Необходимое вмешательство

Боунс бьет тревогу на третьи сутки, когда Кирк пропускает свою четвертую вахту. И долго не может себе простить, что не связал в одну логическую цепочку отсутствие капитана и произошедшее на мостике. Хотя ситуация настолько за пределами нормы, что даже Спок ее не просчитал. Три дня назад до конца капитанской вахты оставалось четырнадцать минут, когда мостик наполнился запахом текущей омеги. Чехов покраснел смущенно, а у Сулу хищно затрепетали ноздри. Парни совсем чуть-чуть не подрасчитали, хотя течка не метроном, колебания цикла даже в пределах двух суток абсолютно нормальны. Никто поначалу не обратил внимания, что капитан Кирк прижал руку к животу, а потом зажал ею рот. Спок уже был на мостике, сверял курс и последние сводки исследователей. Кирк жестом указал ему на кресло, а сам поспешно вышел. Через несколько минут Кирк связался с ним по комму, Спок сообщил, что вахту принял. С тех пор капитан свою каюту не покидал. Кирк отделывается от главы медицинской службы текстовыми сообщениями, что вызывает лишь больше подозрений, а в избытке терпения Маккоя подозревать трудно. Боунс стоит перед дверью капитанской каюты четыре минуты, прежде чем сообщает Кирку, что готов вскрыть дверь кодом чрезвычайного доступа. Джим отпирает почти сразу. Боунс проходит в каюту и в первые минуты может только костерить Джима на все лады. Кости* костерят — было бы смешно, если бы все не выглядело так тревожно. Джим лежит на постели, такой сбитой и скомканной, что очевидно — именно там он провел все это время. Его колотит мелкой дрожью, под глазами глубокие тени, и весь он, осунувшийся и похудевший, похож на серьёзно больного. Преодолевая слабое сопротивление, Боунс вытаскивает его руку из кокона одеяла и по-старинке находит на запястье пульс. Это не аллергия, будь это так, Джим умер бы уже три дня назад, напоминая при этом подушку. На простуду не похоже, лимфоузлы под нижней челюстью не увеличены. Отравление, кишечное заболевание? Но тогда обезвоживание было бы выражено значительно сильнее. Джим жадно пьет воду с солями и витаминами, но на вопросы не отвечает. — Я запру тебя в изоляторе, — выносит вердикт Боунс, — отправь сообщение Споку, или это сделаю я. — Не надо, доктор Маккой, — Джим приподнимается на постели, но почти сразу садится назад, — ещё несколько часов, и я буду в норме. — Мне-то не заливай! Ещё несколько часов, и ты подохнешь, а я даже знать не буду от чего, — парирует рассерженный врач. Попытка Джима держаться официального тона только подтвердила неординарность происходящего. — От гона не дохнут, — Джим выдерживает недоуменный взгляд друга, потом зарывается лицом в одеяло и глухо говорит в него, — Шесть часов, Боунс, больше я не прошу. Боунс снова берет его за руку, на этот раз Джим не возражает. Короткий укол в палец, несколько секунд ожидания, и вот портативный анализатор подтверждает — гон, гормональные кривые свидетельствуют о его спаде, легкая степень истощения и обезвоживания. Маккою очень хочется спросить, какого черта Джим себя до такого довел, но сейчас явно не время. — Сейчас пришлю стюарда с обедом, не вздумай опять закрыться… — Не омегу, — глухо просит капитан, — не присылай омегу. Боунс и так не стал бы, ни к чему подхлестывать успокаивающийся после встряски организм, но звучание голоса Джима ему не нравится. — Ладно, сам принесу. Но вахта не раньше, чем через двенадцать часов. Перед этим зайдешь в медпункт, я посмотрю, в состоянии ли ты работать. Боунс приносит в капитанскую каюту полный обед и следит, чтобы Джим съел как минимум половину. Повторный забор крови в анализатор подтверждает окончание гона. Да это и так видно — Джима не трясет больше, зато глаза у него слипаются, организм сдаётся, больше не в силах откладывать нормальный сон. Боунс ещё немного сидит на кровати заснувшего Джима, потом проверяет пульс на запястье и выходит из капитанской каюты, запирая ее собственным кодом. Остатки еды он не забирает, уверен — друг вспомнит о них, едва откроет глаза. Разговор происходит через пару недель. Сначала им помешал метеоритный поток и нанесенные