Мой

      Женщина перед нами харкала кровью; показавшиеся мне изящными при первой встрече черты лица исказились уродливыми морщинами. Чёрные пряди, выбившиеся из причёски, облепили лицо, а карие глаза прожигали пространство самой искренней злобой. Ведьма задыхалась, сплёвывала алые капли, и окровавленные губы постоянно тряслись, превращаясь из безумной улыбки в тонкую сжатую полоску.       Я боялся. Воздух был пропитан магической атмосферой, а следы от пуль в изящном тёмно-зелёном платье достаточно красноречиво говорили о том, что я со своим револьвером ничего не смогу сделать. И я боялся примерно так же, как боялся на кампании, когда мой дворецкий был, казалось, при смерти от удара Косой. Я боялся, потому что Себастьян застыл, словно его тело сковано тысячью прочных металлических нитей: было видно, как каждый его мускул движется в попытке вырваться из магических пут, но ничего не получается. Это один из крайне редких, почти невозможных случаев, когда я видел своего демона в настолько плачевном положении.       После того, как я набросился на ведьму в каком-то отчаянном, бессмысленном порыве задушить её, сжать это тонкое горло своими пальцами, у меня, кажется, сломаны руки — по крайней мере, шевелить ими не представлялось возможным от жгучих волн боли. Я мог ощутить, как обильно текла кровь из носа — вся нижняя часть лица была липкая, влажная, и я лишь хрипел в полном осознании безысходности. Подняться на ноги не получалось, а ещё ужасно начала болеть голова — ею я не ударялся, это, пожалуй, всё влияние ведьмы.       Женщина и сама была не в лучшем состоянии — ей очень дорого стоило подчинить себе столь могущественного демона, и мне хотелось, чтобы она сдохла от усердия прежде, чем ей удастся заполучить Себастьяна полностью. Ведьма стонала, обильно сплёвывая кровь, её длинные пальцы совершенно неизящно изгибались и постоянно дрожали, и мне казалось, они вот-вот сломаются от напряжения: слишком сильно давила на них магия и слишком тонкими и хрупкими они выглядели.       Кто же знал, что всё закончится именно так? Конечно, когда впервые эта женщина среди прочих появилась у нас на приёме, мне сразу не понравились ни она, ни её откровенные заигрывания с моим дворецким. Но я не думал, что она окажется ведьмой — причём достаточно могущественной.       Себастьян раньше ронял несколько слов о ведьмах, но полноценного рассказа от него всегда было сложно дождаться, да и это казалось мне только сказкой, потому что и сам Себастьян, вроде бы, не верил, что остались в наше время ведьмы. И тут — словно снег на голову — колдовство. Себастьян плевался кровью и зов слышал раз через раз.       «Милорд, мне кажется, кто-то пытается меня приворожить» — помню даже слишком отчётливо фразу, над которой я тогда посмеялся и которую не воспринял всерьёз. «Приворожить». Это было странно, и я, глядя, как Себастьян подтирает платком кровоподтёки у уголков губ, ощутил какую-то поистине детскую обиду: как будто кто-то захотел отнять у меня любимую игрушку. Но я не хотел и на это обращать внимания.       Как выяснилось, ворожба — вообще процесс противоестественный, поэтому и человек испытывает физический дискомфорт в виде головных болей, например, однако легко поддаётся, имея слабую природу. А вот демона приворожить — это уже процесс более сложный и интересный, потому что в принципе почти нереальный. Воля ведьмы легко окутывает волю человека и толкает на любые поступки. Воля демона, как правило, даже сильнее, поэтому ведьма встречает сопротивление. И чем усерднее ведьма старалась одолеть это сопротивление, тем хуже становилось демону.       