Ночка бессонная

      Слобода засыпала неспокойно; никто не знал, чем день грядущий будет ознаменован. Ведь гнева царского, страшного и жгучего, опасались не только бояре да люди простые — боялись и верные псы Ивановы, опричники. Из них едва ли не каждый ведал, как переменчив царский нрав, как кровь голубая любит жестокие казни да усердные молитвы во отпущение грехов.       А недавно, словно в насмешку, прокатилась по Слободе молва: дескать, заговор готовят злые люди, а опричников близких ему — подкупили всех, до единого на свою сторону переманили. И снова осерчал Иван Васильевич, велел пытать любого, в ком усомнится он. А ночей звёздных царь не спал боле, всё за жизнь свою боялся и изменою кручинился. Терзания страшные полнощного владыку посещали в пору тёмную. Всем и всегда он разумел, справлялся с лёгкостью, а подозрений жутких отогнать никак не мог. Истину эту, хранимую в сердце его, ведали очень немногие: Годунов Боря знал, раз за разом жесты Ивана примечая; и знал ещё Федя Басманов, недавно наблюдал он недуг этот в полной красе, когда царь испить крепкого изволил.       Боялись Иоанна люди его, обходили стороною, но не все спасли души свои жалкие. Ночью этой в подвалах проклятых пытали много невинных, много жизней загублено было Скуратовым. Мало приятного видели в том ближние царя, руку к тому не желали прикладывать. Только он, пёс рыжий, с радостью исполнял указы повелителя своего. И его, душегуба, не любили при дворе. Ведь ясно было, что в руках его кровавых каждый очутиться может.       Страсти адовы и интриги окутывали Ивана и людей его — верных да неверных. Но царь всея Руси, себе в усладу — другим для устрашения, велел после утренних молитв созвать гостей да устроить пир богатый. Знали люди, что долго при нём находились: покатятся скоро головы, а птицам да псам бродячим будет пир кровавый. И не ведал люд, кто в опале будет и кто живот свой потеряет.       В страхе засыпали слободские обитатели, пока охрана царская бдила у покоев Ивана. Метался он в полумраке опочивальни своей: то к окну подойдёт, то к столу дубовому да резьбою искусно украшенному; час молитв был окончен, а покоя на душе не было. И заскреблась там вместо покоя мысль дурная, неспокойная и зудящая: а что, если зря он свой суд вершит, и правы люди русские? Что негоже кровопролития страшные учинять, что грех он неумолимо на душу каждый раз накладывает. Но престол он занял по воле Всевышнего Судьи, знамо, и его решения, царя земного, так же праведны и справедливы. И нечего тогда чепуху на ум брать. Да только ночью думы все тяжкие — не сомкнуть очей, а веки уж и свинцом налиты.       Покуда Иван Васильевич терзался в покоях своих, Фёдор, кравчий царский, тоже не смыкал мыслей да глаз. Знал он, что отец его провиниться успел, что слово поперёк Ивану молвил. А уж коли кто один вину взять успел, то отвечать будут все Басмановы. Может, не казнь ждала бы Федю, не пытки или порка позорная, но далече бы заслал его государь. А далече ой как не хотел он: и служба-то по вкусу приходилася, и уважать-то его начинали за заслуги ратные, слухов — и тех поубавилось. Тем паче царю люб был он и норов его, приблизил он Федю к себе пуще Годунова; Борис-то всё по делу толковал, а Басманову дозволялось и капризы, и упрёки, и слова лестные царю оглашать. Коли и заместо шута то, коли и ради потехи — да что ж тут взять, выгода-то была. В летнике, верно, плясать порой приходилось. Но досады немного, ведь в пору такую Ивана взгляд горел, хотел кравчего своего бы и ниже опустить — да, видно, не пришло к тому пока время…       Знамо дело, не хотелось Феденьке всего этого лишиться. Да и сердечко юное к царю лежало давно и крепко. Ровно так же лежало оно и к статусу высокому, что был бы сладким добавлением к прочной связи, выстроенной им да Иваном Васильевичем. Ум-то у кравчего был крепкий, вот и порешил он искупить отцовскую вину; правда, ждал от царя своего жутких поручений или унижений страшных. Но готов это терпеть его верный кравчий, авось другие-то про то не прознают.       Иоанн даже не знал, что бы успокоить его могло для сна. Уж и молитвы он читал, уж и отвар целебный пил — всё напрасно было. Сон находил минутною негой и тут же под тяжёлым грузом мыслей сходил напрочь. Царь так мучился давно, и круги серые под очами его стали постоянным украшением; осунулся царь без сна, совсем побелел. А средство верное всё никак отыскать он не мог, отчаялся и надежду свою не раз топил в крепком напитке. Сегодня так же поступить надумал Иван, потому и велел сыскать кравчего своего: тому доверие было, а сам он мог позабавить чем-нибудь, учудить шутку или даже заставить на себя по-иному взглянуть… Красив был, чёрт, да ласков. Редко случалось такое, чтоб Федька царю угодить не смог. Вот и ночью, для сна своего, подумал Иван не только добрую чашу испить, а и на любимца своего поглядеть.       Провинился батька его, значит, и сынка можно по своему желанию вертеть столько, сколько душе угодно будет.

