Not a Fairy Tale

      Когда небо и земля были едины, соединяющиеся в мощеных тротуарах, покрытых маленькими цветками синей вишни, разбросанными камнями из светло-белого мрамора, и люди земли чувствовали приближение весны, король влюбился.       Король влюбился, вишневые цветы, плетущиеся в его волосах — красных, как свежие розы, но мягких на ощупь — красиво расцвели розовыми лепестками, готовыми к тому, чтобы их сорвали.       Он позволил им быть такими, какими они расцвели.       Но оранжевые оттенки дней закончились и вместо этого на их землю выпал снег, заставляя маленькую синюю вишню казаться тусклой. Увядшей. Там были и светлячки, похожие на бледные звезды, и уличные фонари, до которых деревья дотягивались своими ветвями, ударяя. Они жаловались королю о маленьких, жужжащих огнях. Но король слишком погряз в своем несчастье, чтобы слушать; деревья волновались.       Высокий мужчина споткнулся, его глаза наполнились слезами, в течение двух сотен и шести дней, все было слишком несовершенным. Когда солнце зевало, а застывшая белая луна пела свою колыбельную над волшебной землей, его одежды казались слишком тяжелыми для него. Люминаны — люди земли — смотрели со своими веснушчатыми морщинистыми носами в замешательстве, а их заостренные уши подергивалась при каждом звуке, исходящем из дворца. Именно тогда король заметил. — Он ушел, мой король.       Он оставил тебя.       Король был убит горем.       Солнце больше не посещало их, а старейшины устали, отказываясь признавать свои заботы. Розовые цветки больше не цвели между ярко-красными волосами. Луна тоже больше не пела, только плакала о своем возлюбленном — солнце — и к тому времени они все уже все знали. Король тоже знал, но судьба не планировала этого еще на тысячу четыре года. Сжигания книг должно было быть достаточно.       Это было не так, и человек перешагнул через потерянную рваную книгу.       Тропинки все еще были покрыты цветками синей вишни, разбросанными камешками, а не камнями, окрашенными полуночным синим, точно так же, как небо луны, но люди земли только озадачивались, когда их король волновался, он снова был в ярости.       Король влюбился- — Бэкхен!       Черные волосы в полном беспорядке и одежда запачкана сухой краской, глаза бродят от одного книжного шкафа к другому, жалят под тусклым светом, заглядывая сквозь щели деревянных полок. Время закрытия. Голос звучит, заставляя Бэкхена с визгом упасть на книжную полку, скулеж пузырится на его губах, когда он в спешке заталкивает большой палец между страницами, чтобы закрыть немного порванную книгу. Это тяжело, когда он держит ее на груди, глаза тревожны, потому что он пробрался без всякого предупреждения. — Бэк! Мне нужно закрыть книжный магазин, чтобы мы могли пойти домой!       Он хрюкает в ответ на пронзительный призыв Лухана, и нетрудно представить, как старший хмурится, спеша между секций фэнтези в поисках тоскливо выглядящего Бэкхена. Младший — достаточно молод, как свежеиспеченный студент колледжа, имеющий степень только в области искусства и дизайна на свое имя — держит оборванную книгу закрытой, чувствуя себя отвратительным. Знак того, что он был в книжном магазине слишком долго после закрытия своей художественной школы. Но мальчик только притягивает большой палец к губам, чтобы он мог присосаться к синяку, оставляя трещинки краски, задерживая его у рта. — Куда он пошел… Что ты здесь делаешь?!       Бэкхен удивленно визжит, когда Лухан бросается вперед и вырывает книгу у него из рук. Страницы не выпадают и даже совсем не рвутся под его агрессивной тягой, но он прислоняет ее к груди, выдергивая из пытливых рук младшего. Бэкхен движется вперед, но его руки слабеют, когда хранитель книжного магазина яростно качает головой с тревогой в глазах, которые сужены в молчаливом предупреждении. — Как долго ты здесь? — Лухан спрашивает, ругая, но не обвиняя, и Бэкхен недоуменно смотрит на своего лучшего друга. — Это… Это не значит, что ты не должен быть здесь, Бэк. Это вход только для сотрудников. Секция фэнтези была заменена криминологическими текстами и перемещена на другую сторону магазина, я говорил тебе сегодня утром. — Это просто книга, Лу, — бормочет Бэкхен, когда он морщит свой нос на высушенную краску, поднимающуюся в несколько душном воздухе книжного, пальцы потирают красную кожу большого пальца, прежде чем он снова направится к сказке. — Это не просто… Ты должен прекратить! Тебе не разрешено это читать. — Почему нет? — Тебе просто нельзя… — Смотри, кто-то проходит через кассу!       И книга вернулась в руки Бэкхена. — Отдай!       Одной рукой прижавшись к измученному лицу Лухана, заглушая проклятия другой рукой, что очищена от глины, которой он пользовался сегодня, Бэкхен кладет книгу на одну из полок, чтобы пролистать страницы, пока не дойдет до главы, на которой он остановился. Он почти закончил. И это единственное что у него на уме, и поэтому он даже не замечает, что каждая страница превращается в бледное золото, маленькими искрами изучая разорванные углы. Вместо этого он сосредотачивается на цифрах внизу, язык, высунутый в концентрации, и его глаза, суженные все в той же концентрации, чтобы вспомнить главы, которые он читал. Искры жалили кожу младшего, но он не замечал, быстрее переворачивая страницы. Лухан кричит ему, чтобы он остановился.       Вскоре буквы начинают светиться и цветки вишни грудами падают к ногам Бэкхена.       Лухан начинает паниковать. — Бэкхен, клянусь… — Пойдем, Лу. Сказки больше не ранят.       Но они это делают, начиная с искр, которые ошпаривают и оставляют красные пятна на безупречной коже. Они жалят, хотя цветки вишни мягкие розового цвета некоторые белые, и они летят на ладони Бэкхена, и книга разваливается с каждым маленьким выстрелом света, который, кажется, прорывается сквозь разрушенные страницы. Посреди всего этого, Бэкхен посылает Лухану взгляд полный отчаяния, в то время, как его друг выглядит все больше встревоженным, глаза затягиваются страхом, прежде чем краска на правой щеке заставляет его чихнуть.       И ослепительный свет поглощает их.