им «Энтерпрайзу» повреждения, потом небольшой сбой в работе трансварпного транспортера. После всей этой нервотрепки, Джим угощает Боунса глотком бренди из личных запасов. Форменные кители сняты, до смены больше десяти часов, Джим расслабленно раскидывается в кресле. Боунс рассматривает его — молодого сильного альфу, без особого труда прогибающего под себя всех альф команды, и не может больше сдерживаться: — Почему? — спрашивает он, — Почему у тебя патологический гон? И, заодно уж, почему ты не сообщил мне об этом? Сразу? Я глава медицинской службы «Энтерпрайза», а ты играешь в стыдливость! — Я не играю, — криво ухмыляется Джим. Он ставит пустой бокал на столик. Цепкий взгляд не вяжется с поникшими плечами, — гон не патологический, просто сбит немного. Я давно не был с омегой. — Как долго, — уточняет Боунс, уже начиная догадываться. — Лет семь. Боунс матерится от неожиданности и гнева, но он должен узнать причину. Джим рассказывает, может для этого и нужно было бренди. *** Все случилось за несколько месяцев до поступления в Академию. Джим экстерном закончил школу и подрабатывал в транспортной мастерской отчима. Чинить байки ему нравилось меньше, чем гонять на них, но просить денег у матери — для альфы последнее дело. Они голосовали на обочине — трое омег, едва ли старше него, в дорогих шмотках, возле безумно дорогой тачки. Джим остановился, клюнув на возможность заглянуть под капот черной красавицы. Один из омег тек, жаркий летний воздух вокруг него был полон соблазняющего запаха, но Джим собирался лишь помочь им с машиной, при необходимости вызвать эвакуатор. Проблемы с родителями-богатеями ему были не нужны. Текущий был созревший, но нетронутый, это легко читалось в запахе. В семьях местных толстосумов и воротил почему-то был задвиг на девственности девчонок и омег, хотя по отношению к последним это было почти жестоко — созревшие, они без альф течку переживали тяжело. Джим так и не понял, что с ним сделали — оглушили или усыпили чем: очнулся он под вечер на заднем сиденье той самой машины достаточно далеко от дороги и населенных мест. Со связанными руками и ногами. Дальше был ад. Его вытащили из машины наружу, заставили лечь на расстеленный на каменистой земле плед, стащили до колен штаны и белье. Течный омега разделся, оставшись лишь в тонкой рубашке и фирменных кроссовках. Он присел на корточки возле головы Джима так, чтобы тот мог видеть текущую по его бедрами смазку, ощущать дурманящий аромат, и принялся с интересом его рассматривать. Поворачивал к себе лицо, не давая отвернуться, грубо тер большим пальцем губы альфы. Член у Джима встал почти мгновенно, а через пару минут он почувствовал, что начал наливаться узел. Омега тотчас перетянул основание члена Джима тонким ремешком, и взобрался сверху. Его друзья не остались в стороне. Они трахали себя им, по очереди и вместе, совали члены ему в рот и даже в его задницу, до следующего полудня. Несколько раз распускали ремешок, давая узлу налиться полностью. Течный омега не сразу понял, что не имея возможности кончить, альфа затянет его вязку на неопределенное время. Пару часов плавал в оргазмическом тумане, устал, кое-как, царапая отекший узел Джима длинными ногтями, расстегнул пряжку ремешка. Джим от боли кончить так и не смог, но кровообращение постепенно пришло в норму, и омега снялся с опадающего узла. Тогда на смену ему пришли его отдохнувшие приятели. Их нашли родители омеги. Джим к тому времени почти ничего не соображал, в полузабытьи уже не чувствуя, как его продолжают использовать. Взрослые альфа и омега долго орали на отпрыска. На Джима натянули штаны, сунули в кузов пикапа. Веревки на ногах и руках разрезали уже на крыльце окружной больницы, пригрозив на прощание, что если он попробует кому-нибудь об этом рассказать, то исчезнет уже навсегда. Джим не стал думать хуже обо всех омегах, он просто не хотел больше иметь с ними дела. Не в койке, во всяком случае. Спать можно было и с девушками, хотя еще почти год о сексе и думать не хотелось. Гона тоже не было. Хреново только, что от запаха любого течного омеги, внутренности