***

      Кравчий в покои Ивановы был вхож в любое время — хошь то днём, а хошь то ночью. Вот и сейчас он легко добрался до двери заветной, стукнул по крепкому дубу три раза, стал ждать. Дверь отворилася, и пахнуло теплом да тревогою из комнаты неприступной. Но Фёдору привычно всё это было, вошёл он к царю с поклоном и тут же знать изволил, чего его в пору такую позвали.       Иван сидел на кровати своей; на той, что была застлана перинами и уложена подушками. Значило то для Басманова, что царь днесь может гневаться и на него, окаянного, тоже. Ставни были плотно закрыты, свечек пламени не хватало, и виделся государь изваянием чудным, заморским, а в очах его непримиримая жёсткость отражалася от души. Не по себе стало Фёдору, по спине ступил холод, и рад бы Федя уйти — да не воротиться уж. — Царь наш, солнце ясное, чего ж угодно тебе в час ночной? — вопрошал Басманов во второй раз: на первый ответом его так и не уважил государь, изволив лишь усмешку выказать. — А чего угодно, то и сделаешь. Провинился батька-то твой, не нравится ему, как дела веду я, — усмешка Ивана доброй не была. Чуял он, что не сдержит досады да гнева, перепадёт Федьке и за отца, и за себя самого. — Али ты тоже согласен с ним? — Да разве ж всерьёз он говорил, царь-надёжа! Пошутил Алексей Даниилович, а ты и на веру-то слова его взял, — напором, как и раньше, думал Басманов царя разубедить в вине отцовской. Но, видно, не всё везти должно, видно, в этот раз непросто будет. И Фёдор ближе к Ивану шаг сделал, серчая душою на отца: зачем он, пёс дурной, при царе пасть разинул да злить его вздумал, непутёвый какой, что ли. — Ну, а как же… Да всё равно вина есть, не покрывателем ли стал ты ему? Али отдать тебя Скуратову? Уж больно ждёт он тебя, Феденька.       От слов государевых пуще отчаялся Федя. Ведь отыгрался бы на нём Малюта, за все насмешки отыгрался бы. Но и царя не уважить никак, коль самому ему интересно стало кравчего своего изводить. И за последнюю мысль, как за соломинку тонкую, ухватился Басманов.       Звякнули серьги жемчужные, склонился стан стройный, а руки изнеженные да белые ухватилися за подол, расшитый серебром. — Царь мой, царь-батюшка, не вели слугу своего без вины виноватым делать. Не обману тебя: не все дела твои по нраву отцу моему. Но сам ты знаешь, что худого тебе не мыслит никто из Басмановых. Хочешь, крест на том поцелую?       Задумчиво, но холодно да сурово глядел Иван на кравчего своего. Знал он, что нет на Басманове вины; знал, что верит Федьке. Вглядывался царь в кудри Фёдора чёрные, в спину властным взглядом прожигал. Да не нужно креста целовать, и так тело юное у ног его отчаяньем полнится. А ежели нет, ежели лукавит он — одним махом сейчас раскроется.       Рукою своею ухватил царь власы Басманова да и заставил подняться его от ног своих. Больно было кравчему, да всё стерпел он и из хватки не вырвался. Нрав Ивана приучил его все капризы царевы исполнять и не противиться. Всё одно сейчас: либо милостив будет Иоанн к нему, либо вдарит наказание. — Что ж ты, пёс приблудный, крест целовать станешь, — с уже едкою улыбкою произносит царь, лишь ныне отпуская кудри Фёдора, — ты лучше меня поцелуй; а коли не хватит смелости — ясно, что врёшь ты. — Царь-надёжа, не вру я, сам смотри! — знал Федя, что очередной это каприз, что просто нужна царю причина для греха такого. Но ослушаться не мог, припал к устам Ивана с робкою ласкою и лишь побоялся следом за душу свою, но и то забыл.       