Не думаю, что пара плевков крови как-то могла бы сломить Себастьяна, но позже начались казусы посерьёзней. Он несколько раз посреди дневной рутины куда-то неожиданно порывался уходить и не реагировал на зов — благо, во всех этих случаях я был рядом, и мне приходилось буквально хватать его за руки и изо всех сил пытаться остановить этот непробиваемый механизм. Получалось. Дворецкий моргал, совершенно неосознанно глядя куда-то сквозь меня, а потом снова сплёвывал кровь и, вроде бы, возвращался в норму. Но, когда через несколько дней он пришёл ко мне — как будто даже более бледный, чем обычно, — и сказал, что ведьма, кажется, не собирается сдаваться, то есть в лицо мне признал свою слабость перед ней, я понял, что это надо прекращать.       Отправиться искать ведьму оказалось не лучшей идеей. Но, на самом деле, единственной. Себастьян очень обнадёжил тем, что сообщил, что ворожбу в силах остановить лишь ведьма. И если иммунитет демона не справился с этим заклятием, то никакая примитивная людская защита уж тем более не поможет. Только вот почему-то этот умник — эксперт в ведьмах! Что-то подсказывает, что в былые времена он имел с ними ох какие связи… — не сказал, что ворожить, глядя непосредственно на лицо «возлюбленного» — куда более эффективно. Оказывается, наша ведьма ещё слабо ворожила, так как делала это, используя нарисованный ею самой по памяти портрет — похожий, но не идеальный. Только теперь это всё выглядело, как полное подчинение и тела, и разума, а не как ворожба.       Я не знал, есть ли какой-нибудь предмет, через который ведьма черпает силу. Приближение к ней я расценил как попытку самоубийства. Поэтому перспектива как-нибудь помочь дворецкому не просвечивалась. А Себастьян всё ещё стоял, напряжённый до предела, хрипел и, что казалось мне странным, не открывал глаза. Возможно, если он посмотрит в глаза ведьме, потеряет контроль. Я не знал — скорее, чувствовал. Мне казалось невероятным, что столько страданий исходит лишь из-за того, что ведьма захотела себе в любовники демона. В конце концов, Себастьян мог в два счёта вскружить ей голову сам, и… впрочем, может, так он и сделал?       Вспоминая тот злополучный вечер, где было много гостей, шума, вина, где была эта женщина — как будто более молодая, красивая, ничем не выделявшаяся из толпы и всё равно особенная, я вдруг припомнил её отлучку — достаточно долгую, а ведь я следил за ней, наблюдал, просто потому, что она приковывала к себе взгляд, а ещё потому, что она слишком откровенно заигрывала с моим дворецким. Было бы забавно предположить, что отлучилась она тогда с Себастьяном. Что, если подумать, могло произойти с очень даже большой вероятностью. От этой мысли словно клубок змей появился на сердце, они каким-то склизким тяжёлым камнем окутали его и злобно зашипели: доигрался!       Мне почему-то захотелось сказать это Себастьяну, в привычной насмешливой манере — поражения дворецкого всегда меня радовали, редкие и, как правило, маленькие. Но мой язык словно онемел, голова всё ещё чертовски болела. Даже дышать мне казалось достаточно трудным — тратить силы на пустые слова я не хотел. К тому же, поражение это вовсе не маленькое.       Чем будет чревато это — крупное — поражение, я не хотел думать. Охмурённый Себастьян, который женится и заведёт детей, который будет холить и лелеять какую-то зазнавшуюся — и пусть даже-слишком-уж-могущественную — ведьму! Ну нет. Это слишком жестоко. Впрочем, может, планы ведьмы были другими — она ведь осознавала, какая крупная рыба ей попалась: поди размечталась о демоне, целующим ей ноги и помогающим завладеть миром, или ещё что в таком роде. Возможно, со своей силой и с достаточно могущественным демоном под рукой она смогла бы и апокалипсис устроить. Однако в моём сознании весь ужас, что происходил сейчас, всё ещё именовался ворожбой и означал, что при поражении я потеряю Себастьяна. Я потеряю не только контроль над ним, но и самого демона, потому что его воля будет подвластна этой женщине. И он, наверное, перестанет быть настолько самодовольным всесильным нахальным демоном. Это показалось мне страшнее всего. Это приравнивалось к смерти Себастьяна в моих глазах.       — Чего ты хочешь?       