Слепая истина

      В его глазах гасли звезды.       Каждый раз.       Каждый божий раз, когда он проходил по просторным светлым коридорам и не смотрел по сторонам. Все в нем замирало. Ладони потели, взгляд виновато блуждал в прожилках половых плит, но сердце… сердце трепетно сжимало досадой и робость просачивалась сквозь подушечки пальцев, которую он настойчиво втирал в швы любимых брюк.       Каждый шаг мог стать последним. Каждый шаг, как прыжок в бездну. Совершенно добровольно. Он хватал белый флаг и яростно размахивал им над собой, крича всему миру, что больше не хочет этой войны. Не хочет больше уродовать свою душу стереотипными «нельзя», «неприемлемо», «а что если?..».       И он решился. Просто взял, оставил недоеденный еще горячий завтрак на столе и пришел сюда, все еще ведя безмолвную борьбу внутри. Но он-то знал! Знал, как никто другой здесь, там, в округе, в мире… Знал, что мысли рвут голову на части, а картины, свисая по стенам, с укором и злорадством смотрят ему в спину.       Он знал, на что шел. Глупые легенды, именно сейчас перестали быть сказками. Будто они стали именно тем спасительным маяком, тем теплым и манящим светом, пусть даже в конце непроглядно черного тоннеля. Пусть так. Он готов.       Последний день. Как последний шанс. Последняя минута, когда можно отказаться от помощи, свалившейся, словно камень, на голову, роптать на судьбу, сыпать проклятиями, прикладывать подорожники к разбитой макушке. И он шел все дальше и дальше, а по телу проходили тысячи стонущих спазмов, будто в подошвы входили иглы и тут же, поднимаясь по венам, вонзались в нерешительное сердце.       Выставка заканчивается завтра. Легендарная. Совершенно безумная выставка. Все были в курсе еще задолго до того, как первые груженые машины пересекли границу, направляясь по главной улице прямиком к музею. Люди толпились на тротуарах, пытаясь угадать, в каком из грузовиков едет он – легенда. Бог.       Легенды на то и легенды, чтобы переходя из уст в уста меняться и преображаться. И все были в курсе. Правда, каждый в своем, но разве это что-то меняет? Каждый стоящий в толпе имел свою легенду и ей искренне внимал. Но какими бы разными ни были детали, суть оставалась одна: он – древний Бог, терпеливый и всемогущий. Они – люди, желающие утешения, жалости и снисхождения.       А другие ругались:       – Джин, ты ходишь на выставку каждый день. Я не могу отпустить тебя пораньше с работы и сегодня. Ладно – раз, ладно – два, но не каждый же день. Неужели есть необходимость ходить туда так часто? – и Ким лишь устало сминал пальцы, сомкнутые в замок, и задумчиво смотрел в окно, сидя за столиком, где только что радовался горячему завтраку. Он уже решил. Совершенно точно решил, что время пришло. Он не знал, для чего именно, но точно знал, что именно сейчас он должен действовать.       – Не скажешь даже для чего тебе опять нужно туда идти? – Джин поднял взгляд на стоящего рядом худого парня в классических черных брюках, белой рубашке и темной жилетке, на которой перекосился наспех прикрепленный бейдж «главный администратор».       – И не смотри так, это не прокатит. Я не могу тебя отпустить. И Джин встает. Снимает одноцветный плотный фартук, не сворачивая, кладет на стол, с вызовом глядя в глаза щуплому администратору.       – Ты что делаешь? – сквозь зубы шипит юноша, сильней сжимая ладони рук, заведенные за спину. Ким лишь усмехается, взъерошивая на голове густые волосы, снимает со спинки стула легкий пиджак и, закинув его на плечо, направляется к выходу. – Если сейчас уйдешь, можешь считать, что ты уволен! – прыскает в след широкоплечему паренек, и Ким замирает у двери в секундном, как кажется юноше, замешательстве. Джин слабо оборачивается, бросая облегченное «пожалуйста», тут же выходит на улицу и широкими бодрыми шагами спешит туда, куда зовет его сердце.       Но с каждым шагом Ким теряет уверенность. Сомнения забиваются в ноздри, словно табачный дым, когда он проходит мимо дымящихся курилок. Может все бросить? Может вернуться в кафе и молить о прощении? Может еще не все потеряно? Но он все равно идет вперед, хотя каждый шаг становится непосильным, а страх наваливается на плечи.       И вот Джин осторожно шагает по просторным, отдающим величественной желтизной, коридорам и все сильней вжимает голову в плечи, трепет влажными подушечками пальцев штанины. Стыдно. Отчего-то жутко стыдно. О чем он может попросить Его? Человек без мечты, безвольный, плывущий по течению. И трусливый. Страшно, что Джин не находит в этом никакого подвоха. Его все устраивает.       «Если он такой всемогущий, как говорят легенды, то он знает, чего я хочу. Даже если я сам того не знаю…» – мысленно утешал себя Ким. Он шел, смотря себе под ноги и чуть склоня голову, словно раб, провинившийся и ожидающий за это наказания. Но он не был рабом. Он был полнейшим кретином, потому что искренне желал для себя наказания, чтобы встрепенуться, раскрыть, наконец, глаза и прозреть. И почему-то верил, что только так он сможет изменить жизнь, в которой никогда не находил изъянов.       Просторные коридоры музея пустовали. Первое время люди заполоняли эти помещения, толкались, чуть ли не дрались лишь за одну возможность взглянуть на легенду – взаправдашнего Бога. А теперь… Теперь музей пуст и лишь Джин, по какой-то странной уже вошедшей в привычку традиции, приходит к Нему, даже не понимая зачем.       И вот он остановился. Застыл перед величием, не поднимая головы, и, даже не смотря на Него, Джин чувствовал, что ничтожно мал. И только вновь взглянув на Бога осознал, насколько прекрасным был тот, к кому он приходил каждый день, и каждый раз неотрывно любовался тем, кого заключили в каменную тюрьму своего же тела.       Джин не мог перестать смотреть Богу прямо в глаза. Через какое-то время ему стало казаться, что Он говорит с ним, зовет. После он слышал, как шелестят роскошные черные крылья, чувствовал, что холодный камень налился человеческим теплом. А потом Бог ему улыбнулся.       На мгновенье, на секунду, но Ким видел. Он точно это видел. Дыхание стало тяжелым, грузным, он сделал шаг вперед, взобрался на пьедестал, на котором, сидя на одном колене, склонился к нему небесный великан. И, всё не переставая смотреть тому в глаза, Джин обхватил своими ладошками его огромное каменное лицо.       Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, прикрыл глаза и стал приближаться к губам статуи, дрожа всем телом от непонятного волнения. Было ли это правильным или неправильным – собственно, не сильно Кима интересовало. Он делал то, что велело ему сердце. То, что велел ему кто-то более могущественный.       Джин все больше наклонялся вперед. Еще сильней зажмуривал глаза, а в голове неприятно зашумело. Он тут же потерял опору в руках и, полетел куда-то вперед.       Он больно упал на что-то гладкое и поспешил раскрыть глаза. Джин находился в пугающей безразмерной темноте, и лишь зависшая над головой светлая дымка добавляла беспросветному мраку света. Откуда-то сверху свешивались длинные широкие лоскуты полупрозрачного тюля: нежно-розового, белого, голубого… А там, за ними кто-то кряхтел и сбивчиво дышал.       Джин повертел головой, высматривая хоть какой-то просвет, но, ничего не увидев, решил пойти на звук. Он медленно ступал по гладкому черному мрамору, раздвигая руками легкие полосы материи, и вдруг остановился. Перед ним предстала круглая площадка, обтянутая по контуру такими же длинными кусками тюля. В самой середине стояла белоснежная постель, на которой, отвернувшись от Джина, кто-то сидел и, перекинув руку через плечо, чесал себе спину тапочкой.       Ким громко кашлянул. Сидящий замер, а после обернулся.       – Проходи, что ли… – протянул хриплым и уставшим голосом неизвестный, и снова принялся чесаться. Джин замялся немного, но поспешил войти. Он стал перед парнишкой, который всячески выгибался и строил странные гримасы на лице. Потом он убрал руку со спины на колено, тряся тапкой, зажатой в ладони. Кинул её на пол и влез босой ногой.       – Ты кто? – устало спросил юноша, подняв на Джина равнодушный взгляд.       – Я-я? – указал сам на себя пальцем Ким. – Я человек… Джин. Ким СокДжин.       Паренек, закинул ногу на ногу и, многозначительно сдвинув брови и поджав губы, закивал головой.       – Понятно, – заключил он, встав и запахнув полы махрового халата. – А я – Бог. Бог – Ким Тэхен.       И Джин забыл, как дышать: неужели перед ним, тот самый настоящий Бог? Он смотрел на паренька, что сонно щелкал губами и разлохмачивал прямые, отдающие зеленцой, волосы, наваливающиеся на глаза ровной челкой. Ким бесстыдно разглядывал каждую деталь, а, опомнившись, рухнул на холодный мрамор, преклоняясь перед живым божеством.       Тэхен плюхнулся на кровать, прикрывая лицо рукой, и, немного подумав, спросил:       – Зачем ты пришел?        Но Джин молчал. Он не знал. Совершенно не знал, что должен сказать.       – Я думал, что…       – Что?       – Ну... Что...       – Что Бог сам сможет ответить на этот вопрос, – рассмеялся Тэхен. – Но как же я смогу знать то, что ты сам не знаешь? – Ким приподнялся с пола, непонимающе смотря на Бога.       – Ты всемогущ и велик. Ты знаешь и видишь больше, чем кто-либо может увидеть, – пытался оправдаться Джин. – Ты ведь можешь мне помочь? Можешь ведь?       – Какие вы, люди, забавные, – усмехнулся Тэхен. – Чем же я могу помочь тебе?       – Научи меня видеть истину, – требовательно выпалил Джин. Внезапно воцарилось молчание, и лишь легкий шелест ткани по холодному мрамору, скрежетал на зубах горьким песком.       – Я слеп, – сухо выдохнул Тэхен, вновь садясь на край кровати и упираясь руками в колени, опустил голову. – Я слеп, дорогой друг, и никак не могу научить тебя видеть истину…       Джин приподнялся еще больше и восседал перед богом уже на коленях. Он не понимал, совершенно отказывался понимать то, что сейчас ему говорил паренек. Он с силой потер свое лицо руками, а после, замотав головой, выдал безразличное «не верю».       – Но ведь вы – Боги! – сокрушался Ким, настаивая на своем. – Научи меня видеть истину, помоги понять себя...       – А что мне будет за это? – вдруг поинтересовался Тэхен, закинув ногу на ногу. – И что будет тебе с того? Что ты потом будешь делать с открывшейся тебе правдой? Будешь выбегать на улицы и кричать, рассказывать её людям? Они глупы. Они и слушать не станут. Что им дело до твоих истин, если они искренне преданы своей вере во святую ложь. Они будут высмеивать твои слова, близкие от тебя отвернуться. Стоит ли это того? Стоит ли в погоне за истиной, разбивать свою идеальную жизнь?       – Я не хочу идеальную жизнь… Кажется, что упускаю что-то важное. Что-то делаю не так. Только истина поможет понять.       – Ладно, – хлопнул ладонями по коленям Тэхен. – Ты получишь то, что хочешь. Но взамен я хочу…       – Согласен! – выкрикнул Джин, перебив Бога, и подскочил на ноги. – Я согласен!       – Ну и невежа Вы, юноша, – поморщилось божество. – Присаживайся, – похлопал он ладонью по белому покрывалу. Джин тут же уселся рядом, с замиранием сердца следя за каждым его движением. – Ты не знаешь, на что подписался, – разочарованно протянул Тэхен, накрывая одной ладонью глаза Джина, а другой свои.       В голове зашумело. На мгновение Киму показалось, что он вновь куда-то падает, поэтому он схватился за руку божества, что что-то бубнил себе под нос. Но больше ничего Ким не почувствовал. С каждой минутой ему становилось все скучнее и скучнее. Казалось, будто Бог смеется над ним, будто это просто шутка, а когда все закончится ничего ровным счетом не произойдет. Но Джин ждал: терпеливо отсчитывал в голове секунды, и высматривал в темноте закрытых глаз звезды, что тут же гасли, разлетаясь пылью.       – Я руку уберу, но ты глаза не открывай, – хрипло на выдохе протянул Тэхен. Джину показалось, что божество устало, или было чем-то серьезно опечалено. Но, когда рука Бога отстранилась от лица Кима, тот глаз не открыл.       Тэхен встал с постели, широко потянулся, запахнул полы халата и крепко затянул мягкий пояс. После повернулся к Джину, потер сонные глаза и, сложив руки на груди, скомандовал:       – Теперь открывай!       И Джин открыл. Темнота, застилающая глаза все это время, не отступила, когда веки приподнялись, а, кажется, еще больше стала давить. Джин вытянул перед собой руки, но увидел лишь белые очертания, будто ребенок рисовал мелом на мокром асфальте. Он мотал головой во все стороны, но не видел ничего, кроме белого пятна кровати, горящей красным груди Тэхена, будто в ней поселилась маленькая звездочка, и грязно-серых драных занавесок по периметру комнаты и за ней.       – Теперь ты – Бог, великий и всемогущий.       – Я – Бог? – в ужасе прошептал Джин. – Как это – Бог?       – А вот так это. Бог, запертый когда-то в собственном теле. Здесь главное не сойти с ума. Боги не жестоки… Жестоки люди, а они, знаешь ли…       – А как же истина? – перебил Тэхена Джин.       – Истины нет. Истина, как тьма в твоих глазах. Теперь ты видишь правду, зришь прямо в ее сердцевину. Нравится ли она тебе?       Джин вновь огляделся. Кажется, воздух сгущался, давил на глаза и веки послушно опускались. Он прилег на кровать, прикрывая ладонью лицо.       – Нет, мне не нравится истина… Верни мою жизнь.       – Мы заключили контракт. Теперь ты – Бог, Ким СокДжин, познавший истину, я – человек, Ким Тэхен с идеальной жизнью. Истина в обмен на человеческую жизнь. Не на это ли ты согласился? – лицо Джина осунулось.       – Теперь это твой дом, – продолжал Тэ. – А мне пора. Меня ждет идеальная жизнь. Твоя жизнь, – широко улыбнулся он и, помахав на прощанье рукой, скрылся в темноте, оставив Джина одного наедине с несуществующей истиной.       Тишина стала для него музыкой вечности. И под торжествующие аккорды сладостного упокоения дыши, он поднимал тяжелые веки, пристально вглядывался в беспросветный мрак и каждый раз…       В его глазах гасли звезды.