~*~

      Приглушенный шепот и маленькие гудящие звуки.       Двор с живыми изгородями, как лабиринт, стоит в сочетании с резными фонтами, которые поют колыбельные рядом с хвостатыми людьми, плывущими в пенных прудах, окружающих окраины высоких стен. Светильники, как уличные фонари, выстроились по обеим сторонам мощеных тропинок, где Пиксианы — маленькие существа размером с луковицы — раскачиваются, пока идут по краям на цыпочках. Цветы размягчаются под тающим снегом и начинают медленно расцветать, поскольку именно розы побуждают всех успокоиться. Незадолго до того, как они впадут в дремоту, подобно высоко стоящему дворцу. Из окон, что от стены до потолка, светят мягкие огоньки в черных рамках, украшенных слоновой костью. Тем не менее, они могут слышать тихие разговоры через стены, мерцание торжества над сердитым голосом и раскалывающиеся искры, которые исходят из дома короля. — Он просто упал! Он вышел из ниоткуда и просто… Просто приземлился здесь!       Глаза Бэкхена были все еще закрыты, когда он вздрогнул от окружающих его голосов, губы дергаются, когда они становятся громче, а его нос морщится от запаха пыльцы. Обилия пыльцы. Он чувствует цветы под своими руками, мягкую траву, такую, как мягкие постельные принадлежности, проходящую сквозь его пальцы и, если он откроет глаза, увидит маленькие флуоресцентные почки на кончике каждого лепестка, чтобы сопутствовать лунному свету.       Он открывает их через некоторое время, натыкаясь глазами на звезды, что мерцают, как и в обычные дни, только немного ярче посреди полуночного неба. Затем, без сомнения, они начинают двигаться. Они бегут по небу, некоторые покачиваются на своих местах, преследуя друг друга как дети, играющие в салочки, когда одна светит ярче другой, прежде чем они снова станут тусклыми и поспешат на свое место. Бэкхен моргает снова, как в книжном магазине.       Книжный магазин!       Но здесь нет кучи книг, сложенных в тележках, готовых к сортировке. Нет сломанных полок, про которые Лухан всегда говорит, что починит их.       Когда Бэкхен заставляет себя приподняться, он замечает, что цветки вишни, которые падали у его ног пару минут, часов, дней назад — он не знает — сформировали аккуратный круг вокруг него. Они окрашены в бледно-голубой цвет, а не в мягкий розовый, к которому он привык. Бросив один взгляд на застенчивые звезды, что смотрят на него сверху вниз, Бэкхен оборачивается к деревьям, что изгибаются дугой над ним своими размашистыми ветвями и хрупкими листьями. — Привет.       Бэкхен громко кричит в ночи, когда деревья моргают, прежде чем он вздымается на ладонях. Деревья смотрят, когда мужчина начинает бормотать себе под нос, глаза у них немигающие и старые, как кора их стволов, и взгляд скоро переходит на Бэкхена, который поднимает руки, чтобы ударить себя по щекам. Это должно быть какой-то странный сон, от которого отчаянно хочется проснуться. Тем не менее, деревья все еще стоят, одно более высокое, с ветвями, пересекающими сердцевину его коры, в то время как другой осторожно тянется, чтобы потыкать мальчика в плечо.  — Люди. Чего вы ожидаете?       Грубый голос нагоняет на Бэкхена панику и заставляет указывать на них пальцем и только после нескольких потерянных секунд он понимает, что должно быть выглядит таким глупым сейчас. — Лухан должно быть ударил меня книгой по голове. Другого объяснения, кроме того, что это является сном, я не вижу, — Бэкхен ворчит, открывая им спину, пока говорит сам с собой. — Нет никаких деревьев, которые смотрят на меня прямо сейчас. Я имею в виду, нет никаких говорящих деревьев, на которые я сейчас смотрю. Не с глазами, особенно те у которых нет глаз. Они не… Перестаньте трогать мои волосы, пожалуйста! — Я только пытался вас утешить. — Его не нужно утешать, дурак. Он человек. — Что это должно значить?       Бэкхен смотрит, разинув рот и широко распахнув глаза, но с сомнением, в то время, как два дерева ссорятся.       Он выскальзывает из задумчивости, когда видит, как кто-то бежит к нему, сквозь беспорядок своих мыслей. Голова, полная ярких светлых волос и этот странный способ Лухана бегать, из-за того, что он пропускал гимнастику в старшей школе, где мог бы хихикать над одноклассниками со стороны, Бэкхен практически начинает реветь, когда узнает своего лучшего друга.       Только младший мог подняться на ноги, уклоняясь в сторону и подавая сигналы другу между деревьев. Раздраженный взгляд быстро отрывается с лица Лухана, когда он обнаруживает, что Бэкхен смотрит на него и с его лица сходит весь цвет. Его руки в ужасе сжимают щеки, глаза нерешительны, когда смотрят на плечи Лухана и его рот приоткрывается, чтобы выпустить еще один оглушительный крик.  — Лухан, это сон. Ты тоже должно быть часть моего сна, потому что у тебя нет крыльев, прорастающих со спины, и твой нос круглый. Не просто круглый, а как кнопка. И твои уши… Когда твои уши стали такими заостренными, — тихо спрашивает Бэкхен, приложив ладонь ко лбу, пока шагает вокруг. Он смотрит на деревья, крадет проблески звезд, прежде чем сжимает глаза и пытается рассуждать сам с собой. — Это даже не вопрос. Это ведь сон, верно?       Лухан стоит там, кнопочный нос светлого оттенка красного с веснушками, разбросанными по его щекам и переносице. Их там не было раньше. Как и его крыльев, слегка развевающихся у него за спиной, полупрозрачных, но розовых. Бэкхен потирал свои горящие глаза сжатыми кулаками. Но заостренные уши старшего не исчезали, казалось, вытянутые на максимум, почти сшитые вместе, они дергаются, когда цветы начинают зевать во сне. Оранжевое небо позади них, но половина земли заснула, и только деревья были свидетелями того, как человек перепугался во дворе королевского замка.       Бэкхен оглядывает деревья широко раскрытыми глазами, прежде чем жестом указывает на землю, небо и даже цветы, которые стоят вокруг Лухана. — Они говорят. Они все говорят. Деревья… Они разговаривали так же…так же, как и мы, люди. Это не нормально. Звезды тоже! Они преследовали друг друга, прежде чем ты спросишь, они не падали, Лу. Дерево поздоровалось. Деревья не говорят привет! Следующее, что ты узнаешь, те фонтаны тоже начнут говорить! — Я же говорил тебе не читать книгу.       Бэкхен смотрит на Лухана, прижав руку к покрасневшему лицу, и его губы кривятся в замешательстве, не веря словам. — Ты говоришь мне, что все это реально, что, так или иначе мы бы оказались здесь… Где мы ни были! И все это из-за книги? — Ты здесь, на нашей королевской земле, в Игнисиландии. Земля весенних и огненных угольков, где луна и солнце — любовники, а звезды — их дети. В этой вселенной нет Земли; Земля — это другой измерение, — Лухан останавливается, морща губы и наблюдая, как его друг устало падает на траву, его глаза сосредоточены на своих трясущихся пальцах, потому, что это единственное, что, кажется, имеет смысл, кроме громкого биение сердца в ушах. — Мы… Мы не позволяем людям быть здесь. За тысячу лет этого не было ни разу. Король, у него не было… Бэкхен, ты не должен быть здесь. Твое имя не записано на звездах- — Ты можешь перестать говорить так, — вырывается из Бэкхена, но его голос остается тихим, когда он смотрит на землю, закрыв глаза, будто опавшие лепестки исчезнут и деревья перестанут шептать, если он сделает это. — Это не смешно. — Что?       Младший, наконец, поднимает глаза, губы обращаются в тонкую линию. — Ущипни меня. — Бэкхен, я не могу… — Ударь меня, если тебе нужно. Брось меня в этот пруд прямо здесь или, по крайней мере, помоги мне подняться по этому дереву, чтобы я мог спрыгнуть и просто проснуться! Я хочу проснуться! — Мальчик всхлипывает, ударяя руками о траву, когда цветы безмолвно начинают кричать, в знак протеста, но он не понимает, потому что в его глазах слезы разочарования — все это кажется слишком сюрреалистичным, но это не так.       Бэкхен успокаивается после того, как Лухан приседает перед ним через некоторое время, беря за руки, и младший позволяет ему сделать это, вдыхая. Он все еще не поднимает взгляд с земли. Но он понимает, что это не совсем сон и что он попал в другой мир, как во всех сказках, которые он читал. Без потрепанной книги, которую нигде не видно, Бэкхен отказывается понимать жалость и панику в глазах Лухана. Он знает, что дом далеко отсюда, даже если не так далеко, чтобы вернуться. Даже не с семьей. Вместо этого, Бэкхен ударяет по некоторым из цветков, которые хнычут под его тяжелым прикосновением, но прижимаются к его бедрам, а лепестки обнимают мальчика. — Мы попробуем… — Лухан останавливается, когда Бэкхен сужает глаза. — Мы постараемся, хорошо, Бэк? Мы постараемся снова найти дом, — мальчик, крепко прижимается к его руке, бросая беглый взгляд на дворец, откуда исходит жужжание, где вспыльчивость короля почти пробуждает цветы и русалок в пенных прудах, и Люминанов с Пиксианами, — но люди… Люди здесь не приветствуются. Каждому из вас запрещено вступать в этот мир, не когда король… Он… Просто… Они никогда не узнают о том, что ты человек. Деревья и цветы не очень заботятся по этому поводу, да и луна любит всех, но король будет делать невообразимые вещи, если когда-нибудь узнает.       