Проклятие

– Шлюха, – сказал он, стоя на берегу, и покачиваясь от усталости, как сосна на ветру, с татуировкой на щеке – синим конем, вскинувшим копыта. – Что ты со мной сделала, ведьмина сука, воронье отродье? Длинный щит он сломал об голову мечнику, и теперь держал в руках только копье с тяжелым, плоским, как голова гадюки, наконечником. Они ходили в бой голыми, и он был голым, в одних только кожаных сапогах, доходивших ему до середины икр. Сванхвит выпрямилась в волнах. Они доходили ей до живота, ее меч, ее щит, ее кольчуга и вся ее одежда остались лежать на берегу. Между ними и Сванхвит стоял он, стояло его копье, от которого в бою не мог увернуться никто. – Я ничего с тобой не делала, – под ногами Сванхвит скользили морские камни. Если бросится вперед, сможет ли она сбить его с ног и, схватив камень, обрушить ему на голову? – Что ты со мной сделала, – продолжал он с ненавистью, – что я не могу никого пожелать, кроме тебя? Мое копье повисло, как тряпка, мой петух не кричит ни на восходе, ни на закате, вообще, разорви тебя на куски дикими жеребцами, никогда. Что за магию ты и твои бешеные бабы с щитами привезли с Севера? Я сломал твой щит, и хожу пустой, как холостой жеребец, и проку от меня, как от старого мерина! Сванхвит смотрела на него исподлобья, солнце светило ей в глаза с подветренной стороны и она подняла руку, заслоняясь ей. Его член, маленький и сморщенный, безвольно повис между бедер, обросших кустистыми волосами. Сванхвит посмотрела на его член, на его забрызганное кровью лицо и, запрокинув голову, расхохоталась. – Да над чем ты смеешься, тупая сука! – закричал он с какой-то детской обидой в голосе и бросил в нее копье. Сванхвит подобралась и прыгнула в сторону, и копье так и осталось торчать из воды по рукоять, новым свидетельством его бессилия. – Оно не знало промаха. Теперь я точно тебя убью, – взревел он, а Сванхвит захохотала еще громче. Он побежал к ней, высоко задирая ноги, и Сванхвит ударила его в зубы. Он метил ей кулаком в грудь, но промахнулся, и Сванхвит широким махом ноги ударила в самое уязвимое его место. Он рухнул на колени, зажмурив глаза и оскалив зубы, обеими руками зажимая отбитое. Он стоял на коленях в песке перед Сванхвит, раскачиваясь из стороны в сторону и почти беззвучно скуля от боли. Сванхвит вошла в волны и взяла за древко его копье, оно застряло между камнями, но, все же, ей удалось его выдернуть. Сванхвит бросила копье на песок рядом с ним и взяла его за волосы. Он смотрел на нее налитыми кровью глазами, наклонившись вперед, как будто бы пытался затолкать отбитое глубже между мощных бедер. Борода у него была как золото троллей, а волосы черные и густые, как овечья шерсть, они ласкали руку Сванхвит, щекоча кожу. – Это за то, что изменил мне, – сказала она. – За то, что лег с другой. – Я мужчина, – он задрал голову. – Ты не подпускала меня к себе, что я должен был делать – на камни с дырками дрочить? – Ты должен был держать свой член в узде! – Ну был мой член в другой бабе, и что? Ты у меня в голове. В сердце. Всегда. Где я найду другую такую, которая против меня выстоит в бою? – спросил он, и Сванхвит ударила его коленом в лицо, в захрустевший и сложившийся нос. Она бросила его и побежала к своей одежде, натягивая штаны на еще влажное от купания тело. Кожаные штаны скрипели и липли к ногам, Сванхвит тянула их, бранясь. Она схватила рубашку и натянула ее через голову, увидела движение – но не успела схватиться за меч. Он сбил ее с ног, повалил в песок, и, намотав волосы на кулак, выгнул Сванхвит как лук, уперевшись коленом ей в спину. – Верни мне то, что мое, – гнусаво потребовал он. Кровь капала на белый песок, на лоб Сванхвит, на рукав ее рубашки. – Иначе – что? – спросила она дерзко. Он потянул еще сильнее, спина Сванхвит захрустела, мышцы натянулись, отзываясь болью. Она скрипнула зубами. – Иначе спину тебе сломаю, – пообещал он, наклоняясь к самому ее уху. От него пахло конским потом и железом, и дымом костров, на которых сжигали мертвецов. Небо над головой Сванхвит было