Желание чемпиона

Гермиона сидела за столиком в маленьком, почти безлюдном кафе, радуясь своему счастью: в такое время найти в Косом переулке тихое место было практически нереально. Она неспешно потягивала кофе из чашки, наслаждаясь свободными минутами. Ей почти двадцать три, у нее есть любимая работа в Министерстве магии, почетный титул героини Второй магической войны и друзья. А ещё у нее есть призрачное ощущение, что чего-то в этом списке не хватало. В работе ее увлекало все до последней мелочи, как ту маленькую девочку, которая впервые увидела перед глазами мир магии и спешила его познать. Хотя девочка выросла, и на смену детскому наивному увлечению пришла серьезность, чувство ответственности и твердость решений. Часто она засиживалась допоздна с очередным законопроектом или отчетом и боролась с естественной реакцией организма сначала с помощью бодрящего зелья, а потом — старым и проверенным магловским способом, требующим, кроме того, меньше времени. Гарри и Джинни почти синхронно пытались возражать, беспокоясь то ли за здоровье подруги, то ли за ее личную жизнь, которая была похоронена под грудами черновых набросков и документов. Вероятно, беспокоились они за все и сразу, но вскоре поняли, что Гермиона, насколько бы она ни изменилась за прошедшие годы, так же упряма и скрупулезна во всех своих начинаниях. Но Грейнджер всегда находила свободную минуту для друзей, все так же проводила большинство праздничных дней в Норе, все с тем же привычным осуждением смотрела на Рональда, который на каждый второй вопрос что-то с разной интонацией мычал, по обыкновению увлеченный кулинарными творениями матери. Уизли, казалось, и вовсе забыл о его прежнем мотиве для ревности. Имя этому мотиву было Виктор Крам. Гермиона с полуулыбкой вспоминала пунцовое от злости лицо Рона, когда тот увидел ее в паре с Виктором на балу. Тогда Уизли походил на ребенка, готового расплакаться оттого, что у него отняли друга. Потом, на свадьбе Билла и Флер, его почти дружеская ревность казалась Гермионе совершенным пустяком, хотя более зрелым и взрослым, чем впервые. Потому что она знала, что это всего лишь формальность, которая украдёт у нее несколько минут. Даже если рядом с Виктором ей было отчего-то тепло и спокойно. Даже если ей не хотелось отпускать его руку и дежурно прощаться. Даже если рядом с ним она на приятные секунды теряла бдительность. На этом моменте в ее истории внезапно обрывалось «если». Виктор не растворился в толпе, не остался простым воспоминанием. На его лице вместо страха отразилась сосредоточенность и — Гермионе, наверное, показалось, — отголоски нежности.Он был тверд в своём намерении отправиться с ними, не желал сидеть на месте и просто ждать, когда эта война принесет свои плоды. Впрочем, это была официальная версия, слишком правильная, слишком героическая. Далеко-далеко в глубинах своего сознания Гермиона спрятала мысль, что настоящая причина — она сама, и позволила себе только мимолётный взгляд.«Я не исчезну, обещаю». Рональд, судя по его виду, сформулировал в мыслях пламенную тираду под названием «Сто пятьдесят причин того, почему Краму нельзя доверять». Грейнджер прервала его на первой же фразе и тихо, как будто их с Виктором было только двое здесь, попросила болгарина дать Непреложный обет. И он сделал это, не дрогнув и не выпуская своей руки из ее чуть дольше, чем полагалось. За все время их миссии Виктор больше слушал, нежели говорил, и больше успокаивал, нежели возмущался. Порой Гермионе казалось, что выдержки в нем больше, чем в них троих вместе взятых. Девушка раз за разом вспоминала об увесистой стопке писем, аккуратно лежащих в ящике ее стола, и понимала, что выведенные на бумаге строки говорили о нем ничтожно мало, что она начинала узнавать Виктора, как только он подал ей руку в танце. Когда они заводили очередной разговор о крестражах, Крам лишь изредка вмешивался парой фраз, но никогда не говорил мелочей. Когда Рон сокрушался, что треклятая рыба три раза в сутки уже стоит у него поперек горла, Виктор лишь молча опускал ладонь разозленной Гермионе на плечо, и клокотавшая в груди ярость утихала. Крам не стал молчать лишь однажды — когда они наконец отыскали медальон Слизерина и Гермиона собиралась надеть его по очереди после Гарри. Тогда Грейнджер