Лухан смотрит, пытаясь оценить реакцию Бэкхена, который сидит слишком тихо, он оборачивается, чтобы велеть двум деревьям прекратить сражаться, пока младший устало смотрит на них. — Я умру, Лу.       Бэкхен вздрагивает, когда Лухан щелкает его по лбу, выражение его лица серьезное, в то время, как он тихо фыркает в рукава его простой голубой одежды. — Я был выбран старейшинами, чтобы путешествовать между Игнисиландией и Землей, как и некоторые из нас, без ведома короля, и это позволяет мне менять мою человеческую форму на мою люминанскую.       Деревья слушают, и Бэкхен закусывает нижнюю губу, глаза не сфокусированы, но любопытны. — Я… Я мог бы дать тебе временную люминанскую форму. Это даст тебе веснушки — они являются созвездиями, подобными звездам, из-за чего мы едины с луной. Уши и крылья тоже, — Лухан смотрит, палец касается нижней губы, когда он осторожно приподнимает Бэкхена. — Я знаю, что это может показаться глупым и сказочным клише, но я помню, как Чунмен говорил что-то о заклинании, когда ты признаешься кому-то. Что-то в ваших человеческих чувствах является самой верной формой любви. Поэтому ты ни в кого не должен влюбляться, ладно… — За кого ты меня принимаешь… -…ты не должен позволять другому Люминану узнать, что ты человек, и небеса запрещают королю и королевскому двору когда-либо узнавать это. На самом деле, просто избегай королевской семьи. Они не должны знать твоего лица или имени. Твое существование в Игнисиландии временно, пока мы снова не найдем книгу. Кто знает, куда она приземлилась?       Тишина. — У меня будут уши, как у Йоды. — Бэкхен. — Я просто шучу, Лу. — Со смехом, который слетает с его слегка дрожащих губ, Бэкхен мягко щелкает над скулящим цветком, который закрывается листьями. Он скоро улыбается нерешительному Лухану, тихо смеясь вместе в деревьями.       Младший просто кивает, когда люминан снова просит его руку, сначала нерешительно, прежде чем большим пальцем надавать на середину ладони. Прежде чем Бэкхен смог задать Лухану другой вопрос, он снова ощущает жжение несуществующих искр, но без мягкости розовых цветов, сопровождающих его.       Свет щекочет его кожу, покрытую, высушенной синей краской, освещая линии судьбы на его руках, пока Бэкхен не пытается выдернуть их из-за покалывания. Как и точки, танцующие по его коже, рука Бэкхена возвращается к Лухану, старший люминан нажимает сильнее пока кончики ушей человека не заостряются. Звуки русалочьего пения под поверхностью пруда звучат ближе, чем раньше. Его кожа покалывает на округлых щеках и носу. Глаза становятся серыми, с небольшими бледными пятнышками коричневого цвета. И позвоночник Бэкхена начинает болеть, ведь временные крылья дают знать о себе, когда прорастают из лопаток, прямо через его свитер.       Они становятся длиннее — крылья — оттенка полупрозрачного серого со слабыми блестящими проблесками более темных линий. Они длиннее, чем у любых люминанов, замечает Лухан в страхе, прежде чем они тихонько начинают трепетать под лунным светом.       И Бэкхен снова кричит. — Святые шары, это похоже на что-то из Сейлор Мун! — Даже не близко, Бэкхен.

~*~

— Нет, я определенно потерялся. «Я буду в королевском зале со старейшинами через три часа. До тех пор, просто… Просто не попадай в неприятности, оставайся с деревьями, посети магазин или памятники, но не говори больше, чем придется, с любым из люминанов, с которыми ты можешь столкнуться».       Но с каждым спотыканьем на мощеных каменных дорожках ночью, с причудливыми маленькими магазинчиками и прекрасными полями, что тянутся в другой мир, с каждым маленьким вишневым цветением синего цвета, Бэкхен смотрел более умозрительно, и слова Лухана превращались в шепот.       Кончики крыльев младшего слабы и они сталкиваются с землей, пока он бормочет себе под нос, качая головой и добираясь до закрытого магазина, где он решает пойти по другой дорожке. Статуи волнуют его своими мраморными улыбками, и он просто улыбается, прежде чем приподнять свои фиолетовые одежды и сбежать. Бэкхен уже хрипит к тому времени, когда сворачивает за угол садовой ограды, один из многих, что составляют лабиринт за двором. Он слишком занят, пытаясь успокоиться, когда пиксиан врезается в его лодыжки и извиняется, но оборачивается, окидывая мальчика беглым взглядом, чтобы понять, почему люминан не спит во время королевской церемонии.       Он выглядит озадаченным после встречи маленького существа только некоторое время, прежде чем двинуться вниз по другому пути.       Бэкхен всегда был слишком любопытным, смешивая фиолетовый и зеленый, хотя знал, что они не дополняют друг друга, используя бегущую краску, которая прорывается сквозь его полотна или что-то, что становится музой. Поэтому он не думает ни о чем, когда сталкивается с двойными дубовыми дверьми, которые стоят посреди Игнисиландии. Они достаточно большие, чтобы занять пятнадцать люминанов, только для того, чтобы открыть их, легкая резьба, сделанная в лесу, едва видна под тусклым светом, просачивающимся через высокие окна.       Предупреждения в голове слабы, практически неслышимы, когда он мягко толкает двери. Бэкхен не знает, что он входит в королевский двор, поспешными шагами после встречи с пиксианом, и что он уже у подножия дворца. На пороге дома короля.       Золотые огни заливают залы, один из которых, по-видимому, продолжается до акров, и Бэкхен натыкается на него, его рот приоткрывается от изумления и серые глаза кажутся еще больше. Его одежда скользит по полу позади него, когда он медленно движется дальше во дворец. Сделанный из мрамора и камня, с белыми цветками вишни, что отдают красным и золотым, другие же цветки мягкие, но совершенные, с золотыми лозами, что спадают с потолка. Красная ковровая дорожка на полированном полу и две золотые лестницы, со всеми видами цветов, сотканных между перилами, и поток воды, идущий по краям, прежде чем сливается в пруд у основания лестницы. Но даже с высокими окнами, расположенными в каждой стене, шелковыми шторами, что-либо связаны, либо ослаблены, дворец кажется пустым… Без людей.       Пустой зал скоро мысленно наполнился Бэкхеном, который вдруг хихикнул в руку. — Во дворце Золушки ничего нет. — Кто тебя впустил?       Бэкхен чувствует, как его сердце тяжело врезается в грудь, когда он оборачивается, чтобы увидеть людей, одетых в доспехи, каждый из которых тычет копьем в него. Он внезапно выглядит меньше, стоя перед окнами дворца, почти карлик в своих заимствованных одеждах и очень похож на ребенка со слабыми пятнами розовой краски на щеках и глазами, которые едва видны сквозь его взъерошенные волосы, искривленными от страха.       Бэкхен не понимает, почему он это делает, не знает, почему он торопливо надевает капюшон, закрывая лицо, прежде чем побежать в противоположном направлении, его глаза не были нерешительны, когда охранники стали преследовать его. За ним звенели доспехи и мечи, но его сердце колотилось о грудь, и он не был уверен, на чем нужно сосредоточиться. Высокие окна пролетают мимо него и его туфли почти скользят по полированным полам, но Бэкхен бежит куда-то — он не знает куда — где он бы смог потерять охранников, которые его преследуют.       Со спутанными мыслями, беспорядочно неумолимым сердцебиением, простой одеждой, которая слишком тяжела для его измученного тела, Бэкхен толкает другие двери, которые стоят так же грандиозно, как вход во дворец. Он проходит через дверь, когда все возятся в праздновании, заглушая низкий, усугубленный голос, который вскоре затих благодаря бывшей королеве. Мальчик не чувствовал мраморную землю под его ладонями или лицом, или может охранники просто остановились за ним.       Это клише.       Бэкхен стонет, когда падает, потому что вместо того, чтобы встретить пол, его лицо прижалось к жесткому торсу, слышится глубокий грохот чьего-то голоса, сыплющий проклятиями от удивления. Из-за нецензурных слов он дрожит на месте. Потому что он упал в объятия невероятного человека, ведь многие ищут своего очаровательного принца, даже, несмотря на то, что он уже имеет титул короля Игнисиландии.       Огненный человек с более горячими, чем дыхание ребенка, искрами в волосах, цветки вишни больше не являются обычным зрелищем, многие из них все еще падают у его ног. И Бэкхен только что буквально сам сделал это.       