Будь моими глазами

Разговор с психиатром помог успокоиться, и, когда Людовика выходила из больницы, она не чувствовала ни страха, ни злости. Фредерик оказался отличным врачом и хорошим человеком. Как и ожидалось, диагноз подтвердился - панические атаки. Мужчина прописал ей лекарства, те же, что она принимала раньше, а это означало полное возвращение к детству. Сначала Дом, в котором близнецы провели первые 12 лет своей жизни, лес, который они считали своей защитой, потом это... Все возвращается, но Людовика, конечно, не придает этому значения. То ли она слишком плохо помнит детали своего детства, то ли наивно не замечает знаки судьбы. Сделав нужные покупки, она возвращается к автомобилю. Несколько минут занимает погрузка стратегического запаса пищи, и девушка садится за руль. Не проходит и минуты, как её начинает трясти из-за воспоминаний о недавно прожитых событиях. Резкие рваные движения за деревьями, большой, но тонкий силуэт... Могло быть падающее дерево. Кстати, о падающих деревьях, Людовика выходит из машины и обходит её кругом. Замечательно, ни одной вмятины! Неужели ее малышка научилась так быстро ездить? Или деревья так медленно падают. Когда она вдавила педаль газа, её память зафиксировала треск. Все это чересчур абсурдно... - Вика! – раздается сзади громкий возглас и быстро приближающиеся шаги. Мгновенно девушка разворачивается и встает в боевую стойку, будто только что ей собрались нанести удар, а не просто обратить на себя внимание. Старые рефлексы, которые давали о себе знать в любой неожиданной ситуации. Будто не замечая сжатых на уровне груди кулаков, к ней подлетает знакомый парень, и девушка мгновенно оказывается в объятиях этого радостного человека, который, к слову, не затрачивал много сил на объятия, но мог запросто раздавить Людовику. - Рольф, - смеется девушка и обнимает его в ответ – Я рада тебя видеть. Что ты делаешь здесь? Я уже надеялась бросить тебя в Осло. - К счастью, все твои попытки провалились, - улыбается писатель, отпустив собеседницу и сделав шаг назад – А если ты подвезёшь меня до вашего городка... как его?.. - Ты едешь к нам в гости! Как это мило с твоей стороны прибыть к нам на новоселье, - с едкой ухмылкой произносит Людовика, надменно приподняв подбородок. - Как это мило с твоей стороны меня на него не пригласить. Так всегда, все сам! – остужает ее писатель, скопировав ее интонацию и выражение лица. Они бы еще препирались, наверное, как маленькие дети, не поделившие игрушку, которая теперь лежала в стороне, а ребята получали удовольствие только от спора. Но времени было в обрез, девушка легко запрыгнув в машину, жестом приглашает друга последовать её примеру. Рольф с долей скептицизма смотрит на дурачества своей подруги и залезает на переднее сидение рядом. Людовика незаметным движением руки включает музыку, и, к немалому удивлению обоих пассажиров, из динамиков доносится упрямое заявление вокалиста OneRebublic: - Everybody loves me! Друзья прыснули со смеху, и важной причиной смеха явились общие воспоминания, а потом, забыв обо всех сегодняшних событиях, какими бы они ни были, принялись подпевать, дурачась и толкая друг друга локтями. В общем, когда они выехали на трассу, настроение оказалось превосходнейшим. Рольф Викенс - один из тех людей, которые умудрились родиться в рубашке, с кистью в одной руке и ноутбуком в другой. Чем бы ни занимался этот красивый молодой человек с мужественными чертами лица, это всегда ему удавалось. Но своим поприщем он выбрал литературу и живопись. Ни заверения отца, что это совсем не прибыльное дело, ни упования матери на его разум, не могли повлиять на бунтарский дух Рольфа. Его часто звали играть в кино или театр, так как его внешность, имевшая немалое сходство с чертами лица известного Джони Деппа (если, конечно, надеть на актера очки в толстой оправе и отрастить волосы, сделав их светло-ячменного цвета) и явный талант, передавшийся через поколение от актрисы-бабушки, являли собой нечто невообразимое. Но Рольф писал и рисовал, и ничто не могло заставить его отказаться от этих занятий. Странно, но ветреному молодому человеку всегда удавалось оставаться на плаву, даже когда самая надежная, кажется, компания отца терпела огромные убытки. Его плот ,или лодку, как будет угодно, никогда не наполняла вода, пол не мог прохудиться, а весла, которые он очень любил терять, всякий раз прибивало прямо к корме. Его игра была проста, пока тонули пароходы, напоминая ему кадры фильма «Титаник». Он на своем маленьком плотике, подобно Гекельберри Фину, плыл вперед, не обращая внимания даже на маячившие