Больше не будет страшно

Столько всего произошло за последнее время. Похищение Себастьяном души Сиеля Фантомхайва. Проклятый бал-маскарад. Эта чертова Ханна со своим идеально подвернувшимся платьем. Ох, черт, если бы только ее там не было, все могло быть по-другому. Дуэль на мечах. Он ранен этим проклятым Сиелем. Недобит. А что дальше? Предательство любимого дворецкого… Нет… Просто любимого. Разве не было бы лучше, если бы Сиель Фантомхайв убил его еще тогда, на дуэли?.. Не было бы… Тогда бы он так и умер, не узнав, что такое настоящая любовь, не познав ее тепло. Лука, любимый младший братец. Джим умер бы, так и не узнав, что любимый и такой близкий ему человек был все время так близко, появлялся по любому его зову. А Ханна? Эта демон-служанка была преданна ему, любила, несмотря на все унижения, несмотря на всю боль, которую он, Алоис Транси, Джим МакКен причинил ей. Он бы просто умер, так и не узнав, что несмотря ни на что, они любили и любят его. Зачем он захватил тело Сиеля? Зачем устроил это шоу? Он и сам не знает. Последнее выступление в свою честь, цирк на похоронах. Какие мотивы были у него в тот момент, что им двигало? Желание убедить себя, что не Сиеля, его душа слаще любой другой для Клода. Для его любимого демона. И что в итоге? Еще одно горькое разочарование. Оказывается, это больно. Больно. Больно слышать правду. Он ведь мог солгать, пройти к нему, своему господину. Мог же! Но не стал. Почему? Почему он не солгал?! Нет. Не так. Почему он вернул его к жизни? Зачем Клод это сделал?! За что отобрал Рай, что был уже почти в руках юной души? Для чего вернул его в Ад? Каждый новый день Алоис провожает сидя на подоконнике и слушая сказки Ханны. Мальчик уже успел искренне, насколько он способен, извиниться. Демонесса не держала на него зла, теперь почти все свободное время они проводят вместе. Иногда он просит ее передать что-нибудь Луке, иногда что-то даже получает в ответ. С Клодом они видятся только с утра, иногда за едой, перед выходом в свет и перед сном. Они играют в прятки — один скрывается, другой пытается найти. Понять бы еще кто и кого ищет. Алоис растет, но старые страхи никуда не деваются. Он боится грозы. Каждый раз, слыша раскаты грома, ему хочется заорать, впасть в истерику, в безумие или лучше зарыться с головой в одеяло, спрятаться так далеко, чтобы не слышать, не чувствовать, как стены и пол содрогаются, и дрожать-дрожать-дрожать. Но нет, он лишь натягивает на лицо обыденные маски, разные, в зависимости от окружения и ситуации, и лишь едва заметная дрожь в пальцах и коленях, бледнота лица выдают его состояние. Змея со страхами пятилетнего ребенка. Какая ирония. Раньше он мог бы просто подозвать к себе Клода, этого черного обаятельного демона-паука с золотистыми завораживающими глазами, прижаться к его ноге так, словно бы не он тут господин, и разговаривать. Не важно о чем. Пытаться привлечь его внимание, незаметно для себя отвлекаясь от всего того, что пугает, заставляет сердце сжиматься. Теперь же… Теперь же сам Клод Фаустус включен в список того, чего боится юный граф. Пусть он этого не покажет, не скажет об этом, но каждый раз, когда дворецкий переводит свой равнодушный взгляд на Транси, у того ноги подгибаются так, что кажется он вот-вот рухнет на пол, а руки так и тянут закрыть собственное лицо. Демон до сих пор любим Джимом. Только вот к этой любви приплетается страх. Липкий, словно паутина, которую плетет сам Клод. Паутина, затягивающая маленького графа все сильнее и сильнее. Джиму страшно засыпать в темноте, потому что воспоминания из детства приходят, начинают душить. Он словно слышит голоса тех, кто раньше жил с ним в деревне, и снова кажется, что вот-вот придет садовник Оскар и прибьет лопатой и его самого и маленького Луку. Некстати вспоминается, что младшего брата давно уже нет. И снова становится страшно. А что если потом, после смерти ему будут мстить? За что — не важно. И опять страшно. О, это липкое чувство сжимает сердце, заставляя кричать снова и снова. И все, что может сделать блондин — сидя на кровати, обняв руками колени, нашептывать уже такое родное: — Хо хэй о тараруна, рондэро тарэру. Хо хэй о тараруна, рондэро тарэру… Раньше он мог бы просто позвать Клода. Тот бы несомненно пришел на зов своего Высочества и лег бы рядом, обнимал бы, пока тот не заснет, после чего тихо бы удалился. И только сейчас приходит осознание — не из-за высших чувств он это делал. По приказу своего господина, только и всего. А нужна ли кому-то такая наигранная забота? Алоису нужна. Просто потому, что эта наигранная забота от Него. Но в то же время страх. Эмоция, подавить и переступить через которую просто невозможно. Выше его сил. Не может. Слабак. Транси истерически смеется, глядя на себя в зеркало. Слабак! Трус! Какой же жалкий человечишка! …Но человек ли? Змей. Снова и снова он надевает маски, играет людьми и смеется. Истерически и надрывно. Жалея самого себя, прекрасно осознавая, что жалеют только слабаков. Коим он и является. Ханна пытается поговорить с Клодом, попросить его забрать у мальчика все его страхи, все, чего он так боится. Ведь тогда его безумие, несомненно временное, отступит. Возможно даже навсегда. Но разве может избавить от страхов и защитить тот, кого боятся? В эту ночь все куда более чем ужасно: небо затянуто тучами так, что не видно ни одной даже самой маленькой звездочки. И словно в издевку над МакКеном раздается оглушающий гром, а небо прорезает яркая вспышка молнии. Алоис вскрикивает, роняя слезы на простынь и шепчет, исступленно шепчет свою единственную молитву: — Хо хэй о тараруна, рондэро тарэру. Хо хэй о тараруна, рондэро тарэру… Сжимается в комок и пытается оградиться от всего мира. И совершенно не ожидает того, что в следующую секунду ему на глаза лягут ладони в белых холодных перчатках, а такой любимый и родной голос тихо прошепчет на ухо, словно избавляя разом от всех грехов и забирая все страхи: — Больше не будет страшно.