Непристойное предложение

Он проходит мимо, не поднимая головы, шаг по-кошачьи плавен и тих, взгляд направлен под ноги, выражение лица спокойное и отрешённое. Золотистые локоны собраны в косу, из которой не выбивается ни один волосок, светлые ресницы опущены, а в больших наушниках, должно быть, играет какая-то умиротворяющая музыка. Но Юри, провожающему его взглядом, всё равно тревожно и почти жутко. Оттого, что в сегодняшнем Юрии Плисецком почти невозможно узнать того ершистого злого мальчишку, который когда-то примчался в Хасецу в надежде заставить Виктора Никифорова вернуться назад в Россию. Юри и Юрий почти не говорили за три года, что прошли с финала гран-при в Барселоне. Встречались только на международных соревнованиях, сперва как соперники, а в этом сезоне Юри — тренер. И, наверное, не самый лучший, если говорит Минами Кенджиро, чтобы тот постарался непременно взять серебро. Но оба знают — золото в очередной раз вырвет у всех Юрий Плисецкий. У него максимально сложные программы, он не щадит себя, и Юри порой гадает, какому же демону он продал душу, чтобы пережить изменения в теле и даже тогда оставаться первым. Но потом вспоминает чемпионат мира после того памятного гран-при в Барселоне — и усмехается. Юрию Плисецкому не надо продавать душу демону, потому что он сам — демон. Тогда ходили слухи, что Юрий травмировался на тренировке и не появится на чемпионате. Он всё же приехал, вышел на лёд — и откатал настолько совершенно, что люди на трибунах замерли с открытыми ртами. А потом сошёл со льда — и осел на пол, давясь слезами от боли. Яков даже хотел унести его на руках, но Юрий не позволил, поднявшись сам. А Юри Кацуки тогда облажался. Он выходил на лёд сразу после Плисецкого и не смог собраться — перед внутренним взором стояло его перекошенное и залитое слезами лицо. Иногда Юри думает, что если бы общался с Плисецким постоянно, то не замечал бы всех этих перемен. Но, сталкиваясь раз в несколько месяцев, он при каждой встрече видит чуть иного Юрия — всё более собранного, более спокойного, более сдержанного. Видит, как постепенно исчезают вещи с «дикими» принтами, и весь облик Юрия становится более строгим, как отрастают волосы. Последнее кое-кто из фанатов считает подражанием Виктору Никифорову, но Юрию, кажется, всё равно. «Всё равно», — эхом повторяет про себя Юри, когда Плисецкий даже не материт Жан-Жака в ответ на очередную подколку. И вовсе не смотрит в его сторону. В этом сезоне Юрий вообще почти не смотрит на соперников, что на этапах, что на финале, почти не общается, большую часть времени молчит, лишь изредка перебрасываясь парой фраз с Яковом или Лилией. Зато на льду Юрий преображается. Он не скользит, а летает, он завораживает трибуны, ему рукоплещут стоя… Но, выходя из коробки, он словно обрастает ледяной бронёй. Юрий Плисецкий снова берёт золото, и почти никто не удивляется этому. Он улыбается довольно и устало, сдержанно отвечает на вопросы журналистов и вроде бы выглядит нормально, но Юри, наблюдающего исподтишка, всё равно не отпускает — что-то скребёт внутри при взгляде на красивое, немного андрогинное лицо. «Это не моё дело, — пытается убедить себя Юри. — Людям свойственно меняться. Взрослеть, например. И вообще, я ему даром не нужен со своим глупым беспокойством». А потом, уже на банкете, вздрагивает, когда на плечо опускается рука. — Здравствуй, Кацуки, — Юрий держит в руке бокал шампанского, но, кажется, ещё не выпил ни капли и едва ли собирается начинать. — Я хотел кое-что тебе предложить. Давай займёмся сексом. — Что?! — Юри настолько удивлён, и самим предложением и тем, с какой прямотой оно озвучено, что не сразу может найти подходящие слова. — Но… почему я? — А почему бы и нет? — усмехается Юрий. — Ты красивый, тебе нравятся парни и, насколько я знаю, сейчас ты никем не занят. Достаточно причин? — Но, Юрио… — спохватившись, Юри прикусывает язык и ждёт гневной отповеди за исковерканное имя, но в самой глубине глаз напротив на мгновение мелькает тень — и только. Так море успокаивается, ударив волной о берег. — Ладно, ещё одна: пусть со времени нашей первой встречи ты успел обрести некоторый опыт, но ты не трахаешься направо и налево, как Джакометти или Никифоров. Я не хочу быть каким-нибудь две тысячи вторым в списке партнёров любого из этих двоих. Словом, что ты делаешь после банкета? Юри опускает ресницы. Да, он успел, как выразился Юрий, обрести опыт — влюбиться, расстаться, снова влюбиться и снова расстаться, после чего твёрдо решил сосредоточиться на работе. Но прямо сейчас Юрий Плисецкий стоит напротив и предлагает секс. На одну ночь, по всей видимости. Юри знает, что многие фанатки считают фигуру Плисецкого шикарной, потрясающей и далее по списку. Знает, что восхищаются его ухоженными