Restoration

             Подушка слишком горячая, даже когда Йен переворачивает ее. Он тянется за другой. Она немного прохладнее, но почти такая же. Вся его кровать теплая. Он обнажен под простыней, и когда переворачивается, простыня натягивается на его кожу. Это немного больно. Это немного чересчур. Прошлой ночью он закрыл жалюзи, но солнце все равно пробивается сквозь них. Он не знает, который час, только то, что должен работать, но не делает этого.              Он вздыхает и садится. Его ступни опускаются на деревянный пол, и он медленно поднимается на ноги. У него болит лицо. Он идет на кухню, возится с кофейником и достает пузырек с таблетками. Открывает крышку и отправляет в рот одну таблетку, запивая ее теплой водой из-под крана. Ему следует принять адвил. Он задается вопросом, есть ли у него немного.              На плите все еще стоит сковорода с маленькими кусочками засохшего теста для блинчиков, покрывшимися коркой, и на столешнице тоже. Он нерешительно царапает их ногтем. Его воспаленные глаза снова затуманиваются. Он сильно качает головой.              Долгое время Йен не мог плакать. Он никогда не считал себя плаксой, но время от времени это было все, что он мог сделать, чтобы выплеснуть эмоции наружу. Были беготня, драки и секс. После госпитализации были случаи, когда он обжигал руку, или резал ее, или бил себя кулаком в лицо. Было и такое.              Но было и время с этим парнем, когда он был подростком. Парень был замкнутым, совсем как Микки, но Йену было все равно, потому что он любил его. Любил его так, как кто-то любит в первый раз – с чувством почти голодной смерти, единственной пищей для их губ, рук, тела. Тогда ему было все равно, кто знал, а кто нет. Он отдавал снова и снова, даже когда парень публично отмахивался от него. Он говорил себе, что оно того стоит. Стоило того чувства, которое он испытывал, когда они двигались вместе, открывая друг друга, дыхание было влажным и новым. Это не имело значения. Он был всем, чего хотел Йен. Хотел его, как дыхание, как воду.              Затем был худший день. День, когда парень хладнокровно покончил с ним. Это было внезапно и болезненно, и из-за этого на теле Йена до сих пор остался глубокий неровный шрам. Однажды, вскоре после этого, он проснулся и понял, что никогда не вернет его. Сколько бы он ни умолял. Тот никогда к нему не вернется. Никогда. Это был первый раз, когда он по-настоящему плакал. По-настоящему, сильно, просто плакал.              В детстве в его семье не было принято плакать. Не из-за таких вещей. Во всяком случае, недостаточно громко, чтобы быть услышанным. Недостаточно грязно, чтобы это действительно было видно. Но если они начинали плакать, когда они начинали плакать, они не останавливались. Не могли остановиться. Помимо всего прочего, было слишком много поводов для горести. Глубоко укоренившаяся печаль и пренебрежение. Отчаяние, выходящее за рамки поддразнивания, беличий фонд и меняющиеся ожидания. Был Фрэнк и была Моника, и этого было достаточно, чтобы напомнить им, что их смяли и выбросили. У них не было ни званий, ни претензий. Не папа. Не мама. Они использовали эти слова, только описывая их другому человеку. Даже тогда это казалось неправильным.              Итак, тогда, после того мальчика, это случилось. Истерика. Он не выдерживает в постели, рыдает, сопли, слюни и слезы густым слоем покрывают его лицо. Ему это казалось чужим. Это было так, как будто животное вцепилось в его тело и не отпускало. Было трудно дышать. У него болела голова. Каждая частичка его тела была потной, ноющей и странной. Он вытер лицо подушкой, одеялом, во рту было ощущение сырости и зуда. Натянул одеяло до носа и попытался откинуть его, громкие судорожные рыдания сотрясали его грудь. Он так и заснул, а когда проснулся, то не пошевелился. Не встал. Лип пошутил насчет часов самоубийц. Тогда они не знали, что за этим последует. Это было не начало. Не совсем. Но это то место, где Йен замедляется, когда переключает диск своей памяти. Окно. Предупреждение.              Из кофейника раздается звуковой сигнал, и Йен приходит в себя. Он глубоко дышит, наливая себе чашку. У него чешутся глаза. Прошлой ночью он плакал. Вышел из поезда, прибежал домой, бросился в постель, тяжело и бессистемно дыша. Начал и не смог остановиться. Он заставил себя встать с кровати и направился в душ, надеясь, что вода поможет смыть румянец с его щек. Не сработало. Все слилось воедино в непрерывный поток. Принял лекарства и лег в постель. Он быстро уснул, измученный и израненный болью.              Сегодня он не собирается плакать. Однако знание того, что он способен плакать, успокаивает. Так долго после больницы, после лекарств, побочных эффектов и стабилизации он не мог плакать. Чувствовал себя опустошенным. Не то чтобы он часто плакал, но, если случалось что-то грустное, безнадежное или прекрасное, что-то в нем всегда смягчалось. Он не чувствовал этого смягчения. Он ничего не чувствовал. Ощущал себя оторванным от вещей, не совсем вовлеченным в мир. Парил над всем с ровным выражением лица, погружаясь в работу и ожидая ее. В конце концов, коктейль из лекарств выровнялся, и он обнаружил, что снова чувствует себя вовлеченным, позволяя всему идти своим чередом. Однако он держал руку на пульсе. Он не слишком хотел вмешиваться, пугать, тащить обратно в то место, в то мягкое место, в то заботливое место, в ту любовь. Он не хотел, чтобы кто-нибудь входил. Пока нет. Он не был готов. Пока нет.              Это не имело значения. Не имело значения, был ли он готов. Микки не подкрался к нему. Не стал медленно скользить рядом с ним. Микки врезался в него. Сильно. Быстро. Беспорядочно. Полностью. И Йен крепко вцепился в него обеими руками, снова испытывая голод, и не хотел отпускать.              