Джима скручивало спазмом, и удержать содержимое в желудке было невозможно. К тому же, запах мог спровоцировать гон альфы на несколько дней раньше положенного. В Академии омегам во время эструса занятия посещать было запрещено, так что Джим закончил учебу без особых проблем. Встречался только с девушками, заработав репутацию сердцееда. На связи альф с женщинами смотрели довольно снисходительно, тогда как, связи женщин с омегами жестко порицались и могли стоить карьеры, то же касалось и отношений между омегами. Связи же между альфами на Звездном флоте были и вовсе строжайше запрещены. Маленький изъян Кирка не помешал ему занять капитанское кресло, к сожалению, не все проблемы решались так просто. Гон возобновился на предпоследнем курсе, к счастью, не совпав со временем экзаменов. Джим был тем ещё раздолбаем — его трехдневные отсутствия не вызывали ни удивления, ни подозрений. На «Энтерпрайзе» стало сложнее, но все же удавалось подгадывать к нужному времени визиты на спокойные крупные планеты или станции. *** — Я сломанный альфа, — Джим допивает бренди в одиночку, — у меня больше не бывает узла, только боль. В последний раз я так и не смог ни разу кончить. Как альфе, Боунсу не по себе от острого чувства сопереживания, но осознание медицинских последствий сбоя гона у друга, помогает держать лицо. Если проблему не решить, Джим загнется-таки от сердечного приступа. У них около полугода на поиск решения. От гипнолечения Джим отказывается наотрез. Он несет ответственность за корабль и экипаж и считает утрату контроля над собой недопустимой. Вспоминая все случаи внезапных сбоев или тревог в открытом космосе и даже в варппрыжках, Боунс с ним соглашается. Попытки приучить организм к запаху течного омеги с треском проваливаются. Джима каждый раз выворачивает наизнанку, даже след запаха приводит к сильнейшему стрессу. Значит, сохраняется угроза сбоя гона, а вот вероятность отношений с омегой и, как следствие, устранение гормональных нарушений, стремится к нулю. Помощь терпящему бедствие медицинскому крейсеру «Нобель» съедает оставшееся у них время. Боунс пробует искать помощи у коллег, раз уж под боком оказался целый космический госпиталь, но толку от этого чуть. Ведутся разработки препарата для альф, но только на планетах, на «Нобеле» нет даже прототипов. У Боунса остается в запасе последняя возможность, последствия для его карьеры и карьеры Джима могут быть печальными, но, кажется, на этот риск придётся пойти. Секс с бетами, мужчинами или женщинами, для альф и омег бесполезен. Нет, конечно, можно получить сексуальную разрядку и без вязки, но с гормональной точки зрения это пустышка. Фактически, это все равно, что самоудовлетворяться с помощью игрушек. У альф и омег один гормональный набор, у бет — другой, не случайно же велись бесконечные научные дебаты, стоит ли относить бет и остальных к одному биологическому виду. Боунс еще в медицинском университете отдал дань этому сугубо профессиональному развлечению, и решил для себя, что разные гормональные уровни — это не самая значительная деталь человеческой анатомии, тем более, что разница эта касается только половой системы. У альф и омег один гормональный набор — одни и те же биологические стопоры и активаторы, различны только пропорции. По всему выходит, что помочь Джиму может лишь альфа. Боунс в курсе проблемы, к тому же связан врачебной тайной, искать другого кандидата ни к чему. Время истекает даже быстрее, чем ожидалось, между гонами проходит всего пять месяцев и одна неделя, и это плохо: организм Джима форсирует резервы в попытке восполнить дисбаланс. Капитан приходит в медотсек сам. Очень бледный, но еще способный стоять на ногах. Боунс, вызванный дежурным медиком, появляется тремя минутами позже, отводит капитана в третий изолятор и отдает распоряжение не беспокоить их в течение шести часов. Джим от предложенного варианта лечения предсказуемо отказывается наотрез. Боунс не может привязать его к постели, чтобы не усугубить и так посредственное состояние пациента, остается лишь убеждать. На самом деле, даже присутствие другого альфы