длинными волосами. Но сам, прежде чем согласно кивнуть, долго смотрит в глаза — голубовато-зелёные и удивительно спокойные. Море в Хасецу другого цвета, но всё же неуловимо похоже. — Держи, — Юрий протягивает ему сложенный вчетверо листок, вырванный из блокнота. — Я в номере один, приходи через полтора часа. А пока мне надо ещё потрепаться с этими чёртовыми писаками, — он разворачивается и уходит. А Юри вдруг ловит себя на мысли, что больше не хочет торчать на банкете. Минами Кенджиро тоже совершенно не умеет пить, только, в отличие от Юри, не буйствует, а просто слишком быстро засыпает. Юри ведёт его сонного в номер и не без удовольствия думает, что вовсе не обязан после этого возвращаться на банкет. У них один номер на двоих. Юри укладывает своего ученика на кровать, некоторое время смотрит на него, с трогательно-детским выражением на лице обнимающего скомканное одеяло, потом занимает душ. Он моется долго и тщательно, некоторое время гадая, где и как Юрий может пожелать к нему прикоснуться. Но быстро решает не слишком задумываться об этом, чтобы не впасть в соблазн удовлетворить себя прямо сейчас. Конечно, Юри вынослив не только на льду, но заниматься сексом с кем-то гораздо приятнее, чем дрочить в одиночестве. Тем более, если речь не просто о ком-то, а о Юрии Плисецком, слишком красивом, чтобы его можно было не желать. Юри выходит из душа, неторопливо надевает свежее белье и рубашку, потом костюм, в котором был на банкете — свой самый любимый и, как ему кажется, наиболее удачно сидящий. Достаёт из кармана записку, разворачивает… Только три цифры — «219». Впрочем, большего и не нужно. Юри бросает мимолётный взгляд на часы: пора. Дверь в двести девятнадцатый номер приоткрыта. Юри заходит и аккуратно закрывает её за собой. В номере лёгкий беспорядок, кровать не застелена, светло-серый пиджак небрежно переброшен через спинку стула, галстук и вовсе на полу, а рядом, вытянувшись на ковре, безмятежно спит кошка. Юри улыбается, вспоминая, что Юрий везде таскает с собой свою любимицу — маленький каприз золотого чемпиона, уже четырёхкратного. Самого чемпиона в номере не видно, но Юри слышит, как в душевой шумит вода. Он подбирает галстук, снимает со спинки стула пиджак, убирает всё это в шкаф и, только закрывая дверцу, спохватывается: а стоило ли? Это просто привычка — Минами, кажется, органически не способен поддерживать порядок, и Юри вечно убирает за ним разбросанные вещи. Прибравшись, он садится на стул и достаёт телефон. Современные гаджеты — отличный способ убить время. А заодно отвлечься от лёгкого волнения. Наконец Юрий выходит из душа. Он в зелёной футболке без рукавов и коротких джинсовых шортах, босой и слегка порозовевший от горячей воды. Длинные волосы, чуть влажные у лица, завязаны в небрежный хвост, на лице чуть заметная улыбка и румянец. От смущения? — Хорошо, что ты всё-таки пришёл, — говорит он и подхватывает с пола возмущённо мяукнувшую кошку. — Пойду в ванной её запру, а то ещё додумается пялиться или вообще в койку третьей полезет из любопытства, — и с этими словами отправляет любимицу за дверь. Той, кажется, не по нраву подобное обращение, но её хозяин сегодня склонен поступать, не считаясь с кошачьими желаниями. — А раньше твоя кошка так делала? — не то чтобы Юри это настолько интересно, он просто не хочет молчать. — Лучше бы ты спросил, занимался ли я сексом раньше. — Что?! — Юри роняет телефон и смотрит на Юрия в немом изумлении. — Твою налево, да чего ты так вылупился, Кацудон! — так по-старому знакомо взрывается Юрий. — Девственность — это не болезнь и половым путем не передаётся! Но если не хочешь, так и скажи, я тебя за яйца не держу. Юри на мгновение опускает ресницы, потом пристально смотрит Юрию в глаза и твёрдо произносит: — Не надо держать. Я не уйду. При мысли, что именно он станет первым в постели Юрия Плисецкого, у Юри внутри будто шевелится клубок огненных нитей, медленно разворачиваясь и протягиваясь по всему телу. Не раз и не два он натыкался в соцсетях на то, как Юрия называют эльфом, ангелом или даже совершенством. Отмечал про себя, но не присматривался пристально к самому Юрию, всё ещё держа в памяти образ пятнадцатилетнего юноши, который из кожи вон лез, чтобы выиграть первое взрослое золото. Теперь же смотрит — и отмечает, что Юрий вырос. Не настолько, чтобы превзойти в росте, но достаточно, чтобы смотреть Юри в глаза, не задирая головы. И пусть он сейчас не так хрупок и тонок, как в пятнадцать, но всё ещё худощав и изящен. Вот только напоминает уже не фею, а молодого зверя, сильного, грациозного и опасного. Юри пришёл, чтобы гладить зверя. И неважно, чем это закончится — зверь перевернётся на спину, доверчиво подставляя нежный живот, или накинется, чтобы растерзать. Юри не хочет