впервые заметила в его тоне властные нотки, и это не пугало ее. Она ещё явственнее ощутила почву под ногами, тень беспокойства в его взгляде, в котором теперь была иная суровость. Но Гермиона все-таки ослушалась. Она ожидала, что это будет невыносимо больно, ожидала, что цепочка, на которой держался медальон, обовьется вокруг ее горла, едва коснувшись шеи. Но крестраж оставил ее тело невредимым. Эта вещь могла изменить ее память, могла внушить ненависть к друзьям, но вместо этого она принесла с собой лишь холодное равнодушие. Гермиона больше не злилась на Рона, не просчитывала в уме ничего и не всхлипывала еле слышно по ночам. Когда одна из таких ночей постепенно угасала, она резко поднялась с постели, на которую пару часов назад просто рухнула после очередного дежурства у палатки, даже не раздеваясь.Виктора она нашла снаружи, зная, что это время он всегда проводил в одному ему только известных раздумьях. Девушка невольно любовалась им таким, но сегодня ей не хотелось наблюдать со стороны. Сегодня она желала быть для него всем.Гермиона ласковым шепотом позвала его по имени и обняла за плечи. Она потянула его в палатку, не переставая шептать, называя его своим героем.И ещё — судорожно просила помощи.Согреть, укрыть от всего мира и научить быть только его. Неловкие, но смелые поцелуи, и пальцы тянулись к пуговицам на мантии. И он не возражал, не тратился на укоры –она видела непривычно-сладкое оцепенение болгарина. Он не верил, что Гермиона настоящая, а в ответ ему — три слова на болгарском с жутким акцентом. И девушка снова чувствовала спасительную нежность, его сильные теплые руки на своей спине и ответный поцелуй, от которого последние остатки связных мыслей улетали в бесконечность. Его дыхание приятно ласкало шею, и ей казалось, что он всецело властвовал над каждой клеточкой ее тела. Виктор знал, она не сомневалась, чувствовал, что Гермиона утопала в этих ощущениях и хотела большего. Чтобы он закрепил свою власть, взял то, что принадлежало только ему. Но их идиллия раскололась на мелкие осколки, как только Крам заметил поблескивающий медальон на ее груди и очнулся от казавшегося нереальным наваждения. Как только из полутьмы появился встрепанный Рон и окончательно уничтожил их маленький тёплый мирок. И именно тогда он ушел к мамочке, наверняка заготовив в мыслях ворох нелестных эпитетов в адрес Гермионы. Но это все было там, в стенах Норы, а в палатке он выронил стакан воды и попятился назад, даже ничего не сказав. А потом — потом она долго и мучительно извинялась перед Виктором каждый раз, когда они оставались наедине. И он каждый раз прощал, отводя взгляд и бормоча что-то на странной помеси английского и болгарского. Но больше всего ее настораживало, что с того момента Виктор перестал возражать, видя, как она снова надевала медальон. Даже после их общей победы он получал несколько писем с извинениями. Постепенно Гермиона как будто забывала об этом 'проступке' и снова писала ему о своей жизни, о работе. Как будто Крам оставался тем же милым другом, с которым она могла делиться всем, чем пожелает душа, вплоть до маленьких, совершенно не заслуживающих внимания радостей. Повзрослевшая на четыре года Гермиона все ещё сидела в кафе и допивала давно остывший, чуть похожий на ее жизнь кофе. Нет, эта жизнь была прекрасна своим странным, но таким долгожданным спокойствием, только от нее с каждым днём все отчётливее веяло рутиной. Это спокойствие до жути душное, неживое, чтобы заметить, нужно лишь на пару минут оторваться от горы пергамента, благотворительных приёмов и мыслей об очередном законопроекте в защиту магических существ. Стоило ей отгородиться от этого всего — и Гермиона вспоминала его сильные руки, ответные поцелуи и то непередаваемое томление, разжигаемое его прикосновениями. Грейнджер стыдилась, как последний подросток, когда просыпалась, невольно прокручивая в сознании обрывки сна — продолжение их прерванной ночи. Именно поэтому грифиндорка решила всерьез взяться за работу, чтобы усталость не оставляла место для ужасно неправильных фантазий. Иногда она всеми силами вытесняла Виктора из мыслей и возвращалась к Рону. Рональду Уизли, который не далее как вчера с видом победителя сообщил ей, что снова воссоединился с Лавандой. Нет, этот человек точно не