Восьмерка на быстром наборе

Сигарета, вымоченная под проливным июльским дождем, еле-еле тлела, а тянулась и того хуже. Влажная ткань толстовки неприятно липла к плечам и спине, холодя кожу. Ебанное «лето». Люди бегали мимо туда-сюда, скрываясь под разноцветными зонтиками, пестрота которых ни капельки не разбавляла унылость дождливого московского вечера. С козырька, под которым он прятался от разбушевавшейся погоды, крупными каплями срывалась накопленная дождевая вода, будто той, что и так лилась с низкого серого неба, было недостаточно. Толстовка намокла, челка липла ко лбу, правый кроссовок хлюпал от того, что Игорь неловко оступился и провалился в лужу. Ощущения были премерзкие. Будто ему не двадцать шесть недавно исполнилось, а всего пятнадцать. И он решил пошляться под осенним дождем вместо скучного урока по истории России. Чувство легкого стыда и страха, замешанного на похуизме аля «мамка все равно пизды даст». В груди было тесно, что не продохнуть, и в желудке тянуло от какого-то глупого детского волнения. Холодный ветер, бьющий в лицо, расшвыривал мокрую листву и нагонял большую черную тучу с северо-запада, а за этой тучей, по горизонту, ярко-красным разливалось закатное солнце, будто где-то там разверзся Мордор и огромное Око Саурона без век наблюдало за тем, как он дрожащими пальцами тщетно пытается затянуться промокшей сигаретой. Лавров невесело усмехнулся своим глупым мыслям, лениво перетекающим от школьных воспоминаний на Толкиеновскую эпопею. Что угодно, лишь бы не Стас. Дождь все шел, становясь сильнее и сильнее с каждой минутой, а парламент сильвер затухал в пальцах, так и не раскуренный. Телефон беззвучным грузом оттягивал карман. Где-то сверкнула молния, и Игорь привычно сосчитал «раз, два, три» до раскатистого грома. Совсем рядом. Приветливая с виду Москва, заманивающая размахом и оживленностью, прикрылась плащом грозы, загоняя всех по домам, опустошая улицы и забивая порывами ветра оставшихся и ютящихся на сухих островках жителей и гостей столицы. Нежилая улочка в центре города, состоящая в основном из небольших офисов, студий, маленького отеля и посольства какой-то горячей восточной страны, быстро стала еще более безлюдной и тихой, чем обычно. Телефон все так же лежал в кармане, но ощущался как раскаленный слиток золота, фантомным жаром обжигая кожу под ребрами. Самарский номер Стаса на быстром наборе на цифру «8», чтобы было одинаково просто дотянуться большим пальцем как правой, так и левой руки. Самому другу, когда тот спросил, почему восьмерка, Лавров ответил, что вбивал по мере надобности, и продемонстрировал быстрый набор Фадеева на единицу. Тот пожал плечами и отвернулся. Игоря часто поражало, насколько красноречивым может быть молчание парня и его напряженная спина, выражающая яркий спектр эмоций от смущения до детской обиды. Иногда мужчина в долгих полетах развлекал себя невеселыми мыслями о «последнем звонке» перед падением. Или если поезд сойдет с рельс. Или если его собьет машина. Одинаково просто набрать и правой, и левой рукой, да. Чтобы помолчать в трубку, но услышать заебанное «да, братишка, чего хотел?», после этой фразы и умереть не так обидно. Но сейчас пальцы обеих рук не слушались, мусоля погасшую сигарету, пока размякшая тоненькая папиросная бумага не разорвалась, а по ладоням не размазались мокрые комки табака. В животе горячий ком, а в голове белый шум, как в барахлящем телевизоре-коробке начала нулевых, известной марки, которую он, раньше по незнанию, а сейчас по привычке, читал как «нитасни». Теплые воспоминания об антенне из пластика и железных палок, которую надо было высовывать в форточку, видиках и плеерах размером с отдельный проигрыватель, на пару минут отвлекли от навязчивого желания вытащить смартфон и ткнуть на долбанную восьмерку. Лишь бы не чувствовать себя так паршиво и одиноко в городе, полном людей и машин, сходящих с ума светофоров, душных подземных переходов и миллиардов табличек «выхода нет», как глумливая насмешка над заблудшими сынами необычайно холодной в этом году Москвы. Вздохнув, Игорь вытащил телефон, пялясь на какую-то глупую заставку с космосом и нерешительно водя большим пальцем над сканером для разблокировки. Набрать побольше воздуха в легкие, сжать левую руку в кулак, впиваясь неровно постриженными ногтями в гладкую ладонь, и, в конце-то концов, набрать номер Конченкова. Гудок. Гудок. — Да, братишка, чего хотел? — гнусавый и знакомый до каждой интонации голос, чуть усталый, немного сонный, но родной до ужаса. Слов не находилось. Набранный воздух будто закаменел в груди, а горло сковало болезненным спазмом. Тебя хотел. Глупо, но правда. Конченков на том конце провода терпеливо молчал, не переспрашивая, лишь что-то зашебуршало в динамик, раздался скрип половиц и стрекот вечерних цикад. И Игорь позволил себе прикрыть глаза, мысленно подменяя порывы холодного московского ветра на теплые дуновения речного воздуха, влажный самарский вечер вместо столичной грозы, и равномерное дыхание Стаса совсем рядом вместо раскатистого грома над головой. — Заебался, — хрипло выдавил он, сглатывая напряжение и переполнявшее его одиночество. Совсем расклеился, как дешевые китайские ботинки под теплым дождем. Истратился. Исшутился. Сердце, будто плюшевая игрушка, пошитая белыми нитками, распирало изнутри, так, что ребра трещали, а в желудке кто-то сидел и планомерно эти нитки вытягивал, по миллиметру, но с болью аж до тошноты. — Я очень-очень заебался, — повторил Игорь, еле сдерживаясь, чтобы не соскользнуть по стене вниз, сжимаясь в комок, притягивая колени к зияющей дыре в груди, пытаясь самого себя запихать в эту пустоту, лишь бы заполнить, — Стас… Тот громко и судорожно выдохнул через нос, и воображение подкинуло Лаврову картинку того, как Конченков сейчас хмурит брови и кусает тонкие губы в задумчивости, переминаясь с ноги на ногу и не зная, что сказать. Знали друг друга слишком долго, чтобы было, что рассказывать. Притерлись слишком сильно, чтобы не знать друг друга до мельчайших деталей. Изучили слишком досконально, чтобы вестись на показушное безразличие. — Еще неделя, — все же выдавил Конченков, совсем затихая к концу фразы, будто уже жалел, что это сказал. Молния вновь разрезала небо. «Раз, два» и грохот. Это конечно не библейские «и шел дождь сорок дней и сорок ночей», но Москву затапливало, а ни Ноя, ни Ковчега не предвиделось. Зато пара тварей была. Мини-апокалипсис в масштабах узкой московской улочки и однокомнатной квартиры в центре Самары. — Я.., — начал было Игорь, но Стас, в секунду понимая, что именно он хочет сказать, прервал его коротким: — Неделя. Горло, наконец, расслабилось, легкие сдулись, а сердце вернулось к своим нормальным размерам. Телефон коротко пикнул. Стас положил трубку, не прощаясь, и Лавров еле сдержал смех облегчения, рвущийся наружу. Возможно, это будет самая долгая неделя в его жизни. Похуй. За ушедшей в сторону тучей, по линии горизонта, ярко-красным разливалось закатное солнце, освещающее золотыми лучами последние капли летнего дождя. .