останавливаться. Он облизывает внезапно пересохшие губы и спрашивает: — Как ты хочешь лишиться девственности? Спереди или сзади? Юрий сам сокращает расстояние между ними предела и отвечает чуть насмешливо: — Я бы попробовал и так, и так. У тебя ведь хватит выносливости на два раза, верно? — И даже больше, чем на два, — со всей серьёзностью обещает Юри, потом подаётся вперёд и целует прежде, чем Юрий успевает сказать хоть слово. Тот сперва отвечает на поцелуй, осторожно, даже настороженно, потом отстраняется и хмуро спрашивает: — А язык в рот совать — это обязательно? Юри ловит себя на мысли, что у них может вовсе ничего не получиться. И, наверное, к этому стоит быть готовым, когда имеешь дело с девственником. Он и сам когда-то поначалу очень смущался и не сразу решился дойти до конца. — Необязательно. В сексе вообще нет ничего обязательного. Так что говори, если тебе что-то не понравится или если вообще захочешь остановиться. — Ты всегда такой добрый и понимающий или просто боишься меня нетраханого напугать? — усмехается Юрий. — Для начала: мне не нравится, что мы оба всё ещё дохера одетые, — и тянется руками под пиджак Юри, оглаживая бока сквозь тонкую ткань рубашки. — Разденься, — его голос звучит тихо, но требовательно. И Юри послушно стягивает пиджак, неторопливо расстёгивает маленькие пуговки на рубашке, подставляется под чужие руки, позволяя развязать свой галстук, и даже не смотрит, где тот оказывается. Тянется к затылку Юрия, нащупав резинку: — Можно? В ответ получает короткий кивок — и тут же распускает гладкие мягкие локоны, в которые уже давно хочется запустить руки. Юрий реагирует на лёгкий массаж неожиданно чутко, прикрывает глаза и разве что не мурлычет по-кошачьи. Словно в забытьи запрокидывает голову, мягко давя затылком на пальцы Юри, улыбается едва заметно и, кажется, неосознанно. Юри проводит большими пальцами по его щекам и скулам, невольно отмечая удивительную гладкость кожи. Обычным бритьём такого не добьёшься, наверняка здесь замешаны достижения современной косметологии. Золотые ресницы поднимаются медленно-медленно, глаза у Юрия будто слегка пьяные, а руки забираются под расстёгнутую рубашку и ложатся на талию Юри, тянут ближе. Юрий делает это с таким видом, словно хочет сказать: «Ты никуда не денешься», но вслух произносит совсем другое: — Только без языка, хорошо? И снова целует. Их губы трутся друг о друга, дыхание смешивается, и от этого внутри зарождается сладкое тепло, а член постепенно наливается кровью и твердеет. Юри, не торопясь отрываться от губ Юрия, нащупывает пуговицу на его шортах, расстёгивает, тянет вниз молнию, спускает вниз плотную ткань… Белья под ней нет, и руки так легко и естественно ложатся на упругие полушария ягодиц. Юри стискивает их, ловит губами резкий выдох и слегка напрягается, когда Юрий отстраняется. Всего лишь для того, чтобы стянуть футболку, как выясняется миг спустя. — Раздевайся уже и пошли в койку, — требует он и, сдёрнув покрывало, сам ложится первым, небрежно хлопнув по краю тумбочки. — В верхнем ящике гондоны и смазка, выберешь по своему вкусу. Но Юри не торопится выбирать. Ложится рядом, снова целует, ведёт ладонью от узкой талии ниже, прослеживая контуры бедра, до угловатой коленки. У Юрия восхитительная кожа — молочно-белая и мягкая, очень приятная на ощупь, только местами её пятнают синяки. И свежие, переливающиеся оттенками синего и фиолетового, и старые, зеленовато-жёлтые. Следы падений на лёд. Ведь не падает только тот, кто не катается, верно? — У тебя так легко остаются следы на коже? — Юри приподнимается на локте, скользит пальцами по груди Юрия, щекочет маленькие розовые соски. — И что? — хмурится тот. — Трогать страшно — вдруг ещё наставлю, — но, вопреки этим словам, Юри улыбается и продолжает гладить, теперь добравшись до подтянутого белого живота. Обводит круговым движением ямочку пупка, опускает ладонь ниже, слегка надавливая, перебирает волоски на лобке, жёсткие и более тёмные, чем на голове. А вставший член будто вовсе не замечает. — Ну конечно, феечка рассыплется, — закатывает глаза Юрий. — Не стеклянный я, понятно? И давай уже к делу! Или ты решил полночи меня прожамкать? — и тянется к тумбочке за смазкой и презервативами. Юри не знает, что им движет — желание поскорее разделаться с девственностью или попытка бороться со смущением. Вот только на нетерпение не похоже. Он знает, как бывает, когда извиваешься в руках партнёра и требуешь сделать хоть что-нибудь, но прямо сейчас! Юрий же, несмотря на возбуждение, вполне способен себя контролировать. — Вот, — он вываливает на простыни свои запасы, и Юри невольно хмыкает. Несколько тюбиков смазки — и охлаждающая, и разогревающая, и ароматизированная, и неведомо какая ещё. Обычная, к счастью, тоже