Йен открывает ящик стола и достает кухонное полотенце. Дает воде остыть, прежде чем подставить полотенце под нее. Он прикладывает ткань к глазам, пытаясь их успокоить. У него, вероятно, где-то есть глазные капли, оставшиеся со времен употребления наркотиков. Он убирает полотенце с глаз и направляется в ванную. Не смотрит в зеркало точно так же, как не смотрел в зеркало прошлой ночью. Он смотрит в раковину, когда его рука открывает зеркальную дверцу шкафчика. У него есть немного визина. И адвил тоже. Закрывает шкаф. Не может избежать себя. Вот он.              Дерьмо. Дело не только в его красных, зудящих глазах. На левой стороне его лица глубокий синяк, а губа рассечена и едва затянута коркой. Прошлой ночью, когда он рыдал, она разрывалась снова и снова. Он поворачивается к длинному зеркалу на обратной стороне двери. На его бедрах все еще синяки от пальцев Микки. Он мягко проводит по ним кончиками пальцев. Его пальцы скользят вверх по телу и обводят две легкие отметины на груди. Они маленькие и долго не продержатся. Он снова поворачивает голову и замечает, что у него на подбородке синяк. Шея сбоку тоже распухла. Вероятно, поэтому ему больно глотать. Проклятье.              Он смотрит на свои руки, они воспалены. Ему интересно, как выглядит Дэнни.              Он подумывает о том, чтобы еще раз принять душ, но решает этого не делать. Возвращается на кухню. Пьет кофе и кладет хлеб в тостер. Его глаза снова затуманиваются, и он моргает.              Прошло два часа. Два часа с тех пор, как его ждали на Изумрудном проспекте. Он не собирался оставаться дома. Просто так получилось. Он не знает, должен ли он идти или что. Прошлой ночью он в смущении и гневе выключил свой телефон и не включил его снова. Одна из причин, почему он не включил его снова, заключается в том, что он знает, что Микки ему не писал. Или, что более вероятно, если и написал, то для того, чтобы сообщить ему, что он уволен.              Одежда. Правильно. Ладно, одежда. Подожди, нет. Сначала блокнот. Он берет блокнот и записывает кофе, тосты с корицей. Откладывает ручку, намазывает маслом тост. Откусывает кусочек, потом еще поменьше. Может, не тост. Белок. Яйца? Проверяет холодильник. Он все равно не голоден. Откусывает еще один кусочек тоста, прежде чем зачеркнуть тост, записывает не голоден.              Он переворачивает назад одну, две страницы. Страницы со вчерашнего вечера. Они заполнены нацарапанными словами, в основном он снова и снова называет себя тупицей. Местами смазано. Вверху второй страницы он написал ЧЕРТОВЫ СЛЕЗЫ. Он видит имя Микки в вихре черных чернил. Даже видит имя своей первой любви, имя, которое он никогда не сможет произнести вслух. КАК, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЭТО СЛУЧИЛОСЬ СНОВА, Я ТАКОЙ ГРЕБАНЫЙ ИДИОТ.              Он сглатывает из-за боли в горле и возвращается к сегодняшней странице.              Записывает свой стабилизатор и дозировку. Записывает 400 мг адвила. Снова сгибает руку. Лицо, шея, губа, рука болят. Остаться дома вместо работы?              Он снова откладывает ручку. Снова перелистывает страницы вчерашнего вечера, все эти записи, все эти каракули. Внезапно он хватает страницы и вырывает их из блокнота. Рвет страницы пополам, еще раз пополам и выбрасывает их в мусорное ведро.              Он как раз надевает боксеры, когда раздается стук в дверь. Замирает. Морщится, натягивая рубашку.       — Эй? — Его голос звучит хрипло. — Кто там?              — Это я, — говорит Салли с другой стороны двери. — Впусти меня.              В его голосе одновременно облегчение и паника, но в основном облегчение.       — Я... подожди, я одеваюсь. — Он натягивает джинсы.              — Ты один?              Йен косится на дверь.       — Да, — говорит он. — Да, конечно. Почему? — Он открывает дверь, застегивая ремень.              Салли отталкивается от дверного косяка.       — Вау, — говорит он. — Черт возьми, чувак. Завтра будет еще хуже.              — Я знаю. Это убивает.              Салли начинает проталкиваться внутрь.       — Я должен помочь тебе с губой, чувак. Господи. — Пальцы Йена поднимаются, и, конечно же, он чувствует вкус крови. — Иди, садись за стол. У тебя ведь есть всё в ванной, верно?              Йен кивает, и Салли направляется в ванную. Йен колеблется, прежде чем сесть. Он делает глубокий вдох и хватает свой телефон, встревоженный тем, что тот оживает.       Салли возвращается с какими-то вещами в руках.       — У тебя здесь неплохая аптечка первой помощи, Галлагер. Я приду сюда в следующий раз, когда облажаюсь и поранюсь.              — Для контроля, — говорит Йен. Его взгляд падает на большой пакет марли, и Йен вспоминает, как обрабатывал обожженную руку. Антибактериальная мазь, которой он смазывал порезы. Теперь все это кажется сном. Но, похоже, он также хочет это помнить. Поэтому он туда не вернется. Больше так не будет.              Салли подходит ближе, так близко. Его голова наклоняется, сосредоточившись на губе Йена. Йен пошутил бы, что это по-гейски, если бы не чувствовал себя полностью разбитым. Салли тычет пальцем в губу, а затем разрывает марлю.       — Придется почистить, — говорит он.              — Нужно ли зашивать?              Салли пожимает плечами.       — Я так не думаю?              — В коробке есть клей на всякий случай.              Салли кивает. Он начинает возиться с марлей, наливает горячую воду и мыло. Йен смотрит на него усталыми глазами.              — Почему ты здесь, Сал? — Его голос тихий, измученный.              Салли промокает марлей губы. Йен морщится.       — Я думаю, ты это знаешь, — говорит он.              — Я не вернусь, — бормочет Йен в руку Салли.              — Да, это хреново, — говорит Салли. — Но ты не можешь так оставаться. Ты не прячешься от людей.              Йен закрывает глаза. Салли протирает его нижнюю губу.       — Я не хочу туда возвращаться. Я вернусь к Боумену, но я чертовски уверен, что не пойду…              — Нет! — Голос Салли быстро прерывает его, и он снова прижимает руку ко рту Йена. Все еще немного кровоточит. — Ни за что. Ты не можешь вернуться в Боумену на полный рабочий день, не закончив там. Тебе повезло, что Ковальски еще не пронюхал об этом.              Йен позволяет Салли удерживать его губу. Он тянется к телефону и проверяет сообщения. Там два сообщения и пропущенный звонок от Салли. Больше ничего.              — Он позвонил мне, — говорит Салли. Его пальцы крепко сжимаются, затем разжимаются. — Этим утром, когда ты не появился. — Он отстраняется и хлопает Йена по ноге. — Сказал, что произошло какое-то дерьмо.              Йен опускает голову на руки. Он пытается говорить, почти не шевеля губами.       — Он рассказал тебе, что произошло?              Салли кивает.       — Извини, чувак.              Йен пожимает плечами. Он начинает подсчитывать дни в уме. Ему нужно еще два дня, чтобы переделать верхний этаж. Ему нужна еще неделя, чтобы закончить нижний, в зависимости от того, в каком состоянии изоляция. Затем немного проводки, в зависимости от того, что ему на самом деле нужно будет сделать. Может быть, он сможет закончить работу после установки кондиционеров, а кто-то другой сделает окончательную проводку в доме. Он качает головой.              — Ты был там?              Салли кивает.       — Дэнни там нет.              — В самом деле? — Йен оживляется. — Как же так?              Салли пожимает плечами.       — По той же причине, по которой тебя там нет?              Йен потирает висок.       — Микки даже не хочет, чтобы я был там. — Он опускает руку, затем снова поднимает ее. Чувствует смех или что-то в горле. Какой-то звук. Некоторые издают звуки, похожие на зверя, готового к прыжку. — Ему ничего от меня не нужно.              Салли снова подходит ближе.       — Посмотри на меня, — говорит он. — Посмотри. Не делай этого. Пока нет. — Йен чувствует его руку на своем затылке. Он бы пошутил, если бы все было по-другому. Но Йен расслабляется от прикосновения Салли, как раз перед тем, как Салли опускает руку и похлопывает его по спине.              Йен слегка кивает.       — Так что же мне делать?              — Ты соберешь свои вещи, и я отвезу тебя. Ожидание здесь принесет тебе больше вреда, чем пользы.              Йен колеблется.       — Я… мое тело в полном дерьме. Все болит. Как я должен…              — Делай, что можешь, — перебивает Салли, договаривая за него. — Ты покажешься. Будешь высоко держать голову. Даже если ты там в основном продемонстрируешь свое дерьмо или будешь насвистывать, но по крайней мере ты появишься. Ты лучше этого.              Йен скрещивает руки на груди, снова роняя их, когда отступает, роется под кроватью в поисках ботинок и натягивает их. Он стискивает зубы. Лучше этого. Еще один человек, жаждущий рассказать ему, что он может, а чего нет. Еще один человек, который утверждает, что знает его лучше, чем он есть на самом деле. Он задается вопросом, почему его так оберегали последние пару лет. Какие причины. Это чушь собачья. Он поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с Салли, и встает со своей кровати.              — Да ладно тебе, — стонет Салли. — Не делай гребаный подбородок. Ты знаешь, что я имею в виду.              Йен пожимает плечами.       — Ты видишь мой жилет?              Салли громко выдыхает.       — Вон там. — Он указывает в сторону кухни. Прищуривается. — Так ты занимаешься блокнотом?              Йен чувствует, что его гнев смягчается. Ему не все равно. Салли заботится. Он всегда заботился. Главное — позволить людям помогать тебе, Йен. Он слышит голос своего доктора в своей голове. Речь идет о строительстве лестницы. Может быть, как строительные леса. Люди, которым ты доверяешь, помогут тебе. Люди, к которым ты прислушаешься.              — Да, — тихо говорит Йен. — Да, я занимаюсь блокнотом.              Салли кивает.       — Тебе нужен мой грузовик для доктора?              Йен качает головой.       — Нет, — говорит он. — Я могу поехать на метро.              — Когда ты…              — Еще не звонил. — Йен хватает телефон и ищет бумажник. — Ты готов?       

***

             Первый, кого он видит, не Микки. Макгинли во дворе пристально смотрит, как подъезжает Салли. Йен встречается с ним взглядом, когда Салли припарковывает грузовик.              Макгинли подходит ближе, когда Йен открывает дверь.       — Привет, Галлагер, — говорит он. Его голос трудно разобрать. Что-то открытое и пустое. Он протягивает руку. — Ты в порядке?              Йен стискивает зубы, но берет его руку с коротким кивком.       — Конечно.              Макгинли сжимает руку немного сильнее, прежде чем болезненная гримаса Йена заставляет его опустить ее.       — Извини, — быстро говорит Макгинли, и Йен не знает, извиняется ли он за то, что слишком сильно сжал его руку, или за все это, за все. Он снова кивает и направляется к дому.              Внутри шумно. Он не видит Микки. Несколько парней смотрят в его сторону, а затем отводят взгляд. Он собирается подняться наверх, когда видит Микки, выходящего из кухни. Йен быстро разворачивается и направляется вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.              Он действительно только что убежал от него? Убежал, но ему насрать. Он переключает внимание на свою работу. Снова достает пилу. Собирается начать резать, когда в комнату заходит Микки.              Взгляд Микки испытующий и мягкий. Йен ощущает его на каждой клеточке своего лица.       — Черт, — говорит Микки себе под нос. — Ты в порядке?              Йен издает смешок.       — Э-э, — говорит он. — Нет, Микки. Нет, я не в порядке.              Микки подходит на шаг ближе.       — Я должен был… — начинает он. Смотрит на губу Йена, на его разбитую губу. — Я просто… мне жаль.              Йен пожимает плечами.       — Все кончено.              Микки кивает.       — Хорошо. Так сказал Дэнни. Он пришел раньше. Я отправил его домой. От него пахло виски. — У него чешется затылок. — Он сказал, что ему плохо. Сказал, что оставит тебя в покое. Просто забудь об этом. Продолжай работать.              Йен опускает взгляд на свою руку.       — Мик, — говорит он. — Я не это имел в виду. — Он сжимает и разжимает руку. Чувствует жжение в уголках глаз.              Рот Микки открыт, когда Йен встречается с ним взглядом. Он переминается с ноги на ногу.       — Йен, я сказал, что я...              Йен сильно качает головой.       — Я не могу. — Он усиленно моргает. Прочищает горло. — Я не могу сейчас. Это было... Я не могу.              Микки сжимает челюсть. Его голос напряжен.       — Вот так просто? — Он делает еще один шаг ближе. — Мы просто…              Йен кивает. Моргает быстрее.       — Я останусь, чтобы закончить, — говорит он. — Воздуховоды. Салли сказал, что вы делаете изоляцию. Мне придется поработать подольше, если ты не против. Я думаю, что ты, возможно, захочешь нанять кого-нибудь, чтобы провести остальные электрические работы. Я не знаю, смогу ли я остаться ради этого. — Он возится с оставленными инструментами.              Микки ничего не говорит, а Йен не оглядывается. Он снова откашливается. Какое-то движение, и Йен поднимает взгляд. Микки стоит, глядя вниз, где присел Йен.       — Ты не обязан этого делать.              Йен встает.       — Да, — говорит он. — Да, обязан.              — Я поговорю с Ковальски, — говорит Микки. — Может быть, он сможет отстранить меня от работы на пару недель. Может быть…              — Нет, — говорит Йен более твердо. Он подходит ближе. Почти слишком близко. Достаточно близко, чтобы захотелось вздохнуть, закрыть глаза и потянуться к нему. — Нет. Не делай этого.              Что-то происходит. Микки переминается с ноги на ногу. Он подходит ближе.       — Я сказал, что сожалею, — тихо говорит он. Микки протягивает руку, и Йен слишком занят вопросом, что он делает, что он делает своей рукой здесь, где все могут видеть, чтобы остановить его. Микки проводит тыльной стороной ладони по ладони Йена. Он медленно проводит ей, позволяя своим пальцам коснуться пальцев Йена. Они такие мягкие. Дыхание Йена учащается, совсем немного. Достаточно.              Йен вздыхает.       — Недостаточно сожалеть, — говорит он. — Ты просто стоял там и позволил этому случиться. — Сглатывает. Боже, как болит горло. — Тебе не нужно было, — он понижает голос. — Тебе не нужно было выходить или что-то в этом роде. Но ты просто стоял там. Смеялся вместе с ними. — Это слишком, когда он так говорит. Должно быть легко. Легко сказать Нет. Конец. Выполнено. Но часть его просто не верит в это.              — Я знаю, — бормочет Микки. – И я мудак. Я чертовски волновался за тебя.              Йен быстро моргает, но один миг ускользает. Второй, третий. Он встречается взглядом с Микки.       — Тогда почему ты не пошёл и не нашел меня?              Микки ничего не говорит. Открывает и закрывает рот. Все смягчается. Он снова открывает рот.       — Йен, я...              В соседней комнате раздается грохот. Они замирают. Микки не двигается. Йен ждет, но затем направляется к выходу. Он с некоторой обидой смотрит на Макгинли, расставляющего вещи в соседней комнате. Макгинли сразу же встречается с ним взглядом.              — Что, — говорит Йен. Он надеется, что его влажные глаза не выдают его. — Тебе что-нибудь нужно?              Макгинли пристально смотрит на него, бросая взгляд куда-то через плечо. Он знает. Знает ли? Кого это волнует. Кого, блядь, волнует.       — Не-а, — говорит он. — Я в порядке, чувак. Ты?              Йен кивает и ныряет обратно в комнату. Микки все еще застыл там, его глаза блуждают по стенам, пластик снят и скреплен внутри. Йен подтаскивает свою стремянку, игнорируя дрожащую позу Микки.       — Подвинься, — говорит он. Его голос звучит глухо.              — Неужели, — тихо говорит Микки, не сводя глаз с Йена. — Он слышал нас?              Йен поднимает взгляд. Ему придется срезать вот здесь, чтобы добавить еще. Он берет пилу, пару раз проводит лезвием. Опускает взгляд и проводит лезвием достаточно долго, чтобы пробормотать:       — А это, блядь, имеет значение?              Микки прикусывает щеку. Эти красивые губы скользят влево, и Йену приходится оторваться. Сосредоточься. Он намечает пару линий, а затем тянется к своим защитным очкам на шее. Опускает взгляд, а Микки все еще смотрит на него.              Йен снова взмахивает лезвием в воздухе.       — Слушай, я отстал, и мне нужно наверстать упущенное.              Микки бросает взгляд на дверной проем, а затем тянется к голени Йена. Он слегка сжимает ее, подходя ближе. Его голова слегка покачивается. Другой рукой он тянется к ноге Йена на лестнице.       — Дерьмо, — шепчет Йен себе под нос.              Микки сжимает его чуть сильнее. Йен смотрит на него сверху вниз. Его глаза голубые и мягкие, широко открытые, взгляд твердый, уголки слегка подрагивают. Он ничего не говорит. Йен чувствует, как его конечности размягчаются. Мысленно он слезает со стремянки, мягко обнимает Микки своими больными руками, его ноющая рука скользит вверх, чтобы обхватить голову Микки, разбитые губы тянутся к нему. Нежно целует его, стараясь не открываться слишком сильно, пытаясь уберечь раненую часть своего тела. Но он потерпит неудачу, знает, что потерпит неудачу. Он бы хотел отдать Микки все, всего себя. Ничего не утаивая.              В соседней комнате снова раздается шум, и Микки отступает, уперев руки в бока.       — Хорошо, — тихо говорит он.              Йен качает головой. Указывает на пилу.       — Я должен разрезать сейчас. У тебя есть защитные очки? — Он пытается убрать резкость из своего голоса, сарказм, но не может.              Микки скрипит зубами.       — Нет, — говорит он.              Йен наклоняется. Его пила находит отмеченное место, и он начинает резать. Когда металл разваливается под его рукой, Микки уже нет.       