Резкий вздох, взволнованный и задыхающийся Бэкхен наконец смотрит вверх, чтобы увидеть глаза миндалевидной формы, золотые, будто расплавленные, точно так же, как и браслеты, цепляющиеся за бицепсы рук. Его собственные глаза трепещут при виде света, завершающего каждую линию торса высокого человека, через плечо и на шею. Такие же уши, как и у его людей, но волосы красные, как свежие розы с угольками, искрящимися как петарды, и они приземляются, но обнаженную кожу рук Бэкхена, где рукава его одежд спали и сбились в кучу вокруг локтей. — Ауч!       Огненный уголек колючий, как гнев короля. — Почему я раньше не видел твоего лица?       Мужчина спрашивает, и глубокий тембр его голоса грохочет через зал, его губы пухлые, но поджатые, мягкое, но суровое сочетание слов. Бэкхен все еще вздрагивает от грубости, ноги дрожат, когда король возвышается над ним. — Б-Бен Бэкхен. Я Бен Бэкхен, — человек почти бьет себя рукой по лицу, удивляясь, почему он не назвал ложного имени, особенно тому, кто управляет этой землей — Бэкхен уверен в этом, но мысль отпадает, когда более высокий выражает нетерпеливость, — друг Лухана. Нет семьи. — Это так? Лухан? Тот сумасшедший люминан, за которым Сэхун пытается ухаживать. Только небеса смогут узнать, почему его брат еще не сдался.       Бэкхен не может дать ответ, прежде чем искры в волосах короля начнут бегать вихрями над его головой, сопровождаемые голосом, требующим, чтобы Чанель ушел от него. — Вернись прямо сейчас, Чанель! Ты должен слушать свою мать!       И потребовалось немного больше времени, чтобы Бэкхен заметил следы его пальцев, образовавшиеся на бицепсе короля, где он крепко висел с тех пор, как упал. Но это наименьшее из его проблем, когда он чувствует, как мозолистые и несколько проворные пальцы без забот проходятся по мягкой коже его попки, образуя похожие следы, точно такие же, как на руках старшего, но едва ли под одеждой. Когда теплые ладони прижимаются к его плоти, глаза Бэкхена быстро смущаются, когда губы Чанеля дергаются, хмурясь, младший сглатывает, смотря на адамово яблоко, что бьется под его взглядом. И тогда король сжимает. Жестоко. — Что ты делаешь… — Он! Это он. Он будет одним из них! — Восклицает тот же требовательный голос, хотя в более мягком тоне, чем раньше, он говорил мягко, но достаточно громко, чтобы показать энтузиазм и что-то похожее на облегчение.       Чанель отпускает и Бэкхен теряет чувство равновесия, когда почти скользит по краю одежд, кланяясь королю. Это то, что все делают в сказках. Но Бэкхен снова встает, чтобы увидеть, как такие же, миндалевидные глаза мягко смотрят на него, возрастные морщинки по краям, появившиеся также от множества улыбок, она улыбалась во время ее правления Игнисиладнией. Он закрыл глаза, увидев сверкающую корону на голове королевы — бывшей королевы, и он впал в панику — ее бархатные одежды со шлейфом длиннее, чем у большинства, но короче, чем у короля, ее старшего сына — Пак Чанеля.       Исполнители останавливаются, но чаши огня все еще пылают на стенах между высокими окнами и Бэкхен оказывается в объятиях женщины.       Испуганный визг мальчика обрывается, когда кончики пальцев бывшей королевы касаются его руки, оставляя разваливающиеся одуванчики и золотой след, покрывший кожу его запястий. Он светится только на груди короля. Горящий на его человеческой коже, прежде чем превратиться в легкий оттенок розового. — Подождите, подождите, что вы делаете…       Мать короля не слушает, когда опускает капюшон Бэкхена, в то время как его собственные руки борются с ее руками, голова яростно дрожит в отказе. Капюшон все еще падает, и его глаза останавливаются на короле, который смотрит на него, раскрывая губы, и его выражение запутанного раздражения спадает вместе с ним. Глаза короля не сдвигаются с младшего, когда пламя позади него вырастает светло красным, горшки с цветами бросаются в огонь, а низкий гул заполняет чувства Бэкхена. Он потерялся, думает художник, потому что золотые метки начинают двигаться, прорисовывая себя через шею Чанеля, через пот, которым блестит его кожа, к его острой челюсти и к щекам, что окрашены в розовый.       "Я сумасшедший", - добавляет Бэкхен, глядя на свои собственные руки, где метки проступают смелее без прикосновений бывшей королевы, прежде чем его голова будет снова схвачена взглядом короля — короля, который охвачен только один видом. — Он прекрасен, не так ли, Чанель?       Король отводит взгляд.       Флоренстинцы — с желтыми пятнами на яблоках их щек, одетые в упавшие пальмовые листья, захватывают в волнении его руки и направляют к огню, содержащему фиолетовые угольки. Они не заходят слишком далеко и смотрят в замешательстве на маленького мальчика, когда Бэкхен качает головой, не желая следовать за ними. Он делает это без раздумий, когда хватается за ближайшую вещь или даже может за кого-то и выпускает крик, раздражающий уши. Волосы более взъерошены, чем до этого, серые глаза почти размыты слезами, потому что он слишком смущен, Бэкхен несколько раздражительно смотрит на флоренстинцев, глядящих на него. — Я собираюсь умереть. Я собираюсь умереть. Я… — человек резко останавливается, руки сразу падают по бокам, когда он замечает Чанеля возле своих плеч. — Я обязательно позабочусь о твоей смерти.       Таким образом, притянув за руки, Бэкхена снова направляют к огню, не обращая внимания на его протесты, когда огонь горит в его глазах, отталкивая назад. Флоренстинцы нежно дотягиваются до его волос, изящно вплетая цветки ручной работы в его темные волосы, в отличие от короля, где цветы растут прямо из его кожи и угольки слетают, как фейерверки, с каждого кончика его красных прядей. Кожа младшего горит от его щек до ключиц, и он почти плачет, когда они наносят удары по золотым меткам, проникающим глубже в плоть.       Затем они тянутся к его одеяниям, оставляя его ни в чем, кроме белых брюк, что Лухан дал ему, вызывая забавный вздох у флоренстинцев, он уклоняется и Чанель отворачивается, закрыв глаза и зажав нос.       Звучит чей-то смех, за которым следует другой, более неистовый, чем первый, и Чанель ослепляет своих братьев, из-за чего двое прекращают разбрызгивать огонь в стеклянные коробки, которые встроены в стены, только для того, чтобы накричать на него. Их руки цепляются повсюду, пока Сехун чуть не падает с балкона, который окружают мягкие бархатные сиденья и Чонин перестает смеяться, чтобы вытянуть своего младшего брата в безопасное место.       Молодые принцы. Один контролируя погоду, позволяет цветкам петь каждый день под солнечным светом, и поливает их дождем, чтобы они могли расти, Сехун выступает как самый молодой принц Игнисиландии. Чонин, второй ребенок бывшей королевы, телепортируется в разные страны за пределами своего королевства, находя лучшие источники и формируя удобные отношения для своих земляков.       Им сказали, чтобы они, молча, наблюдали за своим старшим братом. Таким образом, только взглянув на свою мать, они успокаиваются, больше не хохочут, но все же, осторожно дразнят Чанеля, пока огненные угольки не зажгутся на их коже. Огонь — это то, чем младшие братья не могут овладеть, только черные восходящие звездочки, растущие сквозь светлые волосы и белые маргаритки в черных. — Спускайте сюда, дурачки! — Чанель не кричит, но его голос достаточно громкий, чтобы напугать флоренстинцев, пока те убегают. — Дурачки? Нам больно, старший брат.       Пререкание прекращается, когда королева прочищает горло.       Чанель еще не обернулся.       Бэкхен находит себя в белом платье, не осознав этого, пока смотрел туда-сюда, то на короля, то на его братьев. Ему не дают времени, чтобы снова закричать, когда он замечает, что с похлопыванием то тут, то там, платье течет по его коже так тихо, подталкивая его дальше к огню. Короля украшает то же самое платье, но черное, оставленное открытым для того, чтобы линии на его груди горели ярче, чем когда-либо, цветное золото, точно такое же, как и в короне на его голове.       Бэкхен увлеченно наблюдает полностью очарованный видом, будто Чанель только что вышел из сказки. Он вырывается из своего оцепенения, когда находит себя тянущимся к королю, который ловит его, как сделал перед дверью, когда младший вновь спотыкается. Руки опускаются на талию меньшего размера, и большие пальцы надавливают сквозь тонкую ткань белого платья на легкий изгиб его бедер. — Просто молчи и иди. Или я клянусь луной, даже моя мать не сможет помешать мне сбросить тебя к русалкам, где ты будешь потерян под толщей воды на века, — сурово шепчет Чанель, когда его рука окутывает маленькую спину Бэкхена, щеки окрашены в красный, как и его волосы, что заставляют человеческого мальчика моргать. — Это для моей матери. Я найду выход и позабочусь об этом. Не думай об этом и избавь меня от необходимости сражаться с тобой сегодня вечером.       