серым, как плащи женщин, ждущих возвращения драккаров. Длинные черные скалы с шапками изумрудной травы на макушках скребли серые небеса, в которых, распластав острые крылья, парили чайки, протяжно крича – летели домой с рыбной ловли, соленого пира. Она застала его с рабыней. Маленькой, серой, как мышь, невзрачной, но круглой, мягкой, с большой грудью и пышным задом, выглядящей так, как будто бы ее ткни пальцем – и ее печурка начнет выбрасывать наследников одного за другим. Рабыня была точно такая, как любят воины, и, как бы хорошо ни было белое лицо Сванхвит, тело ее было жилистым телом бойца, и не способно было производить потомство. Сванхвит уже почти забыла о своей боли, но вспыхнула заново, когда она увидела его длинные ноги поверх ее плотных ног со складками под коленками, похожие на попки младенцев. На плаще, в хлеву, на соломе, как животное, он удовлетворял голод на скорую руку, – он, который дарил ей золотое запястье, и показывал свои земли, и говорил о том, что ей не нужно возвращаться вместе с Мист и скирдом, она может остаться на зеленых холмах вместе с ним! Боль в спине становилась непереносимой, и Сванхвит закрыла глаза. Глупо было умирать на чужом берегу не от меча или копья, а под коленом разъяренного любовника, но всяко лучше, чем от старости в постели, в которую ходишь под себя, не различая ничего мутным взглядом, забывая имена и разговаривая с мертвецами. – Ломай, – сказала Сванхвит. Он потянул еще сильнее, она вскрикнула – и он отшвырнул ее в песок. Он закричал от ярости и пнул песок, ее окатило, песок скрипел на зубах, скрипел в волосах и под рубашкой. – Не можешь? – спросила Сванхвит, стоя на четвереньках. – Ничего не можешь. И больше никогда не сможешь. Он ударил ее ногой по ребрам, и она упала на локти. Он ударил снова, но тут она не сплоховала – схватила его за ногу и дернула вниз, утаскивая за собой. Она забралась на него верхом и била, била его кулаками в лицо, в нос, в глаза, в зубы, а он дубасил ее по бокам, тянул волосы, пытался стащить с себя, но она, как берсерк, не чувствовала боли. Она била его до тех пор, пока он не начал хрипеть, и только тянул ее за рубашку. Она хотела ударить его в скулу, так, чтобы та просела, но от усталости промахнулась, и ее руки ушли в песок. Ее белые волосы, серые от песка, розовые от крови, мели его по лицу, черному от крови, как у Хель, хозяйки мертвого мира. Оба его глаза заплыли, и зубы были красными, как у дикого зверя. Сванхвит судорожно вздохнула, чувствуя, как остро болит под ребром. Она попыталась выпрямиться, а он словно того и ждал: схватил ее обеими руками за шею, спихивая на песок. Сванхвит схватила его за голову, ткнула пальцами в глаза, но руки ослабели, он кричал но не отпускал хватки. Ногтями по загорелым, волосатым рукам, коленями в живот, она не могла дышать. Стенки ее глотки смыкались в его медвежьей хватке, в его правом глазу лопнул сосуд, и теперь он, вытаращенный и страшный, смотрел на Сванхвит, второй, извернувшись в глазнице, уставился куда-то в море. – Убью, – пообещал он, – и сниму заклятие. Убью тебя, северную ведьму. Никто не наденет на меня ошейник с поводком и не сделает из меня своего пса, ни ты, ни какая другая баба. Сванхвит рвала его кожу в мясо, но перед глазами у нее поплыло. Пальцы ослабели и она раскинула руки на песке, как подстреленная чайка, суча ногами. Пальцы ткнулись во что-то гладкое, твердое, веское в руке, последним усилием воли сжав камень, Сванхвит обрушила его ему на голову. Он свалился с нее с тяжелым стуком, и Сванхвит захрипела, хватая ртом воздух. Она попыталась встать на ноги, споткнулась и упала. На четвереньках, ползком, она добиралась до меча, но перед глазами заскакали картинки: вот уже не один, не два, а три, а четыре дрожащих меча на песке, и к четырем тянется четыре руки с содранными костяшками. Сванхвит перевернулась на спину и хлопнулась на зад, выставив перед собой меч как раз вовремя – он поднялся на ноги и побрел к ней, сжимая в руке камень, которым она его ударила. К ране на виске прилипли волосы, и