мог видеть в ней женщину, не мог внушать чувство защищённости. Он был неотъемлемой частью ее школьных лет, милым, чаще жутко раздражающим, но ее Рональдом. Живой историей ее жизни, которую забывать непозволительно, но и цепляться, как за панацею, тоже. И нет, он точно не мог ревновать ее слишком собственнически: парень понял наконец, что та сцена — всего лишь результат воздействия крестража. Или всеми силами изображал понимание. Согласился, что вклад Виктора в их победу неоценим. И в ее личную победу. Примерно на этих мыслях она осознавала, что снова проиграла. Проиграла лучшему ловцу современности. Ее самообладание выводило из строя ещё и то, что за последние пару недель о лучшем ловце современности не говорили разве что магические портреты. Британии повезло второй раз за восемь лет принимать чемпионат мира по квиддичу. Даже в Пророке первой полосой размещались новости о чемпионате. Гермиона только едва заметно морщилась и украдкой ловила взглядом цифры — для приличия узнать хотя бы счет. Почему-то только там, где значилось «Болгария». Пока все шло для него идеально. Один шаг до первой победы, один шаг до оправдания имени. Завтра финал, на который он прислал билеты. А ближе к вечеру Грейнджер, сидя за столом в своей лондонской квартире, начинала понимать, что снова утопает в нескончаемом множестве министерских документов. Волшебница лишь вздохнула, вспомнила, что не любит квиддич, и пообещала себе отправить Виктору письмо. После финала.Оно же не выдаст ее эмоций, верно? В тот вечер она впервые почти вербально прокляла собственное усердие, и ее как никогда клонило в сон. Потому что во сне Гермиона никогда не стыдилась, не видела рамок 'идеальной' жизни. Она принадлежала ему и жила едва уловимыми мгновениями. * Монотонный шелест пера о пергамент перебивал оживленный голос, доносившийся из магического радио. Раньше Гермиона поморщилась бы и без колебаний отключила этот лишний раздражитель, а ещё лучше — выбросила. Но сегодня чернила словно сами собой растекались по пергаменту, не желая повиноваться ее порывистым движениям. Грейнджер замирала, вслушиваясь в быстрое бормотание комментатора.И опрокинула чернильницу в унисон с его возгласом, больше похожим на победный клич: Виктор Крам поймал снитч практически под носом у восточной волшебницы — ловца национальной сборной Египта. Гермиона отбросила перо, которым безуспешно пыталась выводить черновые поправки к закону о правах эльфов, и почувствовала влагу на щеках, совсем как после их победы. Только теперь это была его победа, свою возможность увидеть которую воочию она променяла на этот бесконечно треклятый закон. Грейнджер издала истерический смешок, краем сознания радуясь, что ей предоставили отдельный кабинет. Да, нужно ему написать, но ей было мало, ничтожно мало дежурных поздравлений. Мысли безнадежно путались, и только неведомое отчаяние зажимало в свои тиски. На следующий день в Пророке появилось множество версий: кому же Виктор Крам посвятил эту победу? Он говорил слишком туманно для толпы, окружавшей и поздравлявшей его, и слишком ясно для той, которая не могла его слышать. В этот же день Гермиона получила послание от Флер, где француженка писала, что они с Биллом собираются устроить в «Ракушке» семейный вечер, чтобы сообщить важную новость. Это не стало неожиданностью: Рон недавно говорил ей по большому секрету, что Флер ждёт второго ребенка. Флер теперь уже Уизли была для девушки близким человеком, особенно после того Круциатуса, последствия которого француженка всеми силами помогала если не излечить, то смягчить. К тому же, у Грейнджер совершенно не было сил разбираться в очередном скоплении пергамента, которое когда-то казалось ей спасительной ниточкой, безотказно действенным обезболивающим средством. * Виктор знал, ради чего принял свое решение, и ни на секунду не жалел. Тогда, на свадьбе, ее взгляд говорил многое. Но прежде всего его Хермиван прощалась, он чувствовал это. Получив его обет, она благодарила, чуть заметно, чтобы ее благодарность понял только он. Он помнил ее лицо, когда она объясняла что-то, как ей казалось, самое простое, и когда срывалась из-за глупых выпадов своего неотесанного друга. Даже в злости он считал девушку очаровательной, пока эта злость не переходила границы привычных