есть. Презервативы тоже радуют разнообразием: сверхтонкие, сверхпрочные, с рёбрышками, пупырышками, даже светящиеся затесались. — Мечтаешь, чтобы тебя трахнули сияющим членом, Юрио? — обычно Юри не шутит подобным образом, но сейчас трудно удержаться. И даже риск получить в глаз не останавливает. — Нет, я сам тебя им трахну, — огрызается тот, но как-то без огонька. — И буду надеяться, что после этого твоя жопа засияет, как новогодняя гирлянда. Хотя это вряд ли, конечно. Юри сгребает в сторону рассыпанное по кровати пошлое богатство и тянет Юрия к себе. Целует, гладит по спине, пояснице… и замирает, часто дыша, когда находит на ней ямочки. У Юри в прошлом — двое партнёров и энное количество просмотренного порно. Может, не самый богатый опыт, но вполне достаточный, чтобы найти свой маленький фетиш — те самые ямочки на пояснице, от одного вида которых усиливается желание. Вряд ли Юрий догадывается об этом, но когда он поворачивается, становясь на четвереньки, Юри забывает, как дышать. Прогнутая поясница с этими умопомрачительными ямочками, почти по-девичьи округлые ягодицы и маленькое, плотно сомкнутое отверстие между ними. Воплощённый фетиш. — Ну что, давай уже к делу, да? — у Юрия член прижимается к животу, но голос слишком, слишком спокойный. Юри замирает, вдруг улавливает его тихое дыхание — размеренное, по счёту — и, кажется, начинает понимать, что произошло. Когда-то несдержанный и слишком эмоциональный, сейчас Юрий не может расслабиться до конца. И, возможно, дело вовсе не в смущении или неуверенности. Просто он успел привыкнуть к самоконтролю. Маятник качнулся в другую сторону и застыл. — Расслабься, — шепчет Юри, сперва нежно целуя замечательные и так сильно влекущие его ямочки, потом касаясь губами копчика и медленно поднимаясь выше по позвоночнику. — Не нужно сдерживаться. Отпусти себя. И совершенно не готов услышать грубое, даже немного злое: — Нахрена? Пару секунд Юри молчит, обнимая Юрия за талию и прижимаясь щекой к его лопатке, потом всё же находится с ответом: — Чтобы было приятнее. А так ты сам себе мешаешь получать удовольствие. — Ничего, мне хватит того, что есть. — Юрио… — Ты специально меня из себя выводишь, да?! Думаешь, мне легко было стать… таким вот? Но Барановская была права, если бы не это, однажды я бы сорвался — и тогда всё покатилось бы к чёртовой матери, — Юрий оборачивается и смотрит через плечо. Упавшие на лицо волосы частично скрывают глаза, но не мешают разглядеть, как гневно те сейчас сверкают. Лицо же, некогда живое и выразительное, словно застыло. Юрий по-прежнему возбуждён, он дышит чаще и глубже, но Юри всё равно кажется, будто он успел напрочь забыть, в каком виде находится. — Если ты всё время будешь так жёстко себя контролировать, однажды всё равно сорвёшься, просто позже, — знания Юри по психологии не то чтобы очень уж глубоки и обширны, но он перечитал немало статей, когда стал тренером. — Расслабляться тоже нужно уметь, понимаешь? — Понимаю, — ворчит Юрий. — Мой психолог говорит то же самое. А я вру ей про расслабон, чтобы не докапывалась. Справляюсь же, золото у всех из-под носа увожу… Чего ещё надо? А ты, если пришёл сюда не ебаться, а о психологии пиздеть, дверь сам найдёшь… Ай! Ещё раз шлёпнешь меня — и я тебе руки вырву! Но Юри не страшит эта угроза. Четыре года назад юниор Юрочка Плисецкий умудрился до дрожи напугать его в туалете. Но с тех пор многое успело измениться. И Юри прижимает к себе недовольно сопящего Юрия, заставляя замереть на коленях на кровати, гладит по груди и животу, целует в плечо, обхватывает пальцами член и медленно ведёт по всей длине от основания к головке и обратно, заставляя ахнуть. Отпускает — только затем, чтобы нежно погладить бледно-розовый след на правой ягодице, который сам же и оставил. — Может, всё-таки хочешь попробовать расслабиться? У меня есть одна мысль. — Валяй. Но если она мне не понравится, я выставлю тебя из номера в одних трусах. И вообще, почему ты до сих пор в них? — Успею снять, — обещает Юри. Вставший член натягивает ткань спереди, и это не слишком приятно, но... подождёт, в самом деле. — Иди сюда, — и он слезает с кровати, тянет Юрия за собой вниз. У кровати сплошная спинка, которая для задуманного совсем не подходит, зато есть крепкие и толстые квадратные ножки. А еще на полу предсказуемо обнаруживается галстук. — Ты позволишь? — Юри заводит руки Юрия ему за голову и обвивает запястья галстуком, мягко, но крепко. — Нахрена? — взгляд из-под ресниц — настороженный, точно у кота, прижавшего уши и готового броситься. — Иллюзия беспомощности. Конечно, ты можешь остановить меня в любой момент… — Юри ободряюще улыбается и стягивает концы галстука вокруг ножки кровати. Приходится немного повозиться, завязывая узел так, чтобы сжатые кулаки