синий конь на щеке превратился в черного, пропитавшийся кровью. – Никто не смеет обходиться со мной, как со своей шлюхой, – выдавила Сванхвит. Ее голос сипел и хрипел, как несмазанное тележное колесо. – Ни ты, ни твой вождь. Я – дева щита, а не подстилка тебе. – Открой глаза, – он кинул камень в песок, и с трудом, как старик, держась за спину и за ноги, сел, положив локти на коленях. Его нос так распух, что глаза, казалось, торчали по разные стороны, как у коня. – Я и есть вождь. – Ты – не вождь, – отрезала Сванхвит, разгневанная. – Да ну, – он осклабился, улыбка была похожа на оскал. Розовые зубы, с которых слюна смыла кровь, блестели. – А ты подумай. Копье, не знающее промаха. Последнее слово – мое. Почести, которые мне воздают. Конь Эпоны. Он провел ногтем по татуировке на щеке. Сванхвит нахмурилась. – При вашем вожде – всегда конь богини, жрицей которой была его мать. Его зовут Кадеирн, Повелитель Сражения. От его удара, говорят, не ушел ни один смертный, – с сомнением сказала она. Голова гудела. – Катиджерн, Кадеирн – одно и то же. Я хотел посмотреть на валькирий, какие они в битве. Вождю покажут не все, а его лучшему воину – другое дело. Теперь смекаешь? – Теперь – смекаю, – ответила Сванхвит, но меч не опустила. Она слышала, что он говорит, но не понимала смысла. Воин, перед которым расступались остальные. Человек, который говорил от имени вождя, когда Мист спрашивала, где вождь, почему он не сражается вместе со своими людьми. Кадеирн говорил людям то, что они хотели слышать, и, если они слушать не хотели, отрезал им уши. Катиджерн, говорили, поступал так же. Он толкнул меч пальцем, но она повернула рукоять и нацелила острие ему в горло. – Ты нанес мне обиду, и я ее не простила. Теперь мы, стало быть, в расчете. – Сними проклятие, – потребовал он и Сванхвит покачала головой. – Нет никакого проклятия. Я и знать не знаю, что с тобой. Может, дело в твоей неумеренности и невоздержанности, и больше ни в чем. – Сними проклятие, – повторил он, потерянный, и Сванхвит, оперевшись на меч, встала, и пошла вниз по пляжу, хромая, за своей кольчугой и щитом. Он поднялся и потащился за Сванхвит. Она могла бы бежать, но она не бежала ни от мужчины, ни от женщины: это было слишком унизительно. Он схватил ее за плечо и развернул к себе, ветер швырнул волосы Сванхвит в лицо и они прилипли к кровавому песку, размазанному по ее щекам. – Верни мне мою мужскую силу. Верни мне ее. Я вспоминаю твое лицо, когда ты застала меня на той бабенке, и мне хочется волосы из бороды выдирать. Ни с другой, ни рукой, никак не могу, и даже когда забыть тебя пытаюсь – все одно, белое, как у мертвячки лицо, перед глазами, и глаза эти синие. – Тебе не проклятие покоя не дает, а совесть. Если она у тебя есть, – пробормотала Сванхвит немеющими губами. Он упал перед ней на колени, забирая ее бедра в руки, и сунул ей пальцы за пояс штанов. Раскровавленное, избитое, задранное к ней лицо смотрелось куском сырого мяса, в щели отекших век едва проглядывали белки глаз. Сванхвит отшатнулась, уперлась ему в плечи, но он прижал ее к себе сильнее, и пылко заговорил: – Если бы ты мне не отказала, я бы не пошел к другой. Мне нужно больше, чем другим, больше еды, больше эля, больше женщин – так боги порешили, я здесь причем? Если ты меня не пустишь, я пойду к другой, всегда так было – с чего вождь должен терпеть, если потребность горит? Но я не хочу с другой, я хочу с тобой. Ты у меня из головы не выходишь, и эта мука даже сильнее бессилия. Сванхвит просунула руку в воротник своей рубашки и сжала пальцы на грудине, там, где внутри, под грудью, ныло, болело, и тянуло. Он прижал голову к ее животу, и она вздрогнула, чувствуя его горячее, влажное дыхание, от которого льняная ткань становилась квелой. Она медленно, словно не узнавая, провела пальцами по его волосам, не помнящим гребня кроме того, которым она их расчесывала. – Я полюбила тебя, и полюбила тебя всем сердцем, – сказала она. – И я люблю тебя, пусть ты и предал меня. Но, даже если бы я могла снять заклятие, я бы