Zero Hundred Hours

1 год, 8 месяцев, 2 недели Последние дни Микки в Чикаго прошли под эгидой упаковки вещей и уборки в дерьмовой дыре, которую он когда-то называл домом. Настало время продать его, так решили они с Мэнди, не то чтобы они думали, что могут много за него получить. Это был разваливающийся, ветхий дом, до краев наполненный разрушительными воспоминаниями, но даже если они получат за него пять баксов, Микки будет счастлив. Как только он перестанет принадлежать им. Братьев найти они так и не смогли, поэтому делали все дела вдвоем и в основном молча, девяносто процентов прогнившей мебели они выкинули, а оставшееся сожгли в огромном костре на лужайке перед домом, напившись водки и пива и танцуя вокруг огня как ебаные маньяки. Наблюдение за тем, как последние напоминания об их отце поднимаются в воздух в виде дыма, было сравнимо с катарсисом. Его дяди забрали оружие и некоторые другие вещи, которые, как они заявили, имели большую памятную ценность. «Скорее материальную ценность», - фыркнул он про себя, но не стал их останавливать. Ему это все было не нужно. То, что не смогли сжечь, они оставили на тротуаре на всю ночь; все тарелки, вилки и бытовая техника пропали к утру. Микки выбросил большую часть своих вещей в дымящуюся груду вместе с мебелью, он не испытывал в них нужды последние полтора года, к тому же они лишь напоминали ему о той жизни, которую он совсем скоро собирался оставить позади ради лучшего будущего. Он даже не позаботился о том, чтобы разобрать те кучи хлама, которые скопил за первые два десятка лет своей жизни, просто сгребая в охапку старые журналы, бумажки, одежду и прочий мусор и как можно скорее перетаскивая их из своей комнаты на улицу. Мэнди молча наблюдала за ним, тщательно – кучка за кучкой – собирая вещи, которые собиралась забрать с собой в Индиану, но на третий день она все же измученно пробормотала: «Черт», беспорядочно засовывая аккуратные когда-то стопки в картонную коробку и вынося ее на улицу следом за братом. Он поднял брови, глядя на нее с понимающей усмешкой, и она скорчила ему гримасу. - Я не повезу все это на ебаном автобусе как какая-то бомжара, - рявкнула она. Он оставил костер, в котором разгребал старым ломиком угли, и подошел помочь ей. Микки постоянно был начеку, ожидая, что Йен появится в любую минуту. Он быстро поднимал голову от любого стука двери и скрипа половиц, но тот не приходил, и Микки не знал, облегчение это или самое худшее, что случалось с ним в жизни. Это прощание было не таким, как остальные, он знал это. Они приняли это решение вместе, рационально, а не из озлобленности, гнева или страха. Большую часть времени он даже помнил причину этого поступка и бесстрастно покорялся его отвратительной блядской логичности. Он… любил Йена, признание чего даже после всего этого времени давалось ему нелегко, но не могли же они кружить друг друга в этом торнадо безнадеги вечно. Они пытались, снова и – блять – снова, и из этого никогда ничего не выходило. Из них никогда ничего не выходило. Ну сколько можно продолжать уничтожать друг друга, возвращаясь на этот бессмысленный путь, всегда ведущий лишь к еще большему количеству боли и разрушения? Им обоим было лучше порознь, и осознание этого было сколь освобождающим, столь трагичным. Отсутствие бремени в виде Йена на его сердце после шести ебаных лет, проведенных с этим знакомым весом, было облегчением, и все же он до сих пор поднимал взгляд каждый раз, когда Мэнди входила в комнату, просто на всякий случай и навострял уши, когда звонил ее телефон, пытаясь определить, не Йен ли находится на другом конце линии. Его голова знала и понимала – его сердце, этот блядский предатель – все еще играло в игру «сначала поймай». - Думаю, это последняя, - облегченно сказала Мэнди в последний день, войдя в совершенно пустую гостиную, - Черт, теперь здесь все выглядит даже еще хуже. - Кто бы мог подумать, что это, блять, вообще возможно? – злобно рассмеялся