Юрия не упирались в ножку кровати, зато можно будет повернуться или слегка подвинуться, если что. — Но когда кажется, что от тебя ничего не зависит, нет смысла контролировать себя, верно? — Вообще-то можно… — начинает Юрий, но слушать его возражения и домыслы Юри не намерен. И потому надавливает коленом между белых стройных бёдер, заставляя развести их в стороны, пальцы смыкаются на запястьях Юрия, будто мало связавшего их галстука. Юри придавливает собой к ковру гибкое худощавое тело, находит губы — и требовательно, грубовато мнёт своим ртом. Юрий под ним извивается, шипит сквозь поцелуй, и на мгновение Юри кажется, что он хочет вырваться, но спустя три гулких удара сердца вокруг его талии обвиваются длинные ноги. Оторвавшись от мягких губ, Юри слегка приподнимается на локтях, пристально смотрит в глаза Юрию и вжимается пахом в его пах, трётся, будто хочет втрахать его в гостиничный ковер. В ответ — рваный вздох и ничего более. Юри мало этого, он хочет услышать, как Юрий стонет, увидеть нетерпение во всём его облике, увидеть, как он потеряет контроль. Когда-то вывести из себя Юрия Плисецкого было проще простого, сейчас, похоже, придётся потрудиться. Но Юри готов к этому. Он целует шею, обводит кончиком языка ключицы, сжимает губами сосок. Легонько кусает и слышит, как Юрий ругается. Но остановиться не просит. И Юри гладит его везде, куда дотягиваются руки, целует, вылизывает. Покусывает, уже не беспокоясь, останутся ли следы на восхитительной белой коже. Юрий всё ещё ругается, дёргается, когда Юри проводит по его боку подушечками пальцев, возмущается, что ему щекотно, и пытается отпихнуть ногой. Юри ловит его за лодыжку, крепко держит, чтобы не вырвался, и под очередную порцию ругательств щекочет свод стопы. — Я тебя урою, Кацудон! Вот увидишь! Как только развяжешь меня, так сразу и урою! — Мне прекратить? — с деланно невинным видом уточняет Юри, уже примерно догадываясь, что сейчас услышит в ответ. — Иди ты знаешь куда, свинина японская! — Куда угодно, но позже, — улыбается Юри и ловит вторую ногу, которой ему только что едва не сбили с носа очки. У Юрия красивые ступни, и даже натёртости от коньков их не портят. Юри обхватывает губами большой палец, посасывает и невольно ждёт очередной порции возмущённой ругани, но Юрий отчего-то затихает, только дышит неровно и так, словно ему не хватает воздуха. Вдохновлённый этим, Юри продолжает ласкать его ногу языком, нежно прихватывает зубами поджатые пальцы. Когда же он начинает проделывать то же самое с другой ногой, то наконец слышит первый стон, тихий-тихий, сквозь стиснутые зубы. — Значит, тебе нравится такое? — Юри ещё немного балует вниманием ступни Юрия, потом припадает губами к выступающей косточке на лодыжке и начинает подниматься выше, лаская то одну, то другую ногу, удовлетворённо слыша, как Юрий дышит всё чаще и громче, а иногда даже чуть слышно постанывает. — Сейчас посмотрим, что ещё тебе понравится, — обещает Юри, устраиваясь между широко раздвинутых бёдер и обхватывая губами головку твёрдого члена. Сверху раздаётся придушенное «А-ах!..»; Юри берёт глубже, сжимая губы и лаская член языком — соблазнительно длинный и толстый, так и хочется опуститься на него, забыв обо всех первоначальных задумках. Ещё Юри немного жаль, что брать член глубоко в горло он так и не научился, хоть и знает: подобное возможно и в жизни, а не только в порно и под анестетиками. Просто, видимо, не всем дано. Подняв ресницы, Юри смотрит на Юрия снизу вверх, ещё немного ласкает его член и выпускает изо рта, отстраняясь. — Да чтоб ты сдох, Кацудон! Займись уже делом и прекрати меня дразнить! — Встань на четвереньки. Юрий выдаёт очередное ругательство, но послушно исполняет просьбу. Вот только Юри вовсе не обещал, что перестанет его дразнить. И потому сперва — в который уже раз — целует так сильно влекущие его ямочки на пояснице, потом касается губами копчика. Юрий молчит, не ругается и не торопит, и потому Юри позволяет себе несколько секунд полюбоваться его округлой крепкой задницей. Вскользь думает, как сладко было бы по ней пошлёпать — до нежно-розового, точно лепесток сакуры, цвета. Но угроза вырвать руки — не пустая, и Юри решает не сосредотачиваться на мыслях, которые всё равно не осуществить. Вместо этого он мнёт аппетитные полушария, слегка разводит в стороны и проводит языком между ними, задерживаясь на маленьком отверстии. — Кацудон, мать твою, извращенец грёбаный! — вскидывается Юрий. Однако прекратить всё ещё не просит. И Юри вылизывает его, трахает языком под аккомпанемент громких ругательств и тихих стонов. — Я так кончу слишком быстро твоими стараниями! Юри и сам уже слишком возбуждён, чтобы затягивать. Он тянется за смазкой, выбирая обычную, потом наконец-то стаскивает мешающие