Голос демона ударил в уши — именно ударил, потому что он говорил явно нечеловеческим голосом. Потому что губы Себастьяна двигались с трудом, словно это стоило ему огромных усилий. Потому что прозвучал слишком неожиданно — даже для женщины.       Ведьма хрипло засмеялась и вновь сплюнула кровь. Её пальцы сжались в кулаки, и Себастьян, казалось, хотел вскрикнуть — но он лишь запрокинул голову назад, и тихий полустон застрял где-то в его горле, прозвучав едва слышно.       — Тебя, конечно же, глупый.       Себастьян силился что-то сказать. Но у него не получалось. Я понял, что он хотел завести примирительный разговор, в котором были бы пустые обещания, весомые причины и, возможно, какая-нибудь взаимовыгодная сделка, — кто знает, может, у него и получилось бы, но сейчас он с трудом мог шевелить губами, и, вероятно, его язык онемел так же, как и мой.       Слова ведьмы, брошенные в пропитанный неведомой силой воздух, заставили меня непроизвольно сжать кулаки — несильно, насколько позволяла боль, и снова это отчаянное чувство — не отдам, моё это! — пожалуй, ни одна игрушка не могла бы похвастать тем, что я так переживал за неё.       С трудом разлепив прилипшие друг к другу от крови губы, я хриплым голосом сказал — громко, как мне казалось, но, пожалуй, на деле совершенно сипло и беззвучно:       — Он мой.       Я хотел сказать о том, что ей следовало бы закатать губу и о том, что кишка тонка забрать себе демона, и что она всё равно не сможет, и что в конечном итоге Себастьян только мой, но вслух вырвалась лишь последняя мысль, и я понял, что на большее меня не хватит.       Разумеется, ведьма на меня внимания не обратила. Она не обращала на меня внимания с самого начала нашего визита. Она сразу же принялась магичить над Себастьяном, а меня лишь один раз скрутила своей тоненькой ручкой, так и этого оказалось более, чем достаточно. Мне почему-то подумалось, что каждая косточка в человеческом теле Себастьяна сломана, что каждый участок болит, как мои руки и голова, что, наверное, у него вместо органов кашица, и что если ведьма вдруг ослабнет и выпустит его из своих пут, он не пару раз кровь откашляет, а начнёт ею конкретно блевать. Совершенно нерадостные мысли, от которых у меня скрутило живот, а запах крови и это противное липкое ощущение на губах вовсе не улучшали ситуацию.       У Себастьяна всё ещё плотно были сжаты глаза: ресницы дрожали, и, чёрт возьми, ему наверняка сложнее всего было держать глаза закрытыми. Если честно, захотелось подойти и повязку на него надеть, чтобы он хоть немного расслабился. Это, возможно, ему бы помогло, да только я сейчас вне игры. Я мог разве что ползать — причём на безопасном расстоянии от ведьмы.       Сдаваться я не хотел. Но и сделать ничего не мог.       Когда ведьма вдруг с усилием дёрнула одной рукой на себя, сжав кулак, и Себастьян с хрипом сделал шаг навстречу ей — медленный, небольшой, словно превозмогая невыносимую боль, — меня передёрнуло. Это совсем не было похоже на ворожбу. Если бы она его приворожила, он бы сам шёл к ней. Она тянула его на себя. Видимо, волю демона и правда чертовски трудно сломить. И я совершенно не хотел, чтобы волю Себастьяна сломала какая-то деваха. Ломать волю Себастьяна мне вообще не хотелось — играть с этой волей куда более интересно. Какой же это будет Себастьян, если у него совсем не будет воли?       Ведьма была сумасшедшая. Она пыталась подчинить себе демона даже слишком целенаправленно и, кажется, поставила на кон свою жизнь. Причины не были понятны мне, любовь демона — неискренняя, вызванная исключительно магией — не казалась мне достаточно сильным мотивом, именно поэтому я говорю о её сумасшествии и полном помешательстве на этой идее. Ведьма была чертовски сильна — неужели она бессмертна? Три кровавых следа от моих выстрелов украшали её платье: два у живота, третий — совсем рядом с сердцем. Она всё ещё стояла. Мне подумалось, что, наверное, какие-нибудь магические амулеты даруют ей силу, но я не имел совершенно никакого понятия, что делать.       