Микки. Мэнди пихнула его плечом в ответ на саркастичную реплику, но все же неохотно ухмыльнулась. Теперь она была куда веселее, ей становилось все лучше по мере того, как они приближались к концу этой адовой недели, оставляя худшее позади. На следующий день после похорон они по желанию Мэнди пошли в парк и развеяли прах своего отца с вершины альпинистской конструкции с бесцеремонным «Иди нахуй» от Микки и несколько более проникновенным «Пока, пап» от Мэнди. Прах сразу же закружился в воздухе, опадая в лужу – свидетельство прошедшего накануне дождя – уродливой серой кучей. - Похоже, есть на свете справедливость, - насмешливо пробормотал Микки, но смягчился, увидев, что глаза у Мэнди были на мокром месте. Он забрал ее домой и напоил как следует. - У меня встреча с риелтором, надо отдать ей ключи, - сказала она сейчас, переключая внимание с голых стен на него, - Хочешь пойти? - Не, Мэнд, я не могу. У меня автобус через час, а я еще не упаковался, - она кивнула, притягивая его в крепкие объятия. - Береги себя, блять, понял, хуила? - Ты тоже, ублюдина, - с нежностью во взгляде он наблюдал, как она хватает свою сумку и шумно топает на улицу. Он будет по ней скучать. Не похоже, что они увидятся в ближайшее время, ведь он не попрется в такую блядскую даль из Мэна до следующей чрезвычайной ситуации, да и трудно представить, что Мэнди добровольно отправится в столицу блядской глуши, чтобы хорошо провести время с братом. В семье Милковичей так не принято. Он подкурил сигарету, задумчиво расхаживая по опустелым комнатам. Он не чувствовал никакой привязанности к этим стенам, только желание съебаться отсюда как можно скорее. Немногочисленные проблески радости, которые они содержали, так глубоко были погребены под множеством слоев пиздежа и насилия, что их уже едва можно было различить, и Микки был рад распрощаться с этим домом и всем, что было с ним связано. Он зашел в свою старую спальню, бросая сигарету в ближайшую пустую бутылку, стоящую на полу. Здесь, здесь происходили единственные радостные моменты. Месяцы, проведенные с Йеном, когда они окопались дома как странная версия Семейки Брейди (американский комедийный сериал – прим. пер.) с Евгением, Светланой и другими шлюхами, а также его братьями, которые то сваливали в неизвестном направлении, то возвращались. Но главное – Йен. Просыпаться с ним по утрам, завтракать, сидя напротив, прощаться с ним, покидая дом, но знать, что он будет на месте, когда Микки вернется. В те ночи, когда они лежали, запутавшись друг в друге, Микки ворчал по поводу того, как ему неудобно или жарко от того, что рыжий прижимается к нему всем телом, но Йен лишь мягко посмеивался в темноте, зная, что все это пиздешь. А за ними мрачные дни. Дни, когда Йен заболел, и Микки проводил час за полным разочарования часом, день за разбивающим сердце днем в попытках вывести его из депрессии. Часами он сидел на телефоне, стараясь связаться с Йеном, когда тот ушел в самоволку, и отчаянно расхаживал вокруг, расшатывая вот эти самые скрипучие половицы. Страх, гнев, обида, все эти эмоции вытекали из пугающей своей силой любви к Йену, зарожденной и взорвавшейся в этой самой комнате. Он пробежался пальцами по дыре в стене, которую он однажды пробил в порыве отчаяния, когда Йен сделал ему слишком больно, вспоминая то чувство опустошения, но не будучи способным назвать его своим. Все это теперь казалось таким тривиальным. Он знал, что это не так. Но те события, что тогда казались всепоглощающим концом света, уничтожающим все живое, сейчас ощущалось как очередная ступенька на их извилистом пути, который и привел их сюда. К концу. Он вздохнул и наклонился, засовывая кучу поношенной одежды и привезенных с собой из Мэна вещей в рюкзак. Это все? Он обернулся, осматривая свою пустую комнату, но замер, когда увидел знакомую фигуру в дверном проеме. Ну конечно. Он медленно выдохнул, позволяя сумке выпасть из своих рук на пол. - Я знал, что ты придешь, блять.