трусы. Член, более не стесненный тканью, упруго стоит, чуть покачиваясь, Юри же кусает губы и с трудом удерживается, чтобы не упереться головкой между ягодиц Юрия и не засадить сразу на всю длину. Вместо этого он медленно и нарочито аккуратно отвинчивает крышку у тюбика со смазкой и выдавливает себе на пальцы немного прозрачного геля. Он не торопится, как бы ни хотелось быстрее, тщательно растягивает Юрия, который уже больше не сдерживается, чутко отзываясь на каждое движение, подаваясь навстречу и кусая свисающий с кровати край одеяла в тщетной попытке заглушить стоны. Но лишь когда он легко принимает в себя четыре пальца, даже расставляет коленки и прогибается в пояснице, безотчётно стараясь открыться сильнее, Юри убирает руку, чтобы заменить её своим членом. Добавляет немного смазки, аккуратно вставляет головку и медленно, плавно входит. Юрий под ним дрожит, хватает ртом воздух, но не издаёт ни звука. — Больно? — на всякий случай спрашивает Юри, крепко прижимаясь пахом к его ягодицам, а грудью — к спине, и сам старается дышать размеренно, чтобы не кончить слишком быстро. Он думает, что Юрий не смолчал бы, если бы ему что-то не понравилось, но всё же ожидает ответа почти с опаской. — Нет. Странно. Двигайся уже. Юри не торопится, привыкая к сжимающей член плоти. Вдох, выдох, снова вдох… Юрий не даёт ему совладать с собой — нетерпеливо двигается, охает, снова ругается. Юри осторожно и пока медленно покачивает бёдрами, хотя это стоит немалых усилий. Ему хочется вбиваться в Юрия так, чтобы яйца по телу шлёпали, но… нельзя. Чтобы не причинить боль. Юри слишком остро ощущает, как туго обхватывает его член горячая плоть. Одной рукой он опирается на пол, другой сгребает в кулак длинные золотистые пряди и заставляет Юрия повернуть голову, чтобы прижаться в поцелуе к его полураскрытым губам. Всё на свете имеет свою цену, и Юри уверен, что позже ему придётся сполна расплатиться за такую бесцеремонность. Но пока лишь двигается всё быстрее и вскоре выпрямляется, крепко взяв Юрия за бёдра, чтобы начать ещё сильнее вонзаться в него. Тот не возражает, лишь охает и постанывает, в какой-то момент и вовсе ложится грудью на пол, отчего поза выходит совсем непристойной. Светлые волосы в беспорядке рассыпаются по ковру, и Юри не знает, куда смотреть — то ли на них, то ли на шикарную задницу, в которой его член исчезает по самое основание. Юри хотел лишить Юрия Плисецкого самоконтроля, но, кажется, теряет его сам. Иначе как ещё объяснить, что он тянет за спутанные пряди, заставляя Юрия запрокинуть голову назад? — Кацудон, сука! Убью! Подрочи мне… И Юри слушается, пока в самом деле не убили, скользит рукой по напряжённому бедру, обхватывает пальцами член, надрачивает в такт собственным движениям. Юрий стонет ещё громче, опять ругается и кончает первым, сжимаясь так тесно, что Юри приходится на мгновение замереть. Глубоко вздохнув, он отстраняется и быстро додрачивает себе, спуская на чуть влажную от пота поясницу. — Да уж, прав был Виктор, эрос — это твоё, — бормочет Юрий, заваливаясь на бок. — Руки мне развяжи. Он кажется таким сонным, разомлевшим после оргазма, только пушистые ресницы чуть заметно трепещут. Юри тянется распутать узел, но, отбросив в сторону измочаленный галстук, совсем не ждёт, что в следующий миг окажется сам прижат к полу. И ошарашенно замирает, глядя на Юрия сквозь покосившиеся очки. Обманчиво хрупкие пальцы сжимают его руки так, что Юри начинает сомневаться, сможет ли вырваться. Кажется, он действительно разбудил зверя. Но Юри улыбается и думает: неважно, сможет ли он освободиться сам. Он не хочет. — Ты же понимаешь, что попал? — ухмыляется Юрий. — Лежи и не рыпайся, понял? Юри кивает, облизывает губы и тихо просит, глядя из-под ресниц: — Не сдерживайся. — Вот дурной, — выдыхает Юрий почти ему в губы и целует — жёстко, больно, кусая рот. Так, словно хочет и съесть, и выпить, не оставив от Юри ничего. Он отстраняется, только когда обоим перестает хватать воздуха, и тут же кусает за доверчиво подставленную шею. Боль обжигает вспышкой, словно на кожу уронили уголёк, Юри вздрагивает, прикусывает губу, ощущая то здесь, то там такие же поцелуи-укусы. Они слишком болезненные, ещё никто не обращался с Юри так жёстко, ему непривычно, но просьба остановиться так и остаётся невысказанной. Прикосновения длинных шелковистых волос нежно щекочут, отвлекают от боли — и от этого контраста что-то скручивается внизу живота, подобно тугой пружине. Предвкушение, понимает Юри. От мысли, что сейчас он почувствует на себе ничем не сдерживаемую агрессивную страсть Юрия, кожа покрывается мурашками. Руки Юрия бесцеремонно прикасаются везде, куда только могут дотянуться, сжимают бока, тискают ягодицы, гладят грудь. Он не очень-то знает, что