Комнату, в которой мы с Себастьяном оказались в ловушке, я успел изучить уже достаточно хорошо. Ухоженная спальня в спокойных ласковых оттенках светло-зелёного, и только окна были завешаны тёмными шторами того же оттенка мокрой травы. У зеркала стояла шкатулка с драгоценностями — можно было бы поломать их, на удачу. Но если и есть что-то, что даёт ей силу стоять как ни в чём не бывало после трёх выстрелов, оно должно быть на ней. Ожерелье с ярко-синим камнем, не очень сочетающееся с зелёным платьем, например. Как сорвать его с шеи? Мне — никак.       В конце концов, я решился подняться. Вроде бы, после того, как я полежал, не шевелясь, мне стало несколько лучше. Совсем немного. Однако встать, не опираясь на руки, скованные болью, было достаточно трудно, но через несколько неловких попыток я уже стоял на покачивающихся ногах. В голове начало пульсировать с нарастающей силой, но я — медленно, аккуратно, стараясь не пошатываться — прошёл к столику с зеркалом и, с трудом подняв правую руку — мне отчего-то казалось, что она болела меньше, — снёс шкатулку на пол. Она, фарфоровая, с прелестным украшением из таких же фарфоровых цветов на крышечке, разбилась, драгоценности самых разных цветов вывалились на пол. Звук оказался слишком громким.       — Ты что твориш-ш-шь? — почти прошипела ведьма, и я, вдруг испугавшись, быстрым движением наступил на груду украшений. Они звенели под моими ногами, но камни не ломались. Тогда я потянулся к револьверу — и тут меня сбило будто бы невероятно сильной волной. Оружие отлетело, оказавшись вне моей досягаемости.       Я поднял глаза — ведьма стояла надо мной, тяжело дыша, вся измазанная в собственной крови. Руки её были опущены и дрожали, и ей наверняка было так же плохо, как нам с Себастьяном, потому что, чёрт возьми, она в течение мучительно долгого времени сковывала демона. Видимо, в шкатулке и правда были важные амулеты, раз она бросила это занятие и принялась за меня.       Странно, но органы мои не смешались в кашицу, и я не начал выхаркивать собственные внутренности, я лишь смотрел в эти тёмные глаза и не шевелился, не зная, чары меня сковали или банальный страх. Потом женщина набросилась на меня и принялась душить — видимо, не хотела тратить своих магических сил, чтобы потом закончить начатое.       Сквозь набат в голове, вызванный болью, страхом, сквозь собственный хрип и тяжёлое дыхание ведьмы я услышал, как Себастьяна где-то на заднем фоне буквально выворачивает наизнанку. Комната наполнилась звуками надрывного кашля и последующими не самыми приятными рвотными звуками освобождения организма от ненужных отходов, в которые превратились внутренности демона.       Я зажмурился, понимая, что воздух заканчивается, а всё ещё кажущиеся такими слабыми пальцы женщины не собираются отпускать мою шею. Я поднял руку — тело пронзила острая боль, но я решительно схватился пальцами за ожерелье. Сил сдёрнуть его с шеи ведьмы не было, но, по крайней мере, она отпустила меня и как-то пронзительно закричала, словно я не камень схватил, а её сердце. Руки вцепились в мою, и я тоже закричал, но отпустить камень не позволял себе ни в коем случае. Для меня стало совершенно очевидно, что именно этот камень позволял ей жить, несмотря на смертельные раны.       …Я не уверен, что понял, как у меня вообще получилось сорвать ожерелье с её шеи. Мне казалось, цепочки эти крепче самых сильных пут, а рука моя не способна даже волосок оторвать… но, когда я раскрыл глаза, ведьма лежала на мне — и дыхание её словно угасало. Камень был в моей руке. Я, не долго думая, скинул с себя ведьму — руки, значит, не сломаны, но чёрт возьми, как же болят!.. — и со всей дури бросил камень на пол. Появилась трещина. Женщина стонала. Меня пошатывало, но я всё ещё стоял на ногах. Камень под моим каблуком жалобно похрустывал, трещина разрасталась, и наконец-то камень треснул. Ведьма всхлипнула в последний раз.       