в сантиметре от его головы сталактиты или торчащие из глубин штыки сталагмитов, на которые плот мог запросто напороться. Что касается их дружбы с Людовикой, она любит таких людей. Ее всегда невыносимо тянет к противоположностям. Девушке даже бывает завидно, что некоторые люди могут спокойно жить, оставаясь в прекрасном расположении, при этом не подчиняя свою жизнь графику. - Так зачем ты едешь к нам? – как бы между прочим интересуется она, желая все-таки выведать истинную причину их неожиданного столкновения в городе. - Я устроился журналистом в местном журнале, - гордо ответил Рольф, нечаянным жестом смахнув волосы со лба – И как раз в вашем заповеднике обитает предмет моей статьи. - Ты решил писать про оленей! – усмехается девушка, сбавив громкость музыки: если Рольф едет в заповедник изучать что-то, то это никак не может показаться заурядным. - Если бы про оленей! - не сбавляя пыла, продолжает парень – Олени - это, конечно, безумно интересно... Хотя медведь гризли, обитающий на территории леса, думаю, гораздо интереснее. - Что? – искренне удивляется Людовика – Медведь? Они здесь веками не появлялись! - Не появлялись, не появлялись и появились. Я хочу расспросить местных, мало ли что они знают. - Я выросла здесь и никогда не слышала ни про медведей, ни про других кровожадных тварей. Думаю, все это дезинформация для привлечения внимания к заповеднику. - Два трупа и с тобой не согласятся. Вик, ты серьезно думаешь, что заповедник решил добыть себе такую кровавую славу? Многие, кстати, думают, что это какой-нибудь распоясавшийся маньяк-садист. - Надеюсь, Мышонку хватило ума последовать моему совету и остаться Дома, - нервно выдыхает девушка. - Мышонок тоже здесь? – улыбается художник. - Я бы без нее сюда не вернулась, Рольф, ты же знаешь. - Сидела бы в своем Осло и строчила бы исследовательские работы? А потом сдавала бы материал в НИИ и издавала бы книжечки. Кого ты обманываешь? Тебе давно нужно было хоть какое-то событие, а то стухла бы как рыба в бочке. - В Осло, заметь, больше возможностей, чем тут. - Ты найдешь возможности где угодно, иначе бы не переехала сюда. - Это пустой спор, - отмахивается Людовика – Тебя не переубедить. - Согласись, ты просто согнулась под тяжестью моих доводов. - Не надо бахвальства. Я хочу послушать, что говорят местные об этом твоем маньяке. Ты не против? - Это слишком символичный вопрос с твоей стороны. - Будем считать, что это был твой положительный ответ. Приехав в маленький городок, скорее похожий на деревушку, где единственным средством выживания являлся заповедник, ребята обнаружили, что он находится не то, чтобы в заброшенном состоянии, но в каком-то неестественном запустении. Тот город, где каждый человек был неразрывно связан с жизнью леса, работал на некое абстрактное начальство, не ленившееся вовремя платить зарплату. Город, который так хорошо знала Людовика, больше не казался радостным и привлекательным. - Думаешь, все это просто так? Из-за дезинформации? – подначивает Рольф. - Сокращение штатов? – полувопросительно пожимает плечами она – Последнее время в заповеднике мало посетителей. Рольф передергивает плечами и отрывает дверь придорожной таверны, пропуская девушку вперед. Дома в городе не выглядели неопрятно, казалось, что некоторые жители покинули их только вчера, не успев как следует собрать вещи. Таверна и вовсе выглядела совсем живой, ждущей гостей, чтобы принять их в свои объятья, накормить и пригреть уставших путников. Здесь играла тихая, ненавязчивая музыка, несколько человек сидели за столами, пили и ели, коротко переговариваясь между собой, старый бармен, постаревший, казалось, за барной стойкой, демонстративно протирал бокал. Их появление не вызвало у жителей городка никакого интереса, даже подслеповатый бармен не взглянул в сторону хлопнувшей двери. - Риг! Рада тебя видеть! По-моему, ты умрешь на этом месте, прямо в этом фартуке, - заявила Людовика, взобравшись на высокий стул. Рольф невозмутимо устроился рядом. - Ух... Неужели одна из девчонок Воланда снова в наших краях? – удивился старик. - А ты все также не различаешь нас, - усмехается девушка – Ну, кого из нас ты чаще всего просил попридержать свой гонор? - Вик, кто ж тебя не узнает, тем более, слишком уж ты по сторонам таращишься, твоя сестра себе такого не позволяла, - улыбается бармен – А где она, собственно? - В Доме осталась, я пока не рискую часто перевозить ее с места на место. Мы здесь только три дня и Мышонок еще не обжилась, как следует. - Ты никогда ничем не рисковала, девочка, - сурово замечает Риг и выдыхает сочувственно – Тяжело