Королевский хмурый взгляд опускается, смотря на мальчика озадаченно, когда Бэкхен морщит свой нос на словах старшего, прежде чем торопливо бормочет. — Не разговаривай со мной загадками, старик. — Как ты меня назвал… — Никак! Совершенно никак!       Начинается гул и золото мерцает на их коже, когда Чанелю приказывают прижать лицо к изгибу шеи Бэкхена. Он неохотно делает это. И тогда меньший чувствует, как губы мужчины расходятся, согревая его кожу, и без задней мысли, Бэкхен достигает плеча высокого человека, чтобы мочь держаться, задыхаясь. Но это все затапливается песнопениями старейшин, стоящих у костра, около королевы, что читает слова, напечатанные на стеклянной розе. Огонь — единственное, что ревет в ушах Бэкхена. Он не может услышать собственные мысли, пускай люди короля или земли и смотрят на него так, будто знают. Будто они его знают. Но они не могли знать. Вскоре вздохи возрастают, и Чанель стонет, его торс горит синхронно с торсом младшего, поскольку у него в волосах разъяряются угольки и цветы в волосах человека начинают увядать.       Королева перестает читать. — Прекрати бороться с узами, Чанель. Его цветы умрут, а твои откажутся расти.       Узы? — Ты больше не сможешь править землей и все, чему ты научился, отдаст жизнь, начнет гибнуть.       Жизнь. — Ты бы этого не хотел, сын мой. Не так ли?       Слова сказаны строго и настойчиво и у Чанеля больше нет выбора, кроме как слушаться со сжатыми кулаками, его губы все еще против Бэкхена, прежде чем он оборачивает руку вокруг младшего и оставляет поцелуй у символа цветка, что тянется на шее мальчика. Король целует цветок, поскольку тот окрашивает себя розовым в синем, и только бледная линия остается тусклым серебром. Голова отклоняется и пальцы оставляют новые следы на плечах Чанеля, цветы снова растут в волосах Бэкхена, когда он кричит. Он хочет выцарапать это тяжелое, жгучее чувство на груди, что вскоре начинает согревать его сердце. Это тепло и это омрачает его чувства, потому фантазия не работает так. Фантазия не включает в себя его, сломанного короля и узы, которыми он внезапно хочет овладеть.       Аплодисменты оглушительны, когда флоренстинцы плачут хором, каждый спешит рассказать людям города, заказать банкет и луна присоединяется к празднованию. — Наш король женился, и мы будем приветствовать Пак-Бен Бэкхена, как лунного короля, который будет править рядом, как и гласили рассказы.       Пак-Бен Бэкхен?       Женился? — Мы женаты? — пронзительный крик удивляет всех, но они смеются и продолжают веселиться, чтобы потом разнести по своим семьям известие, ожидаемое на протяжении веков, и среди всего этого, Бэкхен начинает размахивать руками, зарождая несколько любопытных взглядов своим диалектом. — Я женат! На короле… Нет, нет, я сплю. Я определенно сплю, и Лухан разбудит меня. Я, наверно, сейчас свалюсь с дивана, готовый проснуться, и меня здесь уже не будет. — Что за чушь ты несешь… — Я просто хотел прогуляться по городу, а не жениться на этом — этом неоправданно высоком, громоздком, выглядящем как гигант — можешь престать смотреть на меня так, будто убьешь меня!       Бэкхен задыхается, грудь вздымается вверх и вниз, когда он смотрит на Чанеля, король разрывает свое платье, отбрасывая свою корону в сторону Чунмена, его королевского наставника, что вздыхает с облегчением. Высокий мужчина снова стоит в черных широких брюках, Бэкхен лишь моргает, прежде чем спешит к королю поспешными шагами.       Флоренстинцы, остаются после погони за человеком, когда тот убегает с цветочной короной, все еще покоящейся на его голове слегка наклоненной и увядающей под гневом, отражая угольки, что крепнут в волосах короля. Гнев Чанеля начинает тускнеть, однако, острые, но мягкие черты принимают выражение, которое нисколько не довольно выходками маленького незнакомца перед старейшинами. Они продолжает вспыхивать, когда Бэкхен останавливается прямо перед ним, пока кончики их носов не соприкасаются, и его глаза мерцают как искры в волосах Чанеля, что пропускают его кожу на дюймы. — Почему ты не сказал мне?! — Никто никогда не осмеливался взглянуть королю в глаза, только его мать, луна и старейшины, но Бэкхен сделал это, почти застенчиво тыча языком в свою щеку, съедая несколько слов, но он ничего не стесняется, когда не может успокоиться. — Как я должен был узнать, что это свадебный ритуал? Ты поцеловал меня в шею, как какой-то оборотень из сумерек и теперь я обречен на тебя, пока смерть не разлучит нас. И… Перестань глядеть на меня. Твой левый глаз дергается. Но да, что я скажу Лухану?! Почему ты не мог просто позволить мне упасть лицом вниз, когда я падал сквозь эти двери, вместо того, чтобы играть в очаровательного принца? Чанель просто щелкает языком. — Ты закончил? — Нет. На самом деле у меня еще много, чего можно сказать… — Ты не должен разговаривать со мной таким образом.       Бэкхен шлепает рукой по груди мужчины, над метками и от яростно бьющегося сердца Чанеля крик застревает в горле, потому что он не может поверить, что просто ударил короля. — Я буду говорить с тобой так, к-как хочу, — с паузой, его губы внезапно растягиваются в прямоугольную улыбку и глаза-полумесяцы светятся, когда человеческий мальчик добавляет, — мой дорогой муж.       И затем он поднимает свои отброшенные одежды и выбегает из бального зала. — Судьба связала меня с отродьем!

~*~

— Ты сделал что?!       В комнате, которая едва освещена, но достаточно мала даже для одного люминана, между причудливыми маленькими магазинами, Бэкхен шагает взад-вперед, пока торопливо залезает в человеческую одежду, которую Лухан хранил для своей поездки на Землю. Младший пробегает дрожащей рукой по волосам, прежде чем растягивает кожу щек, со всеми видами страха и ужаса на лице. Он глядит на старшего, сразу же опуская взгляд. Даже маленькие, плавающие лампочки, как искусственные светлячки, что зажигают комнату и танцуют вокруг озадаченного Лухана, заставляют Бэкхена чувствовать себя неловко и потеряно. Просто очень потеряно. — Я… Я… Я шел по переулку в одну секунду, а в следующую уже увидел двери. Я не знаю, Лухан! Я не знаю. И эти люди — люди, больше всех, кого я когда-либо видел, почти размером с эти огромные двери, начали преследовать меня! Я попал прямо на ту церемонию, которую они охраняли. Я не хотел. — Бэкхен… — Я просто согласился со всем, как ты и сказал; я думал, что меня бросят в подземелье или что-то подобное, если я не послушаюсь. Как я должен был узнать, что это был ритуал брака, без всех вещей? Не было ничего, ничего. Я даже не шел по проходу… И он тоже, — он задыхается от икоты, — он не любит меня, Лухан! Что я должен делать?! И только подумай, я рисовал в своей студии этим утром, а теперь женат здесь на безумном короле в этой вселенной! — Игнисиландии. — Что? — Ну, ты не можешь остаться здесь, Бэк, — Лухан размышляет, отбрасывая маленькие лампочки своей рукой, из-за чего они бегут к более молодому человеку и толпятся вокруг свободных лепестков, застрявших в его волосах. — Они ждали, что новый лунный король будет жить с королем Чанелем и его семьей. Ты член королевской семьи и все.       Наконец он полностью погружается в раздумья. — Ты теперь часть королевской семьи, Бэкхен! Что ты наделал?! Если королевская семья узнает о том, что ты человек, они не вернут тебя на Землю. Они… Они… Кто знает, что с тобой сделает наш король! Он не прощающий человек, Бэк, даже не рядом. Он далек от этого. Он дает жизнь цветам, что является единственным способом жить как земные люди, тоже делает и луна, но мы не знаем людей, что внезапно исчезли много веков назад. Старейшины могут только благодарить звезды, что король не встречал человека с тех пор… По крайней мере, пока. — Все это просто из-за книги?! — И пока мы не найдем эту книгу, ты будешь жить во дворце с королевской семьей, с королем Чанелем, но ты должен сдерживать себя. Не говори, когда с тобой не разговаривают- — Разве я ребенок… — Не позволяй королю узнать о тебе больше, чем сейчас. Нам нужно держать все в секрете, пока я ищу книгу, хорошо? И просто… Попытайся понять короля. Это может не иметь никакого смысла для тебя прямо сейчас, но он твой муж. Помни об этом.       Бэкхен ползет на запасную кровать кроме той, что принадлежит Лухану, кивая и прислоняясь спиной к стене, чтобы взглянуть на фонари, удивляясь им, будто они самые красивые вещи, которые он когда-либо видел в темноте. Но он улыбается ничему конкретному, хотя его сердце наводит хаос внутри его груди, позволяя только шептать. — Что-нибудь еще? — Только не влюбляйся в него. — Никогда.