Я тяжело выдохнул. В голове всё ещё пульсировала боль, сжигала мозг, глаза слезились. Ноги, казалось, больше не держали меня. Но я стоял, стоял до последнего.       До того момента, пока не понял, что за спиной появился Себастьян. Пришёл в себя, восстановился, должно быть. Тогда я позволил себе упасть в его руки. Мне даже подумалось, что я уже никогда не проснусь, не знаю, почему. Было странное ощущение, что я спас демону жизнь — в каком-то смысле, так и было — а это обязательно должно влечь за собой мою смерть. Мне подумалось, что неправильно это — а как же душа? Сможет ли он забрать её в таких условиях? Впрочем, достаточно скоро я понял, что не умру. Тогда мне подумалось о том, что на руках у демона чертовски удобно. Ещё мне думалось, что моему дворецкому крайне везёт с поклонниками — сумасшедший жнец, могущественная ведьма… да, мне тогда подумалось, что к чёрту их всех, потому что Себастьян — мой, и никто не получит его. За этой мыслью я вдруг признался сам себе в одной действительно страшной вещи — давно ставшей очевидной, но не отягощавшей меня до такой степени. Себастьян мой, и я хочу, чтобы он был моим полностью. Потому что я…       …А когда я проснулся, то наконец-то увидел уже давно забытую улыбку и насмешливо-ласковый взгляд алых глаз. С того рокового вечера он совсем перестал так улыбаться и всё время был угрюм и сосредоточен.       — Меньше всего это было похоже на ворожбу.       На самом деле, я хотел сказать далеко не это, но из того, что творилось в моей голове, решительно ничего нельзя было произнести вслух.       — Ни у кого ещё не получалось приворожить демонов. Мы никогда не стали бы просто так следовать чьим-то прихотям, без контракта. Поэтому ей пришлось делать то, что она делала.       — Я не думал, что ведьмы настолько сильные.       — Она больше, чем ведьма, милорд. Могу Вас уверить, таких всегда, даже во времена активности ведьм, были единицы. Теперь же это и вовсе исключительный случай. Считайте, что нам повезло.       Ну, что ж. Везение — это по нашей части. Куда не сунься, нам везде «везёт». Впрочем, речь сейчас не об этом.       — Полагаю, это станет для тебя хорошим уроком. Перестанешь каждой встречной глазки строить. А то вдруг опять кто забрать захочет.       — В таком случае я могу быть уверен, что Вы не отдадите, — он усмехнулся. — Ведь я Ваш, как Вы и сказали.       Демон явно не умел говорить «Спасибо». Впрочем, мне казалось, что эту фразу вполне можно было бы расценить как «Спасибо, что рисковали и терпели боль, чтобы не отдать ей меня». А ещё мне стало несколько неловко. В этих словах я также услышал насмешку над мыслью о его принадлежности мне, потому что после исполнения контракта мы поменяемся ролями. Я принадлежу ему, он мне — нет. Но я пока не хотел об этом думать.       — Да, ты мой. Мой, Себастьян, — твёрдо сказал я и заглянул ему в глаза. — Поэтому я не потерплю, чтобы что-то подобное повторилось ещё раз. У того, что произошло, была причина. Было бы неплохо эти причины устранить.       Я, разумеется, намекал на вечные его похождения и флирт. Уверен, что многие подобные его выходки мне и вовсе неизвестны. Меня такое всегда коробило, а теперь это надо было на корню пресекать.       — Милорд, Вы должны знать, что у демонов достаточно ненасытная и эгоистичная натура… Вы в самом деле думаете, что я смогу? Вам мало, что я уже который год голодный хожу?       Я усмехнулся. Вот оно, порабощение воли демона. Учись, ведьма.       — С этим мы что-нибудь придумаем… — задумчиво произнёс я и несколько смутился (чего старался не показать), встретившись с прямым взглядом алых глаз, в которых блестели довольные искорки.       Себастьян лишь вздохнул, а затем склонился ко мне, в ухо шепнув:       — Милорд, а Вы точно не умеете ворожить? Потому что у Вас чертовски хорошо получается…