***

             Было уже предметом гордости, что Йен не жаловался на свои ноющие руки. Он все трудился и трудился. У него не было перерыва на обед. Он больше не разговаривал с Микки. Ни с кем не разговаривал, даже с Салли.              Когда Салли собрался уходить, Йен умолял остаться еще немного, может быть, просто немного помочь. Он хочет закончить, закончить как можно быстрее. Завтра он разберется внизу. Перепроверит все, но, если не произошло каких-то серьезных изменений, он все разметит и будет готов резать. Сможет сделать все завтра, если надорвет задницу и задержится допоздна. А если он пропустит Боумена послезавтра, то сможет добиться значительного прогресса. Микки все это время так отвлекал. Теперь он может сосредоточиться. В его теле появляется слабое эхо, когда он говорит себе это. Слабое эхо, как будто кто-то смеется далеко на улице, облачный силуэт.              Они все еще работают, вместе, пока Микки не приходит, чтобы найти их.       — Эй, — говорит он. — Эй, ребята, я должен вас выпустить.              Йен стоит к нему спиной и не оборачивается. Салли стоит перед Йеном, держа простыню, быстро встречаясь с Йеном взглядом.              — Может, у нас есть еще минут 20? — Спрашивает Салли.              — Не думаю.              — Давай, чувак, — говорит Салли. — Хочешь помочь? Все пойдет быстрее.              Йен свирепо смотрит на Салли. Резко и отчаянно, но Салли говорит «остынь» себе под нос. Достаточно тихо, чтобы успокоить, но достаточно громко, чтобы Микки тоже услышал.              — Конечно, — тихо говорит Микки. — Что нужно сделать?              Йен передает лист бумаги.       — Отмерь это на сгибе. — Он не поднимает глаз.              — Мне их отрезать?              Йен пожимает плечами.       — Зависит от того, насколько быстро ты наметишь. — Он указывает на Салли. — Глаза.              Салли тянется к шее и натягивает защитные очки. Он поправляет перчатки и крепче сжимает металлическую обшивку, пока Йен берет пилу.              — Подожди, подожди, подожди, — говорит Микки. — Ты не можешь этого делать, когда я здесь без очков.              — Ты тот, кто вошел, — говорит Йен. — Ты можешь свободно уйти.              Микки подходит ближе.       — Послушай, — говорит он твердым и злым голосом. — Ты не хочешь тусоваться со мной, ладно. Но здесь тебе придется иметь дело со мной. Я не допущу, чтобы кто-то пострадал на работе из-за того, что ты меня ненавидишь.              Что-то смягчается в Йене. Что-то, чего он едва может коснуться пальцами, пальцами в этих перчатках, этого металла.       — Я не… — говорит он и чувствует, как взгляд Салли подталкивает его. Он поворачивается к Микки, вроде как. — Я не ненавижу тебя.              Микки переминается с ноги на ногу.       — Ты...              — Я не знаю, что я чувствую, — говорит Йен. — На самом деле я ничего не чувствую.              Микки молчит. Он роется в ящике Йена с инструментами и находит защитные очки. Указывает на Йена, и Йен кивает. Он надевает их.              — Продолжай, — говорит Салли, и Йен начинает резать. Раздается пронзительный звук. Похоже, что разум Йена мечется, кричит. Визжит, что он думал, что на этот раз все будет по-другому.              Вскоре Йен нарезал все, что ему было нужно. Он опережает свой график. Это хорошо. Он начинает собирать вещи, а Микки все еще отмеряет и размечает.              — Я могу остаться, — говорит Микки. — Продолжу отмечать для тебя, если хочешь.              Йен качает головой. Нет.       — Я сделаю это завтра.              — Все равно спасибо, — говорит Салли вместо него. Он хочет ударить Йена по руке, но вовремя останавливается, вспомнив, что ему больно. Вместо этого он толкает Йена локтем. — Не нужно забывать о хороших манерах, придурок.              — Все в порядке, — тихо говорит Микки. — Я его не виню.              Йен пристально смотрит на него.       — Я стою прямо здесь, — говорит он. — Я в гребаной комнате. Не говори обо мне так, будто меня здесь нет. — Он швыряет пилу на пол. Его не волнует, что она может сломаться, и этого не происходит. Она просто гремит, нарушая тишину.              — Я буду в машине, — говорит он. — Я закончил.       

***

             Йен терпеть не может, когда люди говорят о нем так, словно его нет в комнате. Они делали это в кабинете врача в прошлом году, когда у него начался маниакальный приступ. Чуть-чуть за гранью гипомании, вот-вот переступит черту. Он проявил себя достаточно маниакально, чтобы быть заметно взволнованным, чего не мог исправить, не мог замедлить, не мог скрыть. Просто достаточно стабилен, чтобы знать, что ему нужно. Просто достаточно стабилен, чтобы попросить Аманду о помощи. Достаточно стабилен, чтобы чувствовать себя виноватым за то, что она возила его к врачу, когда была на втором месяце беременности и ее рвало весь день напролет. Достаточно стабилен, чтобы поставить ей на колени маленькое мусорное ведро, на всякий случай. Просто достаточно стабилен, чтобы не водить машину. Просто достаточно стабилен, чтобы чувствовать себя виноватым за это.              Они приехали, и Аманда велела Йену сесть. Он сделал, как ему сказали, и почувствовал гордость за это. Но он сильно дергал ногой, достаточно сильно, чтобы услышать, как звякают ключи в кармане, какой-то далекий звук. Он почесал руку, потом шею. Он больше не мог этого выносить и встал, чтобы встретить Аманду у окошка регистрации.              — Осознает ли он, что маниакален? Есть ли у него понимание? — Там медсестра, говорящая через голову администратора. Он видит за ней врача – не своего.              — Да, — сказала Аманда. — Он позвонил и попросил меня привезти его.              — Испытывает ли он признаки психоза? Галлюцинации? Бред?              Аманда покачала головой.       — Он ничего такого не говорил.              Йен стоял там, чувствуя себя злым и ничтожным. Он начал расхаживать по комнате. Голос медсестры казался слишком громким. Аманда не испугалась. Не рассердилась. Она отвечала на вопросы уверенно и быстро. Она протянула руку Йену.       — Эй, Йен, — сказала она. — Ты готов?              Администратор нажал кнопку, чтобы отпереть дверь, и Йен вошел. Доктор жестом пригласил его.              Замешательство Йена прорвалось сквозь лихорадочно работающий разум. Он помнит, как услышал собственный голос:       — Где доктор Тури?              — Она в отпуске, — сказал другой врач. — Я буду работать с вами сегодня.              Йен резко остановился и начал отступать.       — Я Вас не знаю, — сказал он. — Я в порядке, — сказал он. — Со мной все будет в порядке. Я просто…              — Йен, я могу помочь, — сказал доктор. Он протянул руку. — Я доктор Беннетт. Давайте просто зайдем, здесь не так людно.              Когда Йен увидел его кабинет, первой мыслью было, насколько здесь чище по сравнению с кабинетом доктора Тури. Ему это не понравилось.       — Хочешь присесть?              — Нет, — сказал Йен. — Нет. Я постою. Послушайте, я думаю, со мной все будет в порядке, правда. Мне не нужно разговаривать. Мне просто нужно что-нибудь, чтобы прийти в себя. Послушайте, я не настолько маниакален. Все не так уж плохо.              Доктор Беннетт посмотрел на Аманду.       — Он спал?              Аманда сделала паузу.       — О, — сказала она. — Он не мой парень или что-то в этом роде. Он мой зять. Я не знаю насчет сна. — Она потянула Йена за рукав. — Ты спал?              Йен почувствовал, как у него расширились глаза. Он хотел пройтись вокруг, но знал, что не должен. Знал, что это будет заметно.       — Да, — быстро сказал он. — Да, — сказал он снова, более уверенно.              — Сколько часов?              Он ненавидел, когда ему задавали подобные вопросы.       — Я не знаю, — сказал он. — Достаточно.              — Йен, у тебя были какие-нибудь галлюцинации? Навязчивые мысли?              Он был в ловушке. Здесь было так тесно. Слишком чисто. В коридоре была медсестра, и она просто стояла там, как будто ждала сигнала. Есть ли сигнал? У нее в руках телефон?              — Я не хочу снова ложиться в больницу, — быстро сказал он. — Все не так уж плохо.              Аманда потянулась к его руке.       — Йен, все в порядке. — Внезапно она сглотнула и сделала шаг назад. Она попятилась из комнаты. Йен слышал, как она попросила медсестру отвести ее в туалет, слышал ее быстрые шаги.              — Йен? Сколько часов…              — Она беременна, — сказал Йен. — Утренняя тошнота. Говорит, что ее тошнит весь день.              Доктор усмехнулся.       — Моя жена согласилась бы.              Йен переступил с ноги на ногу. Медленно сел на стул.       — Я продолжаю видеть, как меня режут ножом.              Доктор кивнул.       — Кто-то конкретный?              Йен покачал головой. Он почувствовал, что вспотел.       — Иногда мне просто кажется, что я кого-то слышу. Но в основном я просто продолжаю видеть все эти отметины на всем теле.              — Вы недавно поранились?              Йен колебался. Он все еще чувствовал покалывание в бицепсе.       — Нет.              — Нет?              — Я не хочу ехать в больницу, — снова сказал Йен.              — Йен, все в порядке. Здесь ты в безопасности. Ты можешь быть честным, — сказал доктор, садясь на свой стол.              — Хорошо, — сказал Йен. — Совсем чуть-чуть.              — Могу я посмотреть?              Йен покачал головой. Он встретился взглядом с доктором.       — Я не хочу...              — Да, я слышал, Йен. Пока ты очень уступчив. Можешь пока об этом не беспокоится.              Йен поднял руку. На нем была кофта с длинным рукавом, и ему пришлось просовывать руку наружу и под нее. По какой-то причине от этого стало только хуже, он так сильно обнажился. Он потянул ткань вверх и увидел, как глаза доктора нашли его отметины.              — Я вижу, ты заботился о них.              Йен кивнул:       — Это не… — начал он. Он почувствовал, что его дыхание замедлилось. — На самом деле я не планировал, что это произойдет. Это просто заставило меня перестать представлять. Как меня режут. Помогло замедлиться. Так что я проделал это еще пару раз. Потом я остановился.              — Потому что визуальные галлюцинации прекратились.              — Да. — Йен снова просунул руку в рукав. — Вроде того.              — Что ж, — сказал доктор, слезая со стола. — Я рад, что вы заботитесь о своих травмах. Это показывает мне, что у вас есть понимание. Вы чувствуете, что у вас есть понимание?              Мозг Йена гудел.       — Да, — сказал он. — Я знаю, что мне нужна, — он сглотнул. — Помощь.              Доктор Беннет кивнул и улыбнулся ему.       — Хорошо, — уверенно сказал он. — Хорошо, вот что мы сделаем. — Он обошел вокруг и снова сел в свое рабочее кресло. — Ты на сероквеле? Давай ненадолго отложим его на ночь. Посмотрим, сможем ли мы избавить тебя от этого. — Он быстро взглянул на Аманду, которая вернулась в комнату. — Жаль слышать, что вы плохо себя чувствуете, — сказал он, — Моя жена могла бы поделиться несколькими советами. Держитесь.              Аманда кивнула. Ее все еще подташнивало, но она была там.              — И это все? — Йен чувствовал, что должно быть что-то еще. Он чувствовал, что должно быть что-то еще. — А что теперь? Как я могу… — Он снова задергал ногой, борясь с желанием встать. — А что, если это меня не успокоит?              Доктор кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Я могу дать вам образец диазепама, если хотите. Низкая доза, всего на пару дней. Не на длительный срок, но на сегодня и, возможно, завтра…              — Он не работает, — быстро сказал Йен. — Раньше не срабатывал. Должно быть что-то еще. Я не хочу ехать в больницу.              — Йен. — Рука Аманды была теплой на его плече. Ее пальцы были близко к больным местам, местам, которые говорили правду. — Ты не поедешь в больницу.              Йен начал ерзать.       — Она права, — сказал доктор Беннетт. — Мы позаботимся об этом. Хорошо. Никакого диазепама. Может быть, немного ативана. — Он взглянул на Аманду. — Есть кто-нибудь, кто может остаться с ним на ночь?              Она кивнула.       — Мой муж, — сказала она. — Его брат.              Йен стиснул зубы.       — Мне не нужно, чтобы кто-то оставался на ночь. Особенно он.              — Это в ваших интересах, — сказал доктор Беннетт. — Кто-нибудь, кто будет следить за побочными эффектами, убедится, что вы в безопасности.              Йен покачал головой.       — Мне это не нужно. Я просто пойду спать. Мне не нужно, чтобы кто-то смотрел, как я сплю.              — Йен, перестань, — сказала Аманда. — Есть вещи и похуже.              Йен снова стиснул зубы. В своем воображении он встал, опрокинул стул, стол, кричал, разбивал окна, энергия сочилась из его пальцев, как у какого-то безумного супергероя.              — Йен, — сказал доктор Беннетт. — Если ты хочешь держаться подальше от больницы, это поможет.              Он бросил на него взгляд.       — О, теперь это угроза?              — Нет, это не угроза, — сказал доктор Беннетт. — Это вопрос твоей поддержки, чтобы у тебя было меньше шансов на обострение.              Аманда снова погладила его плечо.        — Если ты хочешь, чтобы я осталась, я могу.              Йен глубоко вздохнул, проводя длинными пальцами по лицу, ощущая напряженные мышцы.       — Хорошо, — сказал он. — Лип может побыть со мной. Тебе следует остаться дома. Отдохни.              — Хорошо, — сказал доктор Беннетт. Он переключил свое внимание на Аманду и встряхнул баночку. — Пусть он примет одну из этих таблеток, как только освоится. Я отправлю обновленный рецепт в аптеку. Пусть он примет ее сегодня вечером, но, если он уснет, не буди его.              Аманда кивнула.       — На что нам следует обращать внимание? Что-то не стандартное?              — Если он не уснет после этого, — он снова встряхнул образец, — проследите, чтобы ему было удобно, прежде чем он примет новую дозу. При любом волнении постарайтесь успокоить его. Если ему станет хуже…              — Я сижу прямо здесь! — Йен хлопнул по подлокотнику кресла. — Прекратите говорить обо мне так, будто меня, блядь, здесь нет!              — Воу-воу, — сказала Аманда. — Мы просто разыгрываем наихудший сценарий, приятель. С тобой все будет в порядке.              Йен провел рукой по волосам.       — Хорошо, — сказал он, тяжело дыша. — Да, хорошо. — Стены были так близко. Он хотел выбраться оттуда. Он погрузился куда-то в свои мысли, пока Аманда благодарила доктора. Йен пожал ему руку, может быть, немного энергично, но он этого не знал и ему было все равно. Когда они добрались до парковки, Йен большими глотками вдыхал прохладный воздух.              Аманда склонилась над телефоном, печатая. Она сунула телефон обратно в карман.       — Черт, — сказала она, и ее вырвало в кусты, окаймляющие парковку. Йен слышал, как ее рвало. Его мозг заработал быстрее, вспоминая каждый раз, когда его рвало, в любом возрасте, каждый раз, когда у него была температура, каждый раз, когда у него был кашель. Образы пронеслись перед его глазами, когда она выпрямилась.              — Лучше бы это был чертовски милый ребенок, — сказала она скрипучим голосом. Она еще раз сплюнула в кусты. — Пошли. Лип встретит нас у тебя дома.       

