Тишина оглушает сильнее выстрела

— Прости, — голос кажется каким-то сдавленным, хриплым, Матвиенко спросонья не сразу понимает, кто с ним говорит, — прости, Серёж, наверное, мы больше не встретимся. — Арс?! Арс, что за глупые мысли? Где ты? — сон снимает как рукой, Сергей подпрыгивает в кровати и включает свет, чтобы проверить время. — Серёж, это всё. Нам отсюда уже не выбраться, — Арсений смеётся нервно, сжимает в руке телефон, закрывая глаза и прислоняясь лбом к шершавой стене, — прости меня. Мы потеряли столько времени… — Что ты несёшь, Попов?! Что за бредни в ночи?! Где ты? — Наша база попала под обстрел, а теперь и в оцепление. Теперь только вопрос времени, родной, как быстро нас превратят в корм для стервятников. Возможно, это последнее, что я тебе говорю, а может повезёт, и я смогу говорить с тобой ещё минуту, час… Блять, мне даже не страшно. Только так больно. — Что?! Арс? Арс, скажи, что это твои дурацкие журналистские шуточки! Я не верю! — Я тебя люблю. Я говорил это недостаточно часто, Серёж. Я люблю тебя. Я влюбился в тебя, как мальчишка. С самой первой встречи… В глаза твои наглые. И в серёжку эту дурацкую в ухе… — Арсений, мать твою! Арс… вы подмогу вызвали? Ты ведь пресса, тебя не тронут! — Пообещай, что ты будешь счастливым в любом случае? Ладно? Пожалуйста, — кажется, Арсений не слышит уже ничего, он должен так много сказать, он должен так много успеть, но он понятия не имеет, есть ли у него хоть какой-то мало-мальски гарантированный отрезок времени в запасе, — И присмотри за моей дочерью. — Даже не смей просить о таком! Мы сейчас что-нибудь придумаем, я тебя вытащу, выкуплю. Да что угодно! — Сергей мечется по комнате, пытается одеваться, пытается искать рабочий телефон, проклиная себя и свою температуру. Они должны были быть в другом месте, вдвоём. Они должны были ехать на совсем другой объект, но Матвиенко выкосило простудой и Арса отправили одного. В самое пекло. Обещали, что вернётся. Обещали! — Серёжа, просто пообещай мне… — на заднем фоне слышатся крики и выстрелы, связь обрывается. И вместе с этим обрывается что-то внутри Сергея. — Арс! Арс, блять! — он кричит в пустоту, как будто может доораться через тысячи километров, как будто его должны услышать, могут услышать. Дрожащие пальцы судорожно набирают знакомый номер, он не верит, Серёжа отказывается верить, что всё закончится вот так, как в дурном бульварном романе. Они так много хотели сделать вдвоем. Так много планировали. Они просто были счастливы. Вдвоём. Они были друг у друга. «Есть! Мы есть друг у друга!» — поправляет его гневно внутренний голос, игнорируя нудно-бесцветное «абонент не доступен». Ему хочется выть, хочется разбить телефон о стену, но вместо этого мужчина лишь набирает номер их редактора, Стаса. Тот ожидаемо не берёт. Время позднее, оно и понятно. Телефон Матвиенко снова оживает, высвечивает улыбчивое родное лицо, и он моментально снимает трубку: — Арс?! Арс, ты в порядке? — У меня скоро сядет батарейка, — откашливается Попов, умалчивая о том, что буквально секунду назад его присыпало обломками того, что ещё минуту назад было стеной и окном, — Серёжа. В моём ящике комода, под левой стопкой с футболками бумажный пакет. Достань. — Попов, что у вас там происходит, блять? Почему за вами не выслали кого-то?! — он продолжает задавать вопросы, но покорно тащится к комоду, словно ведомый каким-то неведомым шестым чувством. К ИХ общему комоду, где лежат ИХ вещи, где оба порой прячут друг от друга подарки и прочие приятные мелочи. «Прятали…» — подсказывает всё то же чувство, но Матвиенко упорно игнорирует этот голос в голове, сосредотачиваясь на голосе на том конце провода. — Я не смогу подарить… — Попов снова закашливается, стараясь вести себя тише, стараясь не шевелиться, потому что тело ломит от боли, особенно там, где ногу придавило осколком бетонной плиты, — у нас ведь годовщина в эти выходные. — Я помню, мы обязательно отметим её вместе Арс! — «Нет». — Открой пакет. Надеюсь, ты оценишь. Тебе самому придётся руководить выпуском и реализацией этой партии, — Арс улыбается, закрывает глаза и ощущает под щекой стеклянно-бетонную крошку, что колется и царапает кожу. Почти как родная бородка Матвиенко. Он почти дома, если забыться и помечтать. Он почти ощущает тяжесть родного тела, ему тепло, даже жарковато, и под щекой что-то такое колючее, приятное-приятное. Серёжа рядом, он же его слышит! Он его чувствует, — я понимаю, что это будет «выход из шкафа», но я хочу, чтобы все знали, что я люблю тебя… У Сергея дрожат руки, когда он достаёт содержимое пакета, когда видит ЧТО изображено, а точнее — КТО. В глазах предательски щиплет, а сам он дрожит. Это слишком неожиданно, слишком… больно? — Арсений, мать твою, Попов! — рычит мужчина в трубку тихим, дрожащим голосом, — Ты не можешь после такого не вернуться! Ты мне блять нужен! Арс! — Прости, — шепчет Попов, ощущая, как в уголках глаз застывает хрусталь, ощущая, как боль охватывает его всего. Не тело. Нет. Душу, — прости меня, что я так мало времени был с тобой. Так мало любил тебя. — Замолчи, ради всего святого, Арс, замолчи… Мы тебя найдём и вытащим, — армян уже и сам не верит, он уже слышит на заднем фоне незнакомый говор и топот ног, а сам без сил оседает на пол, прижимая к себе кусок ткани с необычным принтом — всё, что осталось у него от счастья, — я же никуда без тебя, Арс… — Я тебя люблю, Серёжа, — шепчет Арсений, зажмуриваясь, слыша, как над его затылком взводят курок. Тишина оглушает сильнее выстрела. Пуля. Одна на двоих.