Вспомнились долгие ночи в тиши да со свечкою единой; думал тогда Фёдор мысли срамные, видел Ивана над собою не царём, а полюбовником. И от пламени тени по стенам плясали, морок странный голову кружил, виделись образы желанные то ли наяву, то ли во сне. И нынче близко Иван был, уже сам прижимал его к груди своей. Доверие то значило царя огромное к Басманову, доверие и чувство тёплое.       Но будет ли довольно страждущему, давно томимому жаждою и измученному, одного глотка росы медвяной? Не достало так же и царю губ молодых, нежных и желанных давно. Набожность свою, как в любой час угодный, отбросил Иван, не мыслил Фёдора отпускать от себя. Поцелуй греховный разорван был. Да только грех на том не кончился. — Верю, верю я тебе, Феденька, — куда благосклоннее усмехнулся государь, но видел слуга его, что не конец ещё стращениям. — Но семья твоя давно в опалу просится. Аль ты не знал, что ли?       Вполне ясную мысль держал в уме царь: не захочет Басманов род свой под гнев Иоанна подставить, крутиться начнёт. А коли к унижению скользнёт — то лишь потешнее станет. И не думал Иван, что давно уж к этому шёл, что давно грезил в свои руки кравчего получить. А мечта-то сбылася, и Фёдор у колен его преклонялся с видом покорным. И раньше частой была сия картина, да только не решался царь на грех тот, за который и ответить не страшился боле. — Царю мой, позволь мне перечить слову твоему; семья моя пред тобою не грешила! — но гордость Федьке мешала полностью воле царя покориться да просить искупления. — А коли перед Господом нашим грешны мы, то покаемся ещё. — Нет, нет уж, сын пёсий! Сейчас ты ответ держать будешь, иначе в застенок велю вести.       Рассвирепел Грозный, отказ дерзкий услышав; не желал он Фёдора упустить сейчас, когда только на дело решился. И не ожидал Басманов, что так быстро его поднимут. Не знал, что больно да грубо к стене прижмут. Упивался его бессилием Иван, упивался и ликовал новой своей победе. Сломил он волю молодецкую и не закончил на том.       Фёдор только зажмурился, ведь дурак только не знал, чем дело это продолжится. Нельзя царя отказом отвадить от цели, нельзя себе запретить желанного. К тому ж и правда: отчего не даться государю в час, когда он опалу наложить может. Не только царь, однако, к цели этой шёл; сам Федя давно лишнего изволил, чтоб правитель грозный к нему неясной своей слабостью томился.       И томление это у стенки венчалось. Не был Иван терпелив, долго уж изводил его желанием Басманов. Днесь отвечал он за свою игру, сжимали Феденьке власы на затылке рукою властною, на ухо слова полюбовные нашёптывали; и пониже сжимали, страстью дыша в шею юную. Негой тёплою союз их ночной скрепился скоро. Оба в достатке да в довольстве осталися. Но грезил государь изменою, кравчий в том уверен был. И никакие ласки запретные веру в душу его не вселили бы; так и останется Федя ему капризом, мимолётной прихотью. Горечью жестокой сердце будет сковано, а после полетит глава печальная с плеч, что царь изволит целовать давеча… — О чём мыслишь, Федька? — над ухом самым тихо шепнул Иван, не желая полюбовника пугать. Видел он, как тот поморщился. Видел в неверном свете, как глаза влагой полнятся. — О том мыслю, царю мой, что грешны теперь в одном мы, — соврал по совести Басманов, сын Алексеев, за семью свою выступив на простынках шёлковых. Но не за семью Басмановых царя он целовал.       А сам Иоанн с тоской глядел на шею нежную и думал, что не даст себе жизнь юную сгубить. Пусть грешно оно, кто ж об этом станет говорить царю? Тем паче, видимо, Федя отныне во власти его двойной. — Пожалуй, и в одном грешны мы, мой шёлковый, — поймав взгляд синий, удивлённый да встревоженный, Иван лишь губы в нежной усмешке сложил. Да к Феде тут же всем телом приник. — Пущай в седмицу, пару раз, ты спать со мною станешь. Ныне любо, Феденька, с тобою.