***

             Это было год назад. Это был последний раз, когда ему приходилось делать что-то настолько масштабное. Это сработало, он был сбит с ног, и когда доктор Тури вернулась, они провели еще одну проверку. Он не хочет возвращаться к этому снова. Он не поранился, не так быстро раскручивался. Вот почему он был более осторожен и вот почему он пишет в своем блокноте. Именно поэтому он записался на прием к врачу позже на этой неделе.              Он откидывается на спинку кровати. Видит свой блокнот на кухонном столе. Думает о том, чтобы встать и написать в нем, но это кажется излишним, и он беспокоится, что снова расплачется.              Он жалеет, что у него нет травки. Прошло некоторое время с тех пор, как он действительно думал о том, чтобы накуриться. Было трудно отказаться от этого. Самолечение, сказала доктор. Он понимал это. Действительно понимал. Но он также знал, как она мягко проникает в его конечности, успокаивая. Когда он был ребенком, это нравилось ему больше, чем выпивка. Он курил травку, как Лип курил сигареты, иногда по ночам, у открытого окна. Он знал, что это должно было с ним сделать. Сделать все забавным. Накуренный. Но он чувствовал себя яснее, менее тревожным.              Когда он стал старше, это случалось не так часто, но, когда ему это было нужно, он испытывал жажду. Ему нужно это спокойствие. Это позволяло ему уснуть, когда его мысли метались, беспокоясь о школе, ROTC, Вест-Пойнте, о том парне, чье имя он никогда не хочет произносить. Это избавляло его от беспокойства, как мягкая кисть.              Когда он начал лечение, он начал лгать. Употреблял какие-нибудь наркотики? Он сказал себе, что это не имеет значения. Это была просто травка. Нет.              Когда его лекарства изменились, он понял, что они действуют по-другому. Он слишком уставал, чтобы курить, а если и курил, то чувствовал тошноту. Он принимал лекарства на ночь, и его координация нарушалась. Он просыпался с затуманенными глазами. Постепенно рутина изменила его, шаг за шагом, и привычная часть этого исчезла. Иногда он скучал по этому, но он скучал по обещанию того, что это могло дать больше, чем вялая реальность.              Он переворачивается на кровати и тянется за телефоном. Задается вопросом, кто бы мог достать. Он не может попросить Салли. Он знает, что у Салли есть, но тот никогда бы ему не дал. Йена бесит, что он сделал так много заявлений Салли и Аманде. Не разрешайте мне ходить в клуб! Не давайте мне травки! Он находит номер телефона Бена. Он бы понял.              Колеблется, затем нажимает отправить.              Он обращает взгляд к потолку. Его глаза находят то место на потолке, где краска нанесена неправильно. Снова мысленно проводит по нему пальцем. Его телефон вибрирует.              Привет, Йен! Я думал о тебе на днях. Как дела?              Ничего нового. Ты?              Я в порядке. Мы с Томом расстались. Так будет лучше.              Что произошло?              Пауза.       Я не хочу быть какой-нибудь скучной королевой, которая предпочитает смотреть «Аббатство Даунтон», а не ходить в клуб.              Йен слегка посмеивается. Он снова колеблется. Когда работаешь в клубе, иногда трудно держаться. Это правда. В основном это правда, хотя не очень подходило ему. Он бы просто сменил клуб.              Я предполагаю. Он просто хотел знать о биполярном расстройстве. Хотел пойти со мной к врачу. Это мое дело, а не его.              Йен понимающе хмыкает. Все это взаимосвязано. Только из разговора с ним той ночью Йен понял, что на это потребуется время. Бен еще не был готов. Он знает почему, он понимает почему. Он также знает, что ты никому этого не можешь навязать. Том хороший парень, даже отличный парень. Более застенчивый, чем на работе. Конечно, он хотел бы оставаться дома по ночам. Единственная причина, по которой он все еще работает в клубе, это то, что он знает, как играть эту роль, и зарабатывает дохрена денег. Йен помнит, как парень за парнем быстро перегорали и уходили. Те, кто выдерживал, были теми, кто создавал маску, которую они могли оставлять, выходя ночью за дверь. Он помнит, как Том молчал по дороге домой, положив голову Йену на плечо. Он позволяет своему разуму на минуту задержаться на изображении.              Йен смотрит на экран. Ты чувствуешь, что... — он делает паузу, возвращается назад, удаляет. Он пытается снова. Ты хорошо себя чувствуешь?              Я в порядке.              Оно того не стоит. Йен может ошибаться, а может быть, и прав. Он представляет себя вначале останавливающимся и принимающим лекарства, беспорядочно принимающим их, а затем не принимающим вообще. Разминает свою больную руку и печатает: Это хорошо. Что он делает? О, травка. Внезапно это кажется такой плохой идеей. Это плохая идея. Он собирается завершить общение, когда приходит еще одно сообщение.              Хочешь прийти? Я в Белой ласточке. 2 в 1.              Нет, спасибо, Йен быстро набирает текст. Он отсылает его, прежде чем напечатать снова. Просто регистрируюсь.              Наступает долгий перерыв, прежде чем приходит новое сообщение.       Я разносторонний, если это поможет. Я готов ко всему, к чему ты готов. Подмигивающий смайлик.              Блядь. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Йен стонет. Он должен был знать, на что это похоже. Бесцельно пишешь о травке, а потом даже ничего не говоришь об этом. О нет, прости, что Йен печатает. Я просто хотел спросить, есть ли у тебя травка. Хотя мне все равно не стоит ее курить, так что забудь об этом. Однако спасибо, что пригласил меня.              Наступает еще одна долгая пауза. Я здесь в любое время. Я могу принести тебе травки, когда захочешь. Еще одно подмигивание.              