~*~

      Пальцы проходятся по красным волосам, что неуместны для хорошо сохранившегося короля, а затем лениво двигаются, расстегивая свободную белую рубашку, раздевая себя, пока он не остается голым под лунным светом, текущим через темную бархатную комнату. Его кожа поцелована самим солнцем. Окна открывались, ветер шелестел, и в то время, пока город спал, пока русалки и фонтаны пели, Чанель прогуливался по кругу в своей комнате с болью в костях. Усталость. Глаза, угасают так же, как и его мысли, колотящиеся в голове, с весом всего мира на своих плечах, он потирает своей рукой рот, чтобы остановить натиск крика, что пришел после того, как дворец уснул с содержательными мыслями.       Потому что король женился.       Он женился. — На отродье. — Кого ты зовешь отродьем… Оу, почему ты голый?!       Бэкхен стоял у порога, выглядя взъерошенным и сминая рукава. Его глаза спускаются от смущенного лица Чанеля, от его красных острых ушек, к глазам, что скрыты за лунным светом, к его губам, пухлым и опухшим, и вниз по его торсу, что блестит золотом, как и браслеты, обернутые вокруг его рук. Человек только тогда замечает, что король гол, будто только что родился. — Святые анаконды. — Что ты только что сказал?             Его собственные руки ударяются о закрытые глаза, и Бэкхен поворачивается к дверям, через которые ему сказали пройти после того как он замялся возле дворца посреди ночи, где русалки перестали петь и начали зевать. Он врезался во многие вещи, поднимаясь по лестнице, пока слуга не нашел его, пригнувшегося к лестнице и бормочущего себе, что это сон. Поэтому, со слегка затуманенными глазами, смущенными и остекленевшими, он слушал, пока его вели к Чанелю, как его ноги шаркали по бесконечным мраморным коридорам. Через некоторое время они достигли комнаты короля, находящейся в центре дворца — двойных дверей, похожих на вход в королевский дом.       Бэкхен вошел в темную комнату, ожидая, что король будет спать, но желая, чтобы его там вообще не было. Его уставшие глаза едва приспособились к лунному свету, прежде чем наткнулись на мышцы, острые черты с мягкими губами и глазами, и высокого пугающего мужчину, бродящего вокруг. Бэкхен не ожидал, что Чанель будет голым. — Что с тобой и почему ты гуляешь по комнатам без приглашения? — Это не моя вина! Мне сказали прийти сюда.       Чанель ворчит, медленно начиная искать пару брюк, в которые он может влезть и, расстраиваясь с самого себя, почему он просто не может залезть в постель, проигнорировав мальчика. Его пальцы едва перебирают ткань, когда он смотрит на Бэкхена, ерзающего возле двери, чьи громкие, мелкие вздохи заполняют комнату. Король чувствует, как уголки его губ дергаются. Но младший не замечает и начинает беспокоиться, потому что Чанель, кажется, слишком долго надевает штаны.       Человек раздраженно поворачивается. — Ты можешь быть еще медленнее, старик… Почему ты все еще голый?! — Бэкхен кричит, голос заглушается, как только он разворачивается и бьется носом о двери, после чего следует скулеж. — Я сказал тебе обернуться? — Что, нет, ты не может приказывать мне, что делать. — Это правильно? — Да…       И одним толчком — никто не видел, даже король, сделав это по прихоти — Бэкхен чувствует, как сам прижимается к двери со стороны своей покрасневшей щеки до бедра. Дыхание дрожит, и он чувствует, как рука скользит вокруг его талии, притягивая его спину к теплому торсу Чанеля. Кожа старшего, похоже, сжигает одежду Бэкхена, при этом его бедра слегка опираются на линию бедер младшего. Он чувствует, как золотые браслеты прижимаются к его бедрам, где король заключил его в объятия. Тем не менее, даже когда его глаза не были сфокусированы и отказывались встречаться с другими, взгляд короля был пьянящим, когда он положил подбородок на плечо Бэкхена, изгибая губы, и искры от угольков были так же близко, как и во время церемонии, когда он почувствовал их возле своей ключицы.       Чанель все еще злится.       Угольки умирают еще до того, как касаются Бэкхена, и он пытается развернуться в его руках, рот держит несколько непристойных слов, что скоро погибают в его горле. Слова отпадают так же, как и маленькие лепестки роз из волос Чанеля на складки его одежды. Младший удивляется, когда лепестки приземляются возле него, лопаясь еще более меньшими лепестками, что совсем крошечные для того чтобы пытаться удержать их — как пузыри, что лопаются при любом контакте.       Это потому что король дразнится. — Если я скажу тебе, ты избавишься от своей одежды, не так ли?       Он дразнится; угольки заменяются маленькими лепестками роз.       Бэкхен сильно краснеет из-за улыбки Чанеля, из-за пухлых губ, что скользят по его щеке. Король смеется и это выглядит легко и вынужденно, но Бэкхен этого не знает. Вместо этого он прикладывает руку к груди старшего, как сделал во время церемонии, хотя ему трудно дышать и не хватает слов.       Человеческий мальчик наблюдает, как улыбка спадает с лица мужчины, и только когда он поднимает взгляд на короля, он обнаруживает, что миндалевидные глаза пламенные, но больше не блестят, как прежде, пусты и расчетливы. Они скользят по его мягко выглядящему лицу, от его заостренных ушей, что ничего не чувствуют — они искусственные, заклинание — к серому, закрывающему его карие глаза. А затем к веснушкам, которые выглядят так, будто они нарисованы на его щеках, но Чанель останавливается на метках, когда они светятся. — Мы все-таки женаты, связаны, пока смерть не разлучит нас, как ты глупо выразился, ведь здесь нет смерти, как бы ты ее не называл. Итак, что бы ты сделал, Бэкхенни? Ответь мне.       Говорящий мальчик просто раздражает. — Разве я не сказал вам, что бы вы не указывали мне, что делать.       Пальцы Бэкхена находят пальцы Чанеля быстро, чтобы отцепить их с шипением, когда метки горят слишком сильно, слишком ярко светятся, вырезая себя в его коже под захватом старшего. Он смотрит на него твердо, предупреждая глазами, как никто не делал раньше, и Чанель почти влюбляется в это — почти. Но король остается спокойным и его хватка остается твердой, прежде чем он возьмет лицо Бэкхена своими грубыми, проворными пальцами, где его мозолистые кончики пальцев касаются уголков губ человека, возле пятна розовой краски, что отказывается сходить.       Голос Чанеля громкий в сравнении с ночью, но приглушенный. — Ты говоришь слишком много, как и они. Если бы я не знал ничего лучше или если бы я не знал, что у людей моей земли одинаково ужасные привычки, я мог бы легко принять тебя как одного из них. Любого из них, — большой палец поглаживает нижнее веко Бэкхена. — Я не видел лица, похожего на твое. Кто знает, что сделает король, если узнает, что ты человек. — Никогда бы не хотел жениться на таком, как ты. Так что не волнуйся. Я не попрошу тебя спать со мной, — Чанель говорит, тон его резкий, но твердый, слова, окрашивают щеки Бэкхена. — Мы женаты только на словах. Ты — лучный король только на словах. Возможно, я не буду приводить других в свою постель. У меня, как короля, нет такой низкой морали в браке, каким бы презренным это ни казалось. Я ожидаю, что ты будешь делать то же самое. Если у тебя есть любовник, прекрати это. Ты муж короля; ты лунный король земли. Если ты не соблюдаешь стандарты судьбы, или если ты не произведешь впечатление на луну, никто и не узнает о Бен Бэкхене.       Чанель отпускает его, оборачивается и подходит к своей постели, украшенной лучшими шелками, находящимися в одеялах — походящими для короля, как они говорят — и ложится, как ни в чем не бывало. Как будто не он оставил у дверей дрожащего Бэкхена, который, наконец, обернулся и смотрит на него. Он остается, прижимаясь спиной к дверям, будто они могут помочь ему убежать из дворца, из Игнисиландии, потому что ему нужно домой.       Он хочет домой.       Но Бэкхен походит к кровати короля, молча глядя на мужчину, спящего под лунным светом, чьи волосы больше не заполнены лепестками роз — ничего, эмоции спят, когда он спит.       "Король прямо как из сказки", - думает человек с болью в груди, но эта сказка не кажется знакомой и Бэкхен потерян. Он потерялся, опустившись на колени рядом с кроватью, в комнате, которая находится далеко от дома, и лежит на мягком коврике. Он сжимает свои одежды в руках, держа их близко к груди.       