полудружеских упреков и не превращалась в неудержимую ярость. С появлением медальона Крам испугался по-настоящему, и сам не заметил, как его учительная речь об опасности близкого контакта с темным артефактом переросла в приказ. Грейнджер на миг застыла, как будто старалась поближе узнать его таким, но потом снова стала непреклонной. Виктор всегда был рядом, почти незаметно, стараясь не привлекать внимания, и наблюдал. Грифиндорка стала угрюмой и молчаливой. Он не мог понять, что крылось в ее мыслях, пока она не открыла ему другую себя. Девочка на его глазах превращалась в девушку, настойчивую, хотя ещё неопытную, но стремящуюся учиться. Учиться быть взрослой до конца, желанной. Его. И Виктор почти поверил в такую Хермиван, почти забыл о проклятом медальоне. Тогда у него мелькнула мысль, что он решился на все это не для того, чтобы дважды быть героем миллионов людей, а чтобы она одна называла его своим героем. Но не извинилась за это по десять раз в сутки. Этого ей было мало, и девушка писала ему, говорила что-то об ужасном распутстве, а ещё — что должна была прислушаться к его словам. Каждое такое письмо Крам резким движением отправлял в камин, точно это оно, а не медальон, было опасным артефактом. Пергамент сжигался, а мысли, накопившееся за все это время, были ядом замедленного действия. Он все ещё продолжал надеяться, что крестраж лорда Волдеморта не подчинял, а лишь будил тайные желания. Просто предположение, легенда собственного авторства, но с ней жилось легче. Как только он вернулся к тренировкам, мысли об этом притупилась. Виктор снова был в своей стихии и мог забыться. Слава требовала отдачи. Но он пошел по второму кругу: снова Англия, воспоминания о которой как будто жили своей жизнью и подчиняли не слабее крестража. Он сам не знал, что легче: не видеть ее и продолжать верить той стабильности и умиротворённости, которую она рисовала в своих последующих письмах, или снова столкнуться лицом к лицу, освежив в памяти тот самый невыносимо виноватый взгляд. На самом деле болгарину слабо верилось, что такая спокойная жизнь способна удовлетворить Гермиону. Она могла долго засиживаться над одной книгой или размышлять, но не в состоянии была сидеть на месте, бездействовать, заниматься чем-то совершенно однообразным. Это он понял за время их скитаний по Англии. В перерывах между матчами Крам изредка видел Флер, Гарри с женой, задавал вопросы и по привычке коротко говорил о себе. Он помнил, как Поттер обмолвился, с каким усердием Гермиона берется за любимую работу. Неестественным. Губительным. Он не узнавал свою Хермиван: она никогда не доходила до нездорового фанатизма. Молодая миссис Уизли предупреждала его, что Грейнджер вряд ли придет, когда Виктор через нее посылал билеты. Но почему-то горечь этих слов проявилась именно в момент триумфа: он чувствовал себя центром ликующей толпы и одновременно самым одиноким человеком в Англии, которая, казалось, вся разом праздновала его победу. Теперь он стал героем, наконец, и для родной Болгарии, и для сборной, а для Гермионы упрямо оставался собеседником на расстоянии, для которого она берегла угадываемый беззаботный тон и пару забавных историй. Виктор не любил прилюдно выставлять весь калейдоскоп эмоций напоказ, и внешне что-то осталось в нем от застенчивого восемнадцатилетнего юноши. Даже в такой момент его радость была сдержанной, а голос — спокойным, словно это не он принес своей стране первую в истории победу в финале. Все принимали такого Крама и отвечали ему безудержной радостью и тонувшей в ликующих возгласах благодарностью. Кроме, кажется, одного человека, и им была Флер Делакур. То есть, да, уже несколько лет как Уизли. Она единственная поздравила его спокойно, слегка гордо, как будто заранее знала об исходе матча. И все же от ветреной красавицы из Шармбатона, казалось, не осталось почти ничего, но кровь вейлы давала о себе знать. Впрочем, Виктора занимали не столько разительные изменения в ее характере, сколько то, как она на него смотрела. Точно видела то, что скрывалось за его радостью и едва заметной улыбкой победителя. А потом это ощущение пропало так же внезапно, как и появилось, потому что Флер с видом гостеприимной хозяйки пригласила его в семейный коттедж отпраздновать эту победу. * С первого