в замкнутом помещении немного помогает, но Боунс не собирается об этом говорить, это ведь лишь минимальная поддержка, не терапия. Джим сначала мечется по изолятору, потом без сил сворачивается на кровати. — Давай, Джим, в этом ничего страшного. Просто контакт с голой кожей, — в который раз повторяет Боунс, сидя на стуле у входа. Он полностью одет, а речь щедро пересыпана нудными медицинскими терминами. Загонять альфу в угол — паршивая идея, особенно такого, как Джим. — При иньекционном введении слишком высок риск осложнений, передозировка ударит по тебе еще сильнее. Ты правда хочешь в реанимационный бокс? Джима лихорадит, он вспотел, но так пока и не переодел форму. Глаза блестят нездоровым блеском, губы обметаны, а сердце трепыхается вдвое быстрее нормы. — Значит реанимация, — заключает Боунс, — с инъекцией или без, но ты туда угодишь. Какого черта я трачу свое время на идиота? Он набирает код открытия замка, когда слышит за спиной хриплое: — Ладно, просто контакт кожи. — Да сдался ты мне, альфа, — ворчливо огрызается Боунс, снова активируя замок. Он стаскивает с себя синий китель, выжидательно смотрит, пока Джим решается на ответное действие. Очень скоро на них остается только белье. — Двигайся, — Боунс толкает укрытый одеялом бок. — Мне надо в душ, — Джим приподнимается, но Боунс прихлопывает его ладонью к постели. — Раньше надо было думать. Сейчас мне надо пропотеть. — Фу, ты же говорил о запахе. — А ты тупо тянул время! В поте тоже содержатся гормоны, и даже в большем количестве, — Боунс залезает под одеяло, притягивает к себе Джима, спиной к своей груди, обхватывает рукой за плечи, удерживая и успокаивая. — Попробуй поспать, Джим. Вряд ли Джим на самом деле сумеет заснуть, пока трусы спереди натягивает стояк, но вдвоем под одеялом жарко. Скоро Боунс вспотеет, и, возможно, Джиму станет чуть легче. Задремывает, в итоге, Боунс. У него за плечами не самое легкое двенадцатичасовое дежурство, так что ничего удивительного в этом нет. Просыпается он от того, что кто-то трется о его тело, и тело альфы реагирует соответствующим образом. Джим не трется, он пытается дрочить. Выстанывает воздух сквозь зубы и поглаживает уже воспаленный член. Боунс заглядывает через плечо, прежде чем успевает достаточно проснуться. Увидев размер и состояние проблемы, он откидывается на спину и прикрывает локтем глаза. Джим ложится рядом, натягивает до подбородка одеяло. — Извини, Боунс. Я… извини. Я… — Да ладно, Джим, чего я там не видел, — Боунс убирает руку от лица, поворачивается на бок, лицом к другу, подпирает щеку рукой. Он все же лукавит. Такую натертую кожу на несформировавшемся до конца узле (да и на сформировавшихся тоже) видеть ему не приходилось. Даже не по себе становится, когда представляешь, как все это ноет и саднит. — Давно ты так? — Часа три. Знаешь, — Джим пытается усмехнуться, — чужое присутствие и правда помогает. Даже не помню, когда в последний раз появлялся узел. — Ну, — Боунс трет переносицу, — это еще не узел. — Не должен он был засыпать, не должен был позволять Джиму доводить себя до такого. — Лучше без омеги не будет, — Джим прикрывает глаза и стискивает зубы. — Брехня. — Лучше без омеги не будет, — повторяет Джим рассерженно. Злость — это то, что Боунсу сейчас поможет больше смущения или растерянности. — Да, оказывается, только студенты-медики умеют развлекаться, — Джим приоткрывает глаза, и Боунс поясняет, — мой сосед по комнате в университете, Марк, я ведь тебе рассказывал про этого придурка? Так вот, однажды Марк разругался со своим омегой прямо во время течки. Они оба были идиотами. Это была не первая их течка вместе, так что они много чего перепробовали. Тиль хлопнул дверью, ушел, оставив Марка с узлом. У моего приятеля был гон, они с Тилем синхронизировались. Так я его и нашел. Он себе руки стер и мозоль натер на узле. И ни туда, ни сюда. — И что вы сделали? — Разругались. А потом начали думать. — И что надумали? — голос у Джима хрипит, он просто пытается отвлечься. — Я ему отдрочил. — Что? — Джим садится на постели, изумленно распахивая глаза. — О, я потом вымыл