всё еще пыталась бороться, даже получилось освободить руку, но Айсли в ловком манёвре снова завладел обеими тонкими кистями и завел их над её головой, окончательно лишая сопротивления. Угрозой, не прямой, а в действии, он навис над ней и яростно двигался, толкая уже смазанный член в жертву своего травмированного разума.       Запах русых волос лишь разъярял его.       До слуха долетали глухие вскрики, будто Элис находилась за несколько стен от него. Но она, нагло желающая отстраниться, бросить, уйти, была тут, прямо под ним.       Слишком похожая на его мать.       Эрвин ощутил подступающий оргазм и зарычал: — Смотри на меня, — Элис тут же, как сумела, повернула к нему лицо.       Что?       В её глазах, даже во мраке комнаты красных и заплаканных, он словно увидел отражение лица, совершенно не похожего на его собственное. Это был не Эрвин Айсли, это был некто, потерявший рассудок, лишившийся человечьего облика.       В миг мужчина осознал происходящее. Горло пересохло. Сердце перестало качать кровь.       Он отпустил руки Элис и тут же вышел из неё.       Мудак.       С яви спала пелена, а звуки плачущей Элис становились всё громче. Мужчина поднялся и опёрся на стену, не в силах стоять.       За долю секунды он возненавидел себя, как никогда до этого. Стыд. Отвращение. Он стал как отец. Голова шла кругом, а в ушах звенело. Тело, которое только что беспрекословно выполняло приказ «терзать», ныло и едва держалось на ногах…       Рядом лежала распластанная Элис, которая никак не могла унять истерику, всхлипывала и дрожала.       Эрвин не мог заставить себя посмотреть на неё.       Он слышал, как через мучительную вечность она всё же поднялась и, кажется, вернула на себя одежду.       В висках пульсировало. Хаос царил в его теле и душе. Хаос, приведший его сюда, заставивший быть как отец… Хаос, за которым он не услышал шаги по лестнице. Из-за которого он до последнего не осознавал, что теперь в квартире их трое.       Осторожно ступая, Шин Хануко прошёл в комнату, направляя пистолет на Эрвина Айсли. — Расскажете, что здесь произошло, или я сам догадаюсь?