взгляда визит в «Ракушку» действительно казался Гермионе просто теплым, ни к чему не обязывающим вечером в семейно-дружеском кругу. Ей была приятна смена обстановки, пусть с этим домом ее связывали тягостные воспоминания о днях войны. Флер видилась продолжением Молли Уизли в своих хлопотах хозяйки, только в этом был особый, непередаваемый шарм. Компания оказалась небольшой: здесь собралось все молодое поколение Уизли, кроме Чарли и Перси, Гарри и отчего-то вдруг оказавшаяся рядом с ним Полумна. Молли и Артура не было, и это рождало странные подозрения. На знакомых лицах читалось торжественное предвкушение чего-то грандиозного, и Гермионе стало не по себе, точно все они знали что-то ей одной неизвестное или упущенное. Она инстинктивно оправила невидимые складки на простеньком бледно-голубом платье и молча ждала. — Прошу минуту внимания, господа, — тоном профессионального ведущего начал Фред, — спешу напомнить причину, по которой мы все здесь сегодня собрались. Хороший друг, герой сопротивления небезызвестной безносой морде и прежде всего первоклассный ловец — Виктор Крам, и мы сегодня его поздравляем понимаете с чем. Гермиона немигающим взглядом смотрела на Уизли, почти приняв это громкое заявление за очередной розыгрыш, пока сама не увидела Виктора, приветственно кивающего всем собравшимся. — Благодарю, можно было не так многословно, — он улыбнулся этой маленькой компании, и Гермиона чувствовала, что Виктор искал ее взглядом. Все наперебой просили рассказать о финальном матче из первых уст, из уст победителя. Так просят, должно быть, великого путешественника рассказать, какими он видел дальние неизведанные страны. От Крама, впрочем, не ожидали долгого повествования, зная его нерасположенность к этому. Но он, поймав подлинно заинтересованный взгляд Гермионы, решил нарушить традицию. Болгарин говорил долго, увлеченно, но не приукрашивал, и эту черту в нем давно стали уважать. — Утер нос девчонке, велика победа, — недовольно пробурчал Рон, так, что его услышали не все. — Ты что-то сказал, Рональд? — внезапно в Гермионе проснулась хогвартсская отличница, которая безапелляционно отчитывала его за несделанное домашнее задание или десятую партию в шахматы вместо подготовки к контрольной. Тот сделал вид, будто единственное, что его тут держало, — божественный пирог Флер. Хотя Гермиона подозревала, что это мало отличалось от действительности. Этому тону почти в унисон рассмеялись все присутствующие и даже, кажется, сам виновник маленького торжества. А потом он же спросил у грифиндорки, как поживают ее эльфы. Она смутилась и выдала пару из первопришедших на ум слов. — Ты лучше спроси у нее, Виктор, сколько литров кофе в сутки уничтожается ради них, — это была уже Джинни, и Гермиона со вздохом мысленно признала, что отсутствие пунктуальности — определенно семейное. Крам промолчал, он всегда умел молчать в нужные моменты. Но в его взгляде мелькнула чуть заметная тень укора. Об эльфах больше не шло речи. Виктор говорил о своих планах: он хотел вернуться на родину и сделать небольшой перерыв в карьере, посвятить себя чему-то более простому. Тон разговора подхватили близнецы, несколько загадочно распространяясь о масштабах своих разработок. Гарри на манер мистера Уизли рассказывал особо запоминающиеся случаи из своей пока что не так богатой практики аврора. Полумна вмешалась пространными речами об экспедиции на поиски нарглов и ещё каких-то существ с непроизносимым видовым названием. К слову, за те несколько месяцев после войны, что он провел в Англии, Виктор успел привыкнуть к этой странноватой девушке и извиниться перед ее отцом за ту потасовку на свадьбе. И только когда все вдоволь наговорились, Билл и Флер встали из-за стола и объявили, что ждут пополнение. Эта новость была встречена всеобщей радостью. У случайного свидетеля могло создаться отчетливое впечатление, что это вовсе не вечер, посвященный одному человеку, а общий праздник этой маленькой дружной компании. Гермиона поддалась теплой, почти домашней атмосфере «Ракушки.» Тревожные мысли улетучились под счастливыми взглядами друзей. Единственным, кто будто бы существовал отдельно от такого настроения, был Рон, чье спокойствие казалось нездоровым. Так выглядят люди, которые давно знают сценарий, и только давняя