делать, и это чувствуется, но уверенность и напор подкупают. Юри ощущает, как начинает снова возбуждаться. Мягко передвинувшись ниже, Юрий покусывает его живот, запускает пальцы в жёсткие волоски на лобке и тянет, накручивает на пальцы. — Надо бы попробовать тебя на вкус, а, Кацудон? Не бойся, обещаю не кусать тебя за такое чувствительное место, — и он опускает голову, вбирая в рот уже поднявшийся член Юри, ласкает так нежно и горячо, что невозможно не толкнуться навстречу его губам. Но смачный шлепок по бедру заставляет замереть на месте. Ласки Юрия — сплошной контраст, грубость и нежность одновременно. И Юри ловит себя на том, что именно это особенно его заводит. Юрий нетерпелив. Он не играется, не дразнит и вскоре выпускает член изо рта. С нажимом проводит по внутренней стороне бёдер Юри горячими сухими ладонями, заставляя раздвинуть ноги невозможно широко. — А у тебя всё ещё хорошая растяжка, хоть ты и ушёл со льда. Так и лежи, — усмехается Юрий, — раскрытый и со стояком. Так, куда мы смазку дели? — он оглядывается, находит тюбик, без крышечки и слегка потёкший. Юри думает, что можно было бы и на кровать перебраться, но, кажется, уже поздно — его задницы касаются скользкие пальцы, гладят между ягодиц, осторожно надавливают на отверстие ануса. Юри жмурится, подтягивает колени выше, открываясь ещё сильнее, зачем-то предупреждает: — У меня последний раз было в начале лета… А потом случилось второе расставание. Игрушками же Юри никогда не баловался — не то. — Не бойся ты, я ж не изверг какой, я тебя осторожно… Юри, — впервые за вечер Юрий называет его по имени. И вставляет сразу два пальца. Видно, как он старается не спешить, но получается так себе. Впрочем, и Юри сам насаживается на пальцы, не слишком аккуратно растягивающие его задницу, и вскоре нетерпеливо просит: — Давай уже! И обнимает Юрия за плечи, когда тот нависает над ним. От проникновения в первый момент больно, и Юри кусает губы, с трудом удерживаясь от жалобного хныканья. — Да что ж ты тесный такой?! — шипит сверху Юрий и утыкается ему в грудь с недовольным ворчанием. — У меня аж хрен болит! — Отрастил себе такую дубину вместо эльфийского клинка — и жалуется ещё… — бормочет Юри и глубоко дышит, стараясь расслабиться. Юрий хихикает, дёргается, ругается сквозь зубы и наконец почти рычит: — Кацудон, ещё слово — и я тебе рот заклею! Но наконец Юри удается привыкнуть к ощущению слишком толстого члена внутри, но сказать об этом он всё равно не успевает: Юрий начинает двигаться, едва почувствовав, что уже получится. Входит ещё глубже, до предела, потом подаётся назад, снова входит. Он двигается медленно, но Юри кажется, что, отстраняясь в очередной раз, Юрий может попросту вывернуть его наизнанку. Мысль об этом почему-то не только пугает, но и возбуждает, и слегка опавший член поднимается вновь. В другое время Юри задумался бы, почему Юрий вызывает у него такие извращённые желания, но сейчас не до того. Боль, возникшая поначалу, отступает, тело подстраивается под вторжение, и Юри уже почти хорошо. Когда же Юрий сжимает его лодыжки, задирает чуть ли не за уши и вот так, согнув почти пополам, начинает грубо трахать, Юри кажется, что из него выбили весь воздух, он задыхается, вскрикивает, плавится. Ему всё ещё немного больно, но уже слишком хорошо, чтобы обращать на это внимание. Просунув руку между их с Юрием телами, Юри сжимает свой оставленный без внимания член, дрочит, неотрывно глядя в зелёные глаза напротив, сейчас будто горящие диким кошачьим огнём. Волосы Юрия свешиваются золотистой пеленой, будто укрывая обоих от всего мира. Выносливость неожиданно изменяет Юри, и он кончает первым. Сдавленно охает в такт последним толчкам в своё расслабленное тело. Юрий изливается глубоко в него, выходит — и падает Юри на грудь, блаженно вздыхая. Некоторое время они лежат молча, прижимаясь друг к другу, как котята в корзинке. Юри чувствует, как тонкие длинные пальцы Юрия выводят что-то непонятное на его груди, и даже пытается отгадать, что именно, но не может. — Я таких иероглифов не знаю, — сонно бормочет он. — Что ты там чертишь? — Я вообще иероглифов не знаю. Снежинка это была. — Правда? — Юри разбирает смех. Ему даже в голову не приходило, что новая легенда фигурного катания Юрий Плисецкий после бурного секса может додуматься чертить у любовника на груди снежинки. — Ага. Но тебе лучше никогда не видеть, как я рисую. — Почему ещё? — Да потому что ты с горя миксер себе в глаза засунешь. Та баба, которая мой психолог, увидев мои рисунки, сказала, что я отдавил ей чувство прекрасного с тяжестью десяти китов. Юри смеётся и вдруг ловит себя на мысли, что не хочет никуда отпускать Юрия. Но тот поднимается, с лёгкостью выпутываясь из объятий, и коротко спрашивает: — В душ? Нехотя