руки с мылом. Марк вымотался, и были нужны дополнительные гормоны. Я сплюнул на ладони и отдрочил. Омеги ведь тоже так делают, иначе как бы Марк так влип? Джим выглядит удивленным, ну ещё бы: в неприятность с омегами он влип совсем мальчишкой, едва ли попробовав со сверстниками что-то искушеннее обычной вязки. А с женщинами узла у альфы не бывает. — Ты никогда порнуху с двумя альфами не смотрел? — у докторов обширная практика изрекания пошлостей, так что Боунс невозмутим. — Иди ты к черту, Боунс, я не извращенец, — кончики ушей у Джима едва заметно розовеют. — Я врач — врач должен знать о человеческой природе все. Так ты готов? Ладно, — Боунс вылезает из постели, — решишь в процессе. Он достает из аптечки несколько тюбиков. Выдавливает на ладонь, поясняя — противовоспалительное, заживляющее, немного обезболивающего — возвращается к кровати, жестом требует откинуть одеяло. Джим откидывает, сползает по подушке чуть ниже. Боунс неодобрительно щелкает языком и растирает получившуюся смесь между ладонями, а потом накрывает ими недосформировавшийся узел. Джим охает от соприкосновения раздраженной кожи и холодной мази. Боунс ничего не делает, просто держит его в своих руках, лекарство начинает постепенно действовать, боль становится меньше. Когда болезненная складочка на лбу Джима пропадает, Боунс начинает едва заметно сжимать основание члена и то место, где должен образоваться узел. Это не больно, больше похоже на непроизвольные движения, но через минуту Джим зажмуривает глаза и пытается отодвинуться. — Лежать! — рявкает Боунс, — у тебя наметилась положительная динамика, а ты собираешься свалить? — Динамика! — Джим судорожно втягивает воздух, прикусывает губу, не успевая заглушить всхлип, — У меня узел! — И отлично, Джим. Сформируется, кончишь, потом поспишь. Узел образуется медленно. Боунс, подумав, капает на свою руку ещё из одного тюбика, но это не особо меняет дело. Он по-прежнему почти не двигает ладонями, греет, обнимает ладонями член, изредка оглаживая головку. Джим кусает губы и прикусывает запястье, пот скатывается по лбу, но это не от того, что ему плохо. Ему хорошо, так одуряюще хорошо, как не было уже давно. Нарастающее наслаждение стирает самообладание, Джим цепляется за простыни и самоконтроль, второе получается хуже. Сильное тело, выгибающееся перед ним, мечущееся на постели принадлежит не омеге, а альфе, но оставаться равнодушным Боунсу все труднее. Взгляд цепляется за серую радужку глаз, почти невидимую из-за расширенных зрачков, за родинки на чуть загоревшей коже, прилипшую ко лбу прядку русых волос. Отвлечься, надо отвлечься от ощущений чужой горячей и нежной кожи под пальцами. Дело в банальном недотрахе, конечно. Он со времени последнего гона не был с омегой, после своего развода ни хрена им не доверяет. Чужое возбуждение заразно, его хочется разделить, только вот Джиму не нужна еще одна моральная травма. Поэтому Боунс баюкает в ладонях наливающийся узел своего друга и капитана и старается дышать ровно. Когда узел достигает своего максимума, а бедра Джима дрожат не переставая, Боунс начинает ритмично сжимать пальцы, имитируя сокращение мышц омеги. Джима колотит все сильнее, он стонет беспомощно и сладко, через пару минут сперма толчками выстреливает из отверстия уретры, а Джим до синяков вцепляется в предплечья Боунса. Узел спадает довольно быстро, и Джим тут же засыпает, не видя, как Боунс хмыкая вытирает салфетками руки, а потом накрывает его одеялом. Доктор Маккой моет руки с антисептиком, одевается, поправляет штаны, чтобы не давили на стояк, и раздумывает, к кому из омег стоит обратиться, чтобы это не грозило перерасти в планы на роман с главой медслужбы. Похоже, он влип: миссия продлится еще четыре года, минимум семь гонов Джима впереди. А Боунс только что выяснил, что не настолько традиционен в своих предпочтениях, как думал всегда. Он выходит из бокса изолятора, нужно проверить как идут дела в корабельном госпитале, об остальном он подумает позже. Нужно пережить для начала этот гон, впереди ещё два с половиной дня. *Прозвище доктора «Боунс» (Bones) — кости.