привычка держит их на месте. Гермиона мягко отказалась от предложенного огневиски и лишь чуть заметно покачала головой, глядя поочередно то на Гарри, то на близнецов, которые с каждым выпитым кубком начинали неуклонно терять связь с реальностью. Рональд решился опустошить один кубок и тихо извинился, сказав, что обещал Лаванде долго не задерживаться. Для Флёр воздержание от алкоголя было даже более чем логичным, но при взгляде на Виктора, который предпочел обычный тыквенный сок, девушка слегка удивилась. В конце концов, чемпион вправе себе позволить немного расслабиться. Сама она осталась верна излюбленному кофе, потягивая его мелкими глотками и все равно обжигаясь. Рука внезапно дернулась, и горячий напиток пролился на платье. Зашипев от боли, причиняемой ожогом, Грейнждер потянулась к своей сумке в поисках палочки, но Виктор, который сидел рядом с ней, в очередной раз подтвердил свою отменную реакцию ловца. Пару взмахов палочкой — и боль исчезла, а ей на смену пришла приятная прохлада, разливающаяся по бёдрам. Гермиона порывисто вздохнула и тихо поблагодарила болгарина. Возможно, со стороны этот жест выглядел действительно слишком двусмысленным, или виной такой реакции окружающих был выпитый огневиски. Девушка смутилась от направленных на нее ‘понимающих’ взглядов и поспешила сказать, что ей нужно проветриться. Оказалось, так мало требовалось, чтобы разбить милую, почти семейную идиллию «Ракушки». Мысли, от которых она мучительно долго пыталась избавиться прежде, атаковали с новой силой. Просторная беседка создавала ощущение мнимого умиротворения: разговоры друзей, постепенно переросшие в пьяную болтовню, отвлекали от навязчивых мыслей, а теперь они снова вступили в свои права. Осторожное «Не помешаю?» знакомым голосом заставило ее слегка содрогнуться. — Нет, Виктор, конечно, нет. Прости, если доставила тебе неудобства, — и снова этот до безобразия виноватый тон, правильные слова. Крам принимал любые проявления ее правильности, кроме одной этой, и она уже начинала испытывать его самообладание. — Кажется, мы договаривались, что больше никаких извинений, — спокойно и размеренно напомнил он. — Я не это имела в виду, просто…не хочу портить вечер, — тот же беззаботный тон и аккуратное «это». — Ты могла украсить его, если бы только захотела, — загадочность его тона сбилась на едва уловимую горечь в конце фразы. И она начинала понимать, что речь вовсе не о внешности. — Я не слишком хороша для нашего чемпиона? — Право, что угодно, но амплуа наивной ветреной девицы ей не к лицу. Они оба видели это При свете фонаря Гермиона уловила разительное изменение в его взгляде: в нем читалось нетерпение, и девушке показалось, что спокойный и обходительный Виктор уступал место властному. Он медленно сокращал расстояние, словно боясь ее спугнуть. Заглянул ей в глаза, не обнаружив там страха, скорее недоумение и отголосок такой знакомой пытливости, с которой она впитывала в себя новые знания. Приблизился к приоткрытым губам и мягко проник внутрь, безмолвно благодаря за эту маленькую, полусознательную оплошность. Его мягкие, аккуратные движения заставляли девушку выпадать из реальности и подчиниться умелому влиянию. — Больше не болит? — заботливо спросил он, оторвавшись от ее губ. Она ответила недоуменным взглядом, пока не вспомнила об обожжённом языке. — Да, спасибо, — Гермиона сорвалась с привычного тона, с придыханием растягивая слова, и Виктор не сводил с нее восхищенного взгляда. — И там тоже ничего не болит? — Да, он говорил о пролитом на платье кофе, только звучало это ласково, со сладким подтекстом. — Нет, не болит. Но холодно. Это так странно. — Скажи мне, что ты чувствуешь? — ещё одна попытка пошатнуть ее рассудительность. — Этот холод успокаивает, обволакивает. И хочется…прикоснуться, — стыдливо, она сейчас как никогда напоминала ему застенчивого подростка, выдававшего эдакую страшную тайну. — Смелее, Хермиван. Смелее, моя дорогая. Она не знала, что из этого прорвало плотину ее и без того шаткого спокойствия: почти забытое имя с забавным акцентом или то обращение. Но Гермиона снова подчинилась и медленно опустила руку под платье, постепенно обнажая бёдра. Прикосновения, сначала незаметные, становились все более ощутимыми, и девушка прикусила губу. Крам больше не