его не сняла. Теперь это твое дело. А я возвращаюсь домой. Что, прикажешь к мачте меня привязать, да костер разжечь? – Толку-то, – вздохнул он ей в живот. От вздоха в животе у нее все перекрутилось. *** – Расскажи мне сказку, – попросил Катиджерн. Сванхвит засмеялась, и он взял ее за грудь. У него были загорелые, веснушчатые руки, и ладони, в которые он мог забрать всю ее голову целиком. – Я не знаю сказок, – сказала она, поворачиваясь к нему. – Я дева щита. – А я сын копья. Хочешь отведать еще моего копья? – Катиджерн улыбался в темноте. У него были волосы, как сажа, и огненная борода, не тусклее, чем огонь в очаге. – Отродье Локи, – сказала Сванхвит, подложив руку под щеку. – Рыжие приносят несчастье и начинают войны. Ты это знал? – Я приношу то, что хочу, – Катиджерн взял ее под бедра и развернул, утыкая лицом в подушку. Сванхвит шлепнула его по руке, но он взял ее за волосы, и она приподняла бедра, нетерпеливая, пока его пальцы оглаживали ее зад и межножье, забираясь внутрь. – Я расскажу тебе сказку, – сказал он, утыкаясь носом ей в затылок. – Однажды славный сын зеленой земли встретил женщину белую, как снег. У нее были белые груди, и белый живот, и белые волосы – никогда он не видел женщин таких белых. Сванхвит сжала подушку, вставая на колени, и он надавил ей на поясницу, прижимая животом к постели. Между ее ног, твердый и тяжелый, загибался его член, и Сванхвит думала о том, как непросто будет его принять, но как сладко чувствовать в себе эту полноту, эту тесноту, когда так туго он помещается в ней, что становится больно. – Он пошел к ней и сказал, что хочет, чтобы она была его, на берегу, где стояли корабли с драконьими головами, а она посмеялась над ним. Мол, ни один мужчина еще не победил ее в бою, а тот, кто не победил ее в бою, не может называть ее своей. – Он был дурной и упрямый, – засмеялась Сванхвит в подушку, и он просунул руку ей под грудь, а другую – глубже между ног, перебирая ее и ощупывая до тех пор, пока между тесно прижавшихся друг к другу, как лепестки, складок, не потекло ему на пальцы. – Она высмеяла его перед его людьми. Ему бы стоило снести упрямой суке голову, – Катиджерн бормотал Сванхвит на ухо, ерзая на ней. Его член выскочил, и теперь шлепал ее по ягодицам, и Сванхвит раздвинула их руками, пуская его между них, тереться и дразнить ее сухим огненным жаром. – Он испугался и убежал, – сказала Сванхвит, чувствуя, как он вздрагивает каждый раз, когда его член скользит между ее ягодиц, норовя уйти вниз, по мокрой дорожке, ведущей его в ее лоно. – Не было такого. Он послушал ее, послушал, и пошел за своим копьем. И, когда он вернулся, он метнул в нее копье и метнул его так сильно, что расколол ее щит. Он сказал – дерись со мной, или ты ни мужчина, ни женщина, и у тебя ни члена, ни сисек, или и то, и другое, но толку от них никакого. Сванхвит задохнулась, уткнувшись в подушку. Она не могла привыкнуть к чувству, каждый раз, когда он входил, она боялась, что он ей что-нибудь порвет. Но ее лоно растягивалось, принимая его, и когда он начинал двигаться, она не чувствовала боли – она чувствовала ненасытный голод, исходивший из самого ее нутра. – Я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не понесешь, а, когда ты понесешь, ты родишь мне сына, – пообещал он, тяжело дыша, сопя и вздрагивая. Сванхвит схватила его за руку и положила себе на грудь, вставая на локти и оттопыривая зад вопреки его тяжести, гнущей ее к постели. Он не знал, и знать ему не нужно было: он любил ее, и этого было достаточно. – В любой день и любую ночь кроме дня и ночи перед битвой, – пробормотала она, целуя его в пахнущую мятой и ее телом ладонь. – Почему? – Так повелели боги. – Я любимчик богов, они разрешат мне сделать то, что я захочу. – Мои боги не разрешат. – И что же они мне сделают, если я возьму тебя перед битвой? – Сделают так, что ни одну другую ты больше взять не сможешь. А захочешь взойти перед битвой к другой – больше ни одну не сможешь взять, – Сванхвит ответила первое, что пришло в голову, не задумываясь.