Бэкхен засыпает, потерявшись в первый раз так же, как потерялся этой ночью, потеряв своих родителей под огнем десять лет назад, и когда это происходит во второй раз, он даже не дома. ~*~       Дни превращаются в недели в Игнисиландии, и книга нигде не встречается.       Но завтрак для королевской семьи становится кислым, поскольку Чанель настаивает на том, что не только он чувствует себя раздраженным присутствием Бэкхена. Младшему сказали сидеть рядом с королем, близ главы стола, пока семья сидит дальше. Он спешит за королем, как и последние двадцать раз по утрам, после того, как его ругают за то, что он проснулся гораздо позже, чем Люминаны, ожидающие, что он будет одет в свои одежды, как только луна пробудится ото сна.       В некоторые дни он просыпал, несмотря на то, что Чанель толкал его бедро ногой, желая, чтобы все это было сном, когда он перекатывался и ворчал на короля. Он выбегал из своей временной кровати, из своей комнаты и спускался по лестнице, как только его муж уходил, не подозревая, что одет в одежды Чанеля, бархатное платье топит его, а рукава бегут мимо его рук. Королева смеется над этим видом, быстро говоря ему сесть, прежде чем обратит свое внимание на своего старшего сына с понимающей улыбкой.       Король превращается в яростный оттенок красного и сужает глаза на заикающегося Бэкхена.       Художник не сидит прямо, борется со своими тяжелыми королевскими одеждами, когда они перевешивают его, и он не использует правильную ложку для супа, что пузырится в его рту и превращается в пену, Бэкхен смотрит на Чанеля в ужасе, в то время как высокий мужчина отвечает недоверием. Его муж устал. Но только, когда Чанель подталкивает стакан, полный воды — или чего-то, что Бэкхен предполагает должно быть водой, так как в нем появляется небольшой оттенок фиолетового, когда он долго смотрит, — пена останавливается. Сэхун вздрагивает на дальнем конце стола. У них свой шеф-повар Кенсу, который прячет свою улыбку за ладонью, когда вытирает уголок рта Чонина тканью. — Он даже не может есть суп, — самый молодой принц смеется в свою салфетку, игнорируя то, как раздражение Чанеля кипит маленькими искорками. — Мама выбрала кого-то интересного для нашего старшего брата.       Десерт появляется вскоре после этого, и ожидается, что Бэкхен закричит, как только тарелка заскользит к нему. Все оглядываются на него, и десерт копирует его крики, высокий крик среди остальных тарелок, визжащих в унисон. Это какой-то шоколадный мусс, который пытается сбежать с его тарелки, прежде чем мать короля прикажет шефам вернуть укротителя. В это время Бэкхен поднимает ноги на стул, посылая Чанелю панический взгляд, пока качается взад-вперед, прижав ноги к груди. — Я не могу мириться с этим! — Кричит король.       Он вытирает рот горячей салфеткой и прижимается ладонями к столу, раздражаясь, пока покидает зал для пиршества. И Бэкхен оставлен там синхронно кричать с недавно накрытым десертом.       Только на седьмой раз после, когда это оказывается чем-то простым, как принять ванну, Чанель стонет в кулаки, учитывая осторожный взгляд, что посылает его мать. Он хмурится, так как во дворце слышны крики Бэкхена. Горничные остаются на своем месте, а флоренстинцы останавливаются на розовых гортензиях, растущих в углах дворцовых коридоров, в то время как Чанель топает мимо них в свою комнату. Некоторые даже содрогаются от гнева короля, отказываясь встречаться с его глазами, а другие бегут к другому концу коридора. Только королева может рассеять гнев своего сына, но на этот раз он не обращает внимания на нее. И все они надеются, что небеса не будут слишком жестоки с Бэкхеном. — Я даже не могу принять ванну без того что кто-то будет говорить со мной!       На этот раз не ожидается, что Чанель опрокинется на пол, когда одетый в полотенце Бэкхен выбежит из совместной ванной, врезаясь в его грудь. Он обматывает мокрые руки вокруг недовольного короля, волосы мокрые и пена все еще цепляется за его лицо. Прозрачные крылья также промокли от воды и окутываются вокруг Чанеля из-за инстинкта, Бэкхен сражается с мужем, который пытается оттолкнуть его, чувствуя, как холодная вода просачивается через его белую рубашку. Младший гол под полотенцем, обнаженная кожа мягкая под не-такими-нежными прикосновениями Чанеля, но король пытается это игнорировать.       Бэкхен качает головой, бормоча. — У ванной комнаты тоже есть душа. Она начала обтирать меня от всех пузырьков, а потом они… Оно начало мыть мои волосы! А-а потом оно начало говорить — практически обо всем — и это было ужасно! Почему это происходит со мной?!       Он плачет, двигая головой возле щек Чанеля, когда выражает свой страшный опыт с дикими жестами рук. Некоторые пузырьки попадают в рот короля, и он начинает отплевываться от розовой тонированной воды по вкусу. Он скоро отталкивает Бэкхена ладонью приложенной ко лбу, но его пальцы лишь запутываются во влажных волосах, когда младший придвигается ближе, в изгиб его шеи, под его руки, куда угодно, пока он далеко от говорящей ванной. — Спаси меня, Чаньеель.       Старший мужчина чувствует, что его глаза снова начинают дергаться. — Во-первых, я Чанель. Король Чанель, — он говорит, дергая Бэкхена до того, как понимает, что на нем нет ничего, кроме полотенца, и поэтому мчится к шкафу, который королева наполнила одеждой его размера. Чанель оборачивает так же, как и в первую ночь, но его голос остается громким и ясным, — во-вторых, почему ты говоришь таким образом?       Бэкхен неподвижно стоит, проскальзывая в свободную, кремовую рубашку, похожую на ту, что у его мужа, контрастирующую с его кожаными узкими черными штанами, которые он надел в спешке. Он нащупывает пуговицы, крадя быстрые взгляды Чанеля со спины с поджатыми губами. Тем не менее, он перебирает все еще влажные волосы, смеясь, чтобы скрыть свою нервозность, когда голос старшего становится тише, держась за большее количество слов, чем он высказал. — Каким образом, ваше высочество?       И Чанель оборачивается, без какой-либо путаницы или подозрения, вместо этого он смотрит на Бэкхена, будто не может поверить своим темным предположениям. Только когда король качает головой, больше для себя, чем для младшего, Бэкхен чувствует облегчение. Он вздыхает, когда Чанель возвращает для него взгляд полный отвращения, прекращая все одним щелчком языка, прежде чем выйти из комнаты. — Как человек.       Дни сокращаются, и люминаны, и пиксианы, и флоренстинцы, и даже русалки и деревья любят своего молодого лунного короля. Они кланяются ему, и Бэкхен быстро машет руками — они не должны этого делать — и люди земли наблюдают, как он следует за королевской семьей. Дети иногда ударяются о его колени, теряясь в растущей толпе, окружающей их, и люминаны задыхаются от удивления, когда бывшая королева останавливается. Но Бэкхен отмахивается, колеблясь, прежде чем провести пальцами по волосам маленького люминана, задерживаясь.       Король оглядывается через плечо, замечая, что все остальные перестали идти, только чтобы смочь посмотреть на сцену позади него отвлеченным взглядом. И это чувство, образовавшееся в его желудке, но он лишь пожимает плечами, когда королева открывает рот, чтобы прошептать хвалу о его муже. Он знает, что она скажет, и прошло много веков с тех пор, как она в последний раз говорила это. Это он.       Это не так, размышляет Чанель, пока Бэкхен прощается с людьми земли и спешит на его сторону, ближе, чем раньше, с небольшой улыбкой. Будто самые незначительные вещи делают его счастливым. Чанель задается вопросом почему. И когда крылья Бэкхена не трепещут из-за его улыбок, когда они остаются неподвижными позади него, в то время как Чанель спрятал свои под своей мантией, король смотрит на них. Человек замечает и его улыбка исчезает, крылья начинают трепетать под вопросительным взглядом Чанеля, и он ускользает вперед, чтобы избежать нервирующего взгляда. Но Бэкхен не уходит далеко, врезаясь прямо в слугу, несущего корзину полную красных яблок, заставляя ее опрокинуться. — Точно как человек.