мог ждать. Он коснулся молнии на платье, поглаживая спину девушки через ткань, давая привыкнуть к своим рукам. Или вспомнить прежние ощущения от его прикосновений. — Виктор, — прошептала Гермиона. — Да, милая. Что угодно, кроме извинений. — В моем сне ты делал это чуть быстрее. — И остатки здравого смысла улетели к чертям. — Что именно? — ему даже немного жаль, что она не видела всех оттенков его радости — Прикасался так. Избавлял от одежды. Краму не нужно повторять это дважды. Одно плавное движение — и платье соскользнуло на дощатый пол. Но сегодня Виктор никуда не спешил: он вглядывался в ее полуобнаженную фигуру и беззастенчиво любовался, заключив Гермиону в объятия. Она стояла к нему вполоборота и так же изучала, Виктору внезапно подумалось, что волшебница сличала его нынешнего с той идеальной копией в своих снах. — Только не думай, что я влюбилась в твою копию, Виктор, — полуигриво заметила она на эти мысли. Её реплика подействовала на него молниеносно. Крам не выносил, когда вторгались в его мысли. Особенно она. Особенно сейчас. Он одним рывком расстегнул заколку, забрасывая ее в дальний угол, и от аккуратной «шишки» на голове волшебницы не осталось и следа. Гермиона задышала чаще, и от этого его желание избавить ее от остатков одежды вытесняло все прочие мысли. Когда очередной элемент гардероба волшебницы был отброшен на пол, Виктор прильнул к ее шее, с каждым разом углубляя поцелуи. И получил в ответ полустон, робкий, но безумно приятный своей искренностью. Он повалил ее на широкую скамью, словно заранее застеленную белой плотной тканью. Во взгляде его Хермиван теперь было больше уверенности, и она с готовностью принялась за мешавшую ему мантию. В его любимой девочке страсть только зарождалась — нежная, самозабвенная, в ней не было отголосков одержимости, как в ту ночь. Её волосы впитали в себя запах кофе, от которого Виктор морщился. Этого кофе было непозволительно много. Но от раздражающего запаха он пообещал себе избавиться позже. Прикосновения становились требовательными, и грифиндорка отзывалась на них, прикусывая губу. За эти сладкие мгновения Краму все отчетливее казалось, что он научился даже различать оттенки ее стонов. На задворках дремавшего сознания у обоих таились мысли о нереальности происходящего. У Гермионы за этой сладостной пеленой зарождалась спасительная мысль, что Виктор не просто ее личный грех, не идеал, навязанный медальоном. Виктор убеждался, что она здесь, настоящая и ожившая, по собственной воле, не плененной крестражем или заклятием. Правда, единственное заклятие, которое он позволил себе к ней применить, смягчало боль проникновения. Виктор не желал, чтобы она совсем по-грифиндорски прятала от него отголоски этой боли и до отметин впивалась ногтями в собственные ладони. В какой-то момент он даже захотел, чтобы она проклинала его за эту боль, чтобы не считала его безупречным во всех отношениях, как миллионы фанатов. Но девушка терпела и наградила его ещё одним стоном. Назвала его своим…чемпионом. Нет, не это он жаждал услышать. Поймав его посуровевший взгляд, Гермиона поспешно исправилась. Личный победитель. Это стоило многого. И она наполняла им свою душу и тело, очищаясь от губительной и казавшейся теперь бесполезной суеты будней. Брезжил рассвет. Ей меньше всего хотелось засыпать в такой момент, когда они только оторвались от взаимного познания. Но организм упрямо твердил об обратном. И она впервые испугалась сурового взгляда Виктора — реакции на ее простое «Хочу кофе». Он молча левитировал небольшую бутылку без опознавательных знаков и протянул ей. Доверие к Краму было слишком прочным, чтобы отказываться. И подвело тоже впервые. Грейнджер поморщилась, ощутив на языке жгучий виски. Виктор заботливо приберег его для нее, мнимо повседневным тоном отметил, что признает любые средства, способные отучить ее от чертового кофе. Гермиону распирало от желания возразить Краму, который вообще Мерлин знает что о себе возомнил, но возмущение потонуло в ее же странном возгласе: в своём порыве она поздно заметила, что пролила изрядную часть огневиски на свои волосы. Виктор лишь двусмысленно улыбнулся и обнял девушку. От нее больше не пахло кофе. За окном своей кухни вторила ему Флёр Уизли. Маленький коллективный план удался на славу.