ей, наверное. - Не думаю, что настолько, насколько все вы думаете, - скривившись, Людовика отвернулась. Из них двоих, совсем не Нора была слабой, просто Вик всегда брала на себя ответственность за сестру и не позволяла своей слабости показаться наружу. Ей нужно быть сильной, потому что сестренка должна чувствовать подле себя того, кто сможет защитить её от неприятностей, уверенного в себе героя, который просто не может не преодолеть все трудности. Со временем Людовика выстроила вокруг себя образ непобедимой, не нуждающейся в заботе и сострадании величественной воительницы. А внутри она чувствовала нехватку тепла и ласки. Её слепая сестра всегда была центром всеобщего сострадания, которым была сыта по горло. Никто ведь не видит, как сложно и тем, кто живет рядом со слепым. - Конечно, здесь она будет как зрячая ходить. Память Нору никогда не подводила, - Риг протягивает руку и ободряюще хлопает Людовику по плечу, это все, что он может сделать для нее сейчас. - Это Рольф, он работает в газете и хотел задать тебе несколько вопросов, - кивнув в сторону своего друга, Людовика так и не поворачивается, но полностью обращается в слух. Риг выжидающе взглянул на журналиста, продолжая тем временем протирать хрустальный бокал. - Риг, вы что-нибудь слышали о медведе, убившем в заповеднике двух приезжих? – без предисловий начинает он. Видимо, это было сказано слишком громко, так как почти все люди оборачиваются в сторону барной стойки и с каким-то злым недоумением смотрят на гостей. Бармен, поникнув, ставит бокал на стойку, а полотенце закидывает куда-то в ящик стола. - Медведь? – переспрашивает он, как некоторое время назад Людовика, но с болезненными нотками в тоне – Думаешь, из-за какого-то медведя люди бы побежали прочь от заповедника? Думаешь, медведь способен вырвать двум здоровым работникам позвоночники? Думаешь, медведь похитил троих детей практически из рук их матерей? Мальчишка! Следи за словами. Официальная версия, но это ещё не значит, что в неё нужно верить. Из-за дальнего столика поднимается один из мужчин в замусоленной куртке и старых разношенных джинсах, подходит к стойке, становясь прямо напротив журналиста. - Рольф, да? – обращается он к парню, тот отвечает легким кивком – Я отец одного из ребят, которые пропали без вести 20 дней назад. Напиши в своей гнилой газетенке об этом! Может быть тогда на наши просьбы обратят хоть какое-нибудь внимание. - Прошу прощения, - говорит Рольф, нахмурившись – Я бы хотел разузнать об этом побольше. - Зачем? Если ты собрался помочь нам, то зря теряешь время, - фыркает мужчина. - Вы сами хотите привлечь внимание к своей проблеме. Разве это не идеальный способ? – холодно отзывается Людовика. - Девочка права, Сверр, - поддерживает ее старик-бармен – Возможно, он - наша единственная возможность сделать хоть что-то для них. - Это все пустое, - злится мужчина – Мы ездили в город, обращались в полицию... бесполезно. Отряд мальчишек-кадетов... это все, что они выделили нам, да и те слиняли отсюда после второго рейда по лесу. - Если вы хотите сделать хоть что-то ещё для пропавших детей, если вы не теряете надежду найти их, то вы не упустите шанс, данный вам удачей, - отвечает Рольф, со свойственной ему напористостью. Мужчина тяжело вздыхает и опускается на стул рядом с Людовикой. - Мое имя Сверр. Что вам нужно знать? – брезгливо интересуется он. - Начните с самого начала. Когда все это началось? И что это, собственно? - Что это не знает никто. Мы можем только догадываться, - говорит он. Его голос монотонный, не выделяющий ни одного слова, будто читает текст похоронной речи, продолжает – Около трех месяцев назад два моих хороших друга, Арнт и Эмиль, ушли в глубь заповедника. Они были лесорубами, валили сухие и трухлявые деревья. В этот раз нужно было убрать всего два клена. Они сказали, что справятся сами, а за древесиной потом пришлют кого-нибудь из бригады. Утром, ни взяв с собой никакой техники, кроме пил и «кузовка», на котором они должны были доехать до места, ребята покинули город. Они не вернулись ни вечером, ни утром следующего дня. Мы хотели идти на поиски на следующий день, но Карин, жена Эмиля, очень беспокоилась за него и в итоге мы не стали ждать, а вышли после обеда. Нас было двадцать человек, мы прочесывали весь лес, метр за метром, пока не пришли к месту, где работали ребята... – Сверр, замолкнув, оглядывает всех, кто слушает его, и дает понять, что нашли они совсем не то, что ожидали – Арнт был нанизан на ствол сломанного у основания клена, повсюду была кровь, его лицо изуродовано... Глаза вырваны, из глазниц