Руки Йена дрожат. Нет. Нет, нет. Он чувствует себя почти маслянистым. У него немного горят глаза. У него болит спина. Он выключает свой телефон, полностью выключает. Он медленно встает с постели, морщась, и принимает свои ночные таблетки, плюс адвил. Снимает с себя одежду и забирается под одеяло. Включает телевизор и переключает каналы. Собирается выключить его, когда слышит стук в дверь. Он замирает. Подожди. Нет, нет, Бен никак не мог быть здесь. Это бессмысленно с точки зрения времени. Он не может знать, где он живет, верно? Черт. Черт. Но что, если он пришёл? Нет. Он живет слишком далеко. Что, если…              — Галлагер!              Громкое ругательство. Громче, чем следовало бы в данный момент. Йен бормочет что-то себе под нос и, потянувшись за боксерами, натягивает их. Стук становится громче, глухой удар кулаком.              Микки прислонился к дверному косяку, когда Йен открывает дверь. Его дыхание тяжелое от виски с примесью пива.       — Хочу с тобой поговорить. — Рука Микки поднимается и касается обнаженной груди Йена. Он заталкивает его обратно в квартиру.              Йен хочет сказать так много вещей. Сказать «нет». Ни хрена не говорить. Он хочет вытолкать его в коридор. Устроить сцену. Вызвать полицию. Хочет наорать на него. Хочет заплакать. Хочет рассказать ему все, объяснить, почему ему больно. Рассказать ему, что, по его мнению, должно было произойти. Сказать ему, что он хочет попробовать снова. Сказать ему, чтобы он убирался нахуй и никогда не возвращался.              Но когда рука Микки скользит вниз по его телу, когда глаза Микки закрываются и он слегка покачивается, Йену также хочется обнять его, даже такого, пьяного. Он хочет прощать и быть прощенным. Он не знает, почему хочет, чтобы все это исчезло, но он хочет. Хочет вернуть Микки, впитывая его, как лекарство, как дыхание.              — Ты пьян, — говорит Йен. Он планирует сказать это пренебрежительно, как будто этого достаточно, чтобы заставить его уйти. Вместо этого он слышит, как произносит это так, словно это какой-то сюрприз, странное открытие. — Тебе следует пойти домой.              Микки качает головой.       — Не могу пойти домой, — говорит он. — Слишком далеко. Мне нужно с тобой поговорить.              Йен наблюдает, как его рука тянется к Микки. Ладони Микки потные, но они скользят прямо в руки Йена. Микки дышит тяжелее, когда Йен притягивает его ближе, дышит тяжелее, когда Йен притягивает его еще ближе. Руки Йена скользят вокруг него, и голова Микки падает Йену на плечо.              — Зачем ты это сделал? — Шепчет Йен, прижимая его крепче.              — Потому что я тебе не нужен, — невнятно произносит Микки. — Не полюбишь меня. — Йен замирает. Что? Что за хрень? Его желудок переворачивается и успокаивается. Он чувствует свое влажное дыхание на лбу Микки. Он чувствует, как напрягаются все его нервы, ощущая каждый дюйм Микки, воздух и ткань, самого себя.              — Эй, — говорит Йен. Он не знает, что собирается сказать. — Эй, ты просто устал, Мик. Давай приведем тебя в порядок. Ты можешь остаться здесь на ночь. — Он чувствует, как его рука скользит вверх по спине Микки, натыкаясь на его затылок, заднюю поверхность шеи, все еще прижатую к плечу Йена.              — Мне чертовски жаль, — говорит Микки ему в шею. — Такой гребаный мудак. Не следовало этого делать. Ты заслуживаешь лучшего. Теперь ты меня не хочешь. — На этом тяжелом слове он останавливается. Хочешь. Йен чувствует губы Микки на своей шее, совсем чуть-чуть прижимающиеся к нему. Затем давят немного сильнее.              Йен мягко отстраняет его.       — Мы оба... – начинает он. — Послушай, мы оба натворили глупостей. Нам не нужно говорить об этом сегодня вечером. От моих лекарств я все равно устал. Давай просто подождем до завтра.              Микки качает головой. Он слегка шатается.       — Я больше не собираюсь быть таким. Ничего из этого. Я не собираюсь быть таким, как мой гребаный папаша. Я не собираюсь быть каким-то гребаным мудаком. — Его голос становится громче, менее ровным. — Больше так не сделаю, я обещаю. Только не мой гребаный отец. Он блядь, мертв. Он не сможет попытаться убить нас снова.              Убить нас снова? Дыхание Йена сбивается.       — Я принесу тебе немного воды. Садись. — Он помогает Микки сесть на кровать. — Сними обувь, — говорит он.              Йен вздыхает, доставая стакан из буфета. Сначала он сам пьет из стакана, затем снова наполняет. Ставит его. Он брызгает водой себе в лицо. Морщится. Снова наполняет стакан для Микки. Он не сможет попытаться убить нас снова.              — Микки, — говорит он, — Микки, что ты имеешь в виду? — Он возвращается в постель. — Что ты имеешь в виду, убить нас снова?              Микки свернулся калачиком поверх простыни, прижимая к себе подушку. Он просыпается при звуке голоса Йена, но не отвечает.       — Что ты сказал?              Йен проводит рукой по волосам.       — Ничего, — говорит он. — Забудь об этом.              Он ложится и выключает свет. Слышит, как кто-то кричит на улице. Он не может разобрать слов, только злое отчаяние, которое отражается от зданий и уличных фонарей. Микки начинает похрапывать рядом с ним. Йен снова чувствует этот огонь в своих глазах. Все его конечности болят. Завтра ему снова станет хуже. Он задается вопросом, что случилось с Микки, что произошло между посещением Изумрудного проспекта и стуком в его дверь. Он протягивает руку и проводит по спине Микки, и Микки слегка шевелится. Йен придвигается ближе, одной рукой находит ногу Микки и утыкается лицом в его лопатки. Человек кричит громче, и кто-то начинает кричать в ответ. Микки издает негромкий звук и перестает храпеть. Лекарство Йена начинает ослаблять его конечности, и когда кто-то снова кричит, это последнее, что он слышит.