~*~

— Отвратительный человек растит тебя?       Бэкхен встает со своего примятого квадратного участка почвы среди миллиона других, хмурясь на Чанеля, который сидит возле мощеного крыльца дворцового сада рядом с Сэхуном и бывшей королевой. Они дарят ему зажатую улыбку, прежде чем поощряют Бэкхена продолжить, сцепив руки. Чонин, вероятно, находится на дворцовой кухне, расхаживая вокруг Кенсу, только чтобы его заметили, когда он начнет кукситься в десертной кладовой.       Младший просто наклоняется, а затем приподнимает брюки и потирает почву голыми пальцами, чтобы накрыть семена, когда они стоят неподвижно, в отличие от роз, что начинают шептать, пока ждут роста саженцев.       Они наблюдают, как в ладони Бэкхена не появляется свечения, его кончики пальцев не имеют заклинаний, когда он смотрит на рассаду, призывая ее расти глазами, потому что нет никакого заклинания, которое могло бы спасти его. Король тоже смотрит, его плечи прогибаются сильнее, он наблюдает за своим мужем с затаенным дыханием. Но ничего не происходит, и саженцы не издают свой первый вопль. Розы поворачиваются стеблями, и Бэкхен все еще приседает рядом с ними. Он смотрит на свои руки, но также смотрит в никуда, особенно удивляясь, почему Лухан не предупредил его о том, что люминаны, пиксианы и флоренстинцы скрывают силы и что даже самые младшие из детей могут накладывать заклинания на цветочные почки. Но Бэкхен знает, что у него нет никакой магии — это просто невозможно.       И поэтому он лжет сквозь зубы. — Я-я потерял силы в результате несчастного случая.       Человек слишком занят, борясь со своим нервно краснеющим лицом и падением чего-то в животе, когда Чанель резко встает со своего места, его сердитые глаза топят вздохи вокруг, тяжело смотря на Бэкхена. Мальчик медленно проклинает его, и отшатывается от королевской семьи, не обращая внимания на свои сапоги, запачканные грязью и приближающегося короля, и даже на горничных, что ждут его с его одеждами в руках. Бэкхен не понимает, пока не ощущает, как руки поднимают воротник его рубашки. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что потерял свои силы в результате несчастного случая? — Чанель кипит, игнорируя оклики матери, и Сэхуна, что говорит брату успокоиться. — Ничего подобного здесь не происходит. Ты рождаешься со своими силами; ты умираешь со своими силами. Ты не можешь их потерять, как бы ни старался избавиться от них. Любой, кто живет в Игнисиландии, знает. Но ты не отсюда. Это не так, мой дорогой муж? — Чанель, я… — Любой из моих люминанов, пиксианов или флоренстинецев не был бы так глуп, чтобы лгать королевскому дворцу. Ни один мой человек не терял свои силы. Потому что именно так нас создала луна; так она делает Игнисиландию тем, чем она является. Я бы винил только ее, если бы один из моих людей подвел меня, особенно если это человек, которого, у меня даже нет выбора, кроме как звать мужем. Так молись, скажи мне, Бэкхен, почему ты не знаешь, как сделать такое простое заклинание, как это?       Захват Чанеля не ослабевает вокруг воротника рубашки, хотя пальцы младшего удерживают его, и король чувствует, что эти пальцы переплетаются с его, в сочетании с сияющими глазами, которые умоляют его отпустить, так как ожог от румянца не может прекратить жалить его кожу. Ожог все еще светится под миндалевидными глазами, и Бэкхен чувствует накатывающие слезы.       Как он мог быть настолько глуп, чтобы думать, что он может уйти от такого?       Глаза Чанеля все еще тверды, когда он поворачивается к матери. Его голос низкий, когда он говорит. — Это то, что происходит, когда ты позволяешь моим людям часто посещать жалкую землю, что является Землей. Они выбирают привычки людей, забывают, как создавать заклинания, потому что настолько привыкли к той культуре, забывая о морали моей земли. Они становятся отвратительными созданиями, о которых нас предупреждали наши судьбы. Бесполезные, как они, — он обвиняет сквозь стиснутые зубы, глядя на Бэкхена, когда резко притягивает его ближе, — как и мой муж.       Бесполезный.       Королева держится безмолвно, уходя, и Сэхун, что смотрит на своего старшего брата со сдавленной улыбкой. Он следует за ней, вместе с горничными и слугами, сбегая со своего места, когда Чанель отсылает их волной двух пальцев.       Они уходят до того, как Бэкхен грубо толкает Чанеля в грудь, оставляя короля озадаченным, потому что никто еще не трогал его и пальцем, даже враги, поскольку они умирали, прежде чем могли добраться до охранников, не говоря уже о стенах дворца. И Чанель изумлен, беззвучный смех пузырится сквозь его губы, когда он откидывается назад, и угольки разрываются в более крупных искрах, чтобы слететь с его волос. Все это кипит угольки, смех, и Чанель подталкивает Бэкхена назад к неподвижному дереву. — Не смей. Я твой король, — Чанель предупреждает спокойно, и он должен напугать Бэкхена, что как раз и происходит, когда тот дрожит под хваткой короля. Раздражение все еще ползет сквозь его горло и изо рта. — Позволю себе не согласиться, — Бэкхен возражает, двигаясь мимо своего мужа, прежде чем снова встать на свое место. — Почему у тебя манеры этих… Этих людей? — Даже если так, почему это тебя беспокоит?       Чанель глумится. — Беспокоит меня? Ты мой муж; ты муж короля, и ты блуждаешь по дворцовой земле со своими действиями, не отличающимися от действий людей. Ничего не может быть хуже, Бэкхен. — Они не так плохи. — Ох, ты бы знал, — и Чанель внезапно улыбается. Улыбка сжата и едва видима, но он наклоняется, насмехаясь, и Бэкхен сам отходит обратно к дереву, — ты такой же, как и они, не лучше. Скажи мне, ты влюбился в Землянина, пока был там? Вот почему ты стал так жалок, потому что не мог думать ни о чем другом. — Это не так… — Ты понял, что я едва ли терплю тебя… — Заткнись! Просто замолчи!       Слова звенят в ушах Бэкхена, жужжащие