отлепившись от ковра, Юри идёт следом. Ловит себя на желании усадить Юрия на табурет и тщательно расчесать спутанные волосы, но… не прямо сейчас, верно? Тем более, сам Юрий думает вовсе не об этом. — Ты как? Жопа-то цела? — Жить буду, — отвечает Юри. Пониже спины ощущается некоторый дискомфорт, но к утру он наверняка пройдёт. Словом, не стоит беспокойства. В ванной их встречает кошка, недовольная, обиженная и напрудившая лужу прямо посреди пола. Юрий ворчит что-то про пушистую сучку, отматывая от рулона длиннющую ленту бумаги, мнёт, подтирает получившимся комком лужицу с белого кафеля, потом собирает волосы, скрепляет их заколкой-«крабом» и первым залезает под душ. Юри присоединяется к нему, не дожидаясь приглашения, но не пытается коснуться, хотя на просьбу потереть спину отзывается с охотой. Ему кажется, что странно задумчивого и притихшего Юрия сейчас лучше не трогать, если только не захочет он сам. — Наверное, стоило потрахаться совсем иначе, — неожиданно говорит тот, когда они уже вытираются. — По-быстрому, толком не раздеваясь и даже не с тобой. Чтобы потом не думать, как бы повторить. Юри молчит — просто не знает, что ответить. Потом обнимает Юрия, крепко прижимая к себе, и целует в висок. На миг тот расслабляется в объятиях, потом отстраняется и насмешливо хмыкает: — Тоже мне! Кто-то другой, может, нахрен бы послал меня, чтоб не привередничал, а ты ластишься. Мне ведь вообще не об этом думать надо, правда? — А о чём же? — Известно о чём. Об очередных соревнованиях и золотых медалях. Одни соревнования закончились, выдохнул — и паши ради следующих. Прозвучало это так, будто Юрий говорил о чём-то настолько же естественном, как дыхание и сон. Но Юри захотелось спросить, есть ли в его жизни ещё хоть что-то, кроме льда, однако он промолчал. Слишком хорошо понимал, что именно скорее всего услышит в ответ. Кажется, Юрий Плисецкий всё это время намеренно превращал себя в машину для побед и готов быть ею до тех пор, пока тело и разум способны выдерживать. Юри притягивает его к себе и целует — бережно, будто прикасается к чему-то хрупкому и бесценному. — Пойдём? Юрий молча кивает. То ли и так понимает, куда именно, то ли ему всё равно. Под влиянием порыва Юри подхватывает его на руки и несёт в постель, невольно поражаясь, что тело в объятиях кажется слишком лёгким. — Ты что творишь, придурок? — То, что больше никому в голову не придёт? — Вот уж точно! Их третий раз не похож на первые два: Юри ласкает так нежно, будто касается не человека, а какого-то неимоверно хрупкого неземного создания, а Юрий даже не отпускает по этому поводу ехидных комментариев про рискующую рассыпаться феечку — смущённо розовеет, прячет лицо в сгибе локтя и отдаётся. Стонет тихо и сладко, обнимая Юри за плечи и цепляясь за него, как за последнее спасение, кончает с жалобным всхлипом и затихает, пряча лицо у Юри на груди. Тот несколько секунд пытается отдышаться, потом мягко отстраняется — только затем, чтобы лечь рядом и снова притянуть в объятия Юрия, которого внезапно совсем не хочется отпускать. Вот только ночь рано или поздно всё равно закончится, а утром им предстоит разъехаться по разным странам, чтобы увидеться не раньше чемпионата мира. Это, думает Юри, если Минами не умудрится с треском провалиться везде, где только можно, и в итоге пролететь мимо чемпионата. «Пусть только попробует!» — Вот что ты со мной делаешь, а? — Юрий поднимает голову и смотрит по-детски обиженно. Почему-то он в этот момент удивительно похож на того самого мальчика, который когда-то угощал Юри Кацуки дедушкиными пирожками. А казалось, что в новом, таком незнакомом Юрии от этого мальчика и следа не осталось. — Глупо, знаю, но мне тебя отпускать не хочется… Вот уж действительно, лучше бы нашёл какого-нибудь ёбаря, чтобы до утра прокувыркаться, а к обеду уже забыть! Но угораздило тебя — и теперь маяться буду. Хотя ещё поди найди кого, если так подумать, не все же вокруг голубые, как яйца дрозда. И как только Никифоров каждую неделю новых цепляет? — Не знаю и знать не хочу, — ворчит Юри и переводит разговор на тему, которая сейчас куда интереснее: — Какие у тебя планы на межсезонье? — Ещё не думал. Может, на курорт какой-нибудь махну… А что? — Юрий хитро-хитро смотрит снизу вверх, а на щеках у него почему-то румянец. И выглядит это так мило, что Юри тает. — Приезжай в Хасецу, — предлагает он. — Ко мне в гости. — Вот как? Я подумаю… — уклончиво отвечает Юрий. Но Юри уверен на все сто процентов — он приедет. А следом в голову закрадывается совершенно безумная мысль: интересно, каково это — отмечать Новый год в России? Юрий обычно проводит праздничный день вдвоём с дедом, об этом Юри знает из соцсетей. Но, может, он не будет против гостя, без приглашения заглянувшего на огонёк?..