свисали только тонкие глазные мышцы, нос сломан, рот разодран, а в щеках зияли дыры... последнее, что мы заметили, был валяющийся в трех метрах от тела позвоночник несчастного. Многие из нас не выдержали, их вырвало прямо на землю, пятерых пришлось отправить домой. Но остальные двинулись дальше со слепой надеждой, что Эмиль успел сбежать. Мы прошли еще полкилометра, когда увидели бензопилу, разбитую на части, забрызганные кровью деревья... перевернутый «кузовок», с кровавыми каплями на сидении и кузове... а чуть позже тело Эмиля, со вспоротым животом и разбросанными вокруг внутренностями. Его голова была разрублена на две половины, глаза также удалены и половинки лица изуродованы. Позвоночник лежал подле внутренностей. Мужчина примолк, пока бармен наливал ему стакан воды. Получив его, он одним глотком осушает емкость и продолжает, не глядя на собеседников. - Приезжала полиция. Никакого толку, поразводили руками, завели дело и теперь ведут его у себя в городе. Карин сошла с ума, ее отправили в психбольницу в Осло. Ребят хоронили в закрытых гробах... Прошло совсем немного времени после того случая, но большинство жителей не знало ничего, кроме слухов. Миа решила прогуляться с ребятами в лесу. Среди них был мой сын Йенс... – на щеке Сверра показалась маленькая слезинка, но он грубо стер ее широкой ладонью – Они были хорошими друзьями: Йенс, Кристиан и Сара. Лес для них был домом, дети даже не думали, что там может таиться опасность... Мию нашли спустя три часа, она сидела у дороги, уткнувшись лицом в колени и выла. Никто не смог ничего выяснить у неё, девушка не могла говорить, только тыкала пальцем в сторону леса и бессвязно мычала. Единственное, что нам удалось вытянуть из нее, это: «чудовище с черным галстуком... оно утащило их за собой... бежать... скорее, бежать...». Миа несколько раз повторяла эти слова, а потом с воем начинала носиться по дому, пока не врезалась во что-нибудь и не теряла сознание. Она отправилась в психушку вслед за Карин. А мы еще двое суток ходили по лесу в поисках детей. Полиция все также бездействовала. Все, что они сделали, это прислали отряд кадетов и приказали прочесать лес еще раз. Но ничего. Знаешь, что это значило для нас? Крах всех надежд. Люди стали уезжать. Никому не по нраву жить там, где происходят такие вещи. Кадеты приехали во второй раз, теперь с кинологами и собаками прошли по лесу. Двух ребят вернули на носилках, еще двое не вернулись. Что произошло, мы так и не узнали. Теперь нам приходится трястись по каждому поводу. Уехать мы не можем, потому что заповедник для нас единственное средство жизни. На ночь каждый закрывает окна и двери на замки, город просыпается только к часу дня, а засыпает в шесть-семь часов вечера. Он замолкает, и пауза растягивается на очень долгий срок, кажется, что воздух можно взять в руку и потянуть на себя, как одеяло. Слушатели смотрят в пол, словно разучившись дышать, в глазах начинает неприятно покалывать, а грудную клетку саднит чувство животного страха. Рольф, потупившись, пытается выдавить из себя хоть слово, но это бессмысленное насилие над собой. Так что первой приходит в себя Людовика и говорит одно слово, выражая в интонации все сострадание и печаль, которою только может выразить человек: - Извините. - Спасибо, - сквозь подступающий к горлу ком, кивает Рольф. Гости покидают трактир, предоставив Рига и Сверра самим себе. - Дрянь, - бросает Людовика, сев в машину, журналист обессиленно валится на соседнее сидение и опускает голову. - Зря это все, - говорит он, сдвинув брови. - Нет, - отрезает девушка – Я знаю, чего опасаться, ты знаешь, что делать. Мы осведомлены. - Я хочу остановиться в гостинице тут. - А вот это зря. Ехал бы ты домой... - Я не оставлю вас здесь одних. Тем более, после услышанного. Ваш Дом в густом лесу, какие могут быть «уехать»?! - Ты за меня беспокоишься? За претендентку на титул чемпиона страны по рукопашному бою? Сэр, ваши действия мне удивительны, - усмехается она и тормозит машину около гостиницы – В любом случае, как тебе будет угодно. Звони, если что. Рольф выбирается из BMW и, забрав с заднего сидения спортивную сумку, входит в здание местной гостиницы под вывеской «Дом Изабелль». Только парень скрывается за воротами гостиницы, Людовика резко дает по газам и на всей возможной скорости летит к Дому. После всего, что ей довелось сегодня пережить, срочно нужно убедиться, что с Мышонком все в полном порядке. Влетев Домой, девушка чувствует запах печеного хлеба и, не разуваясь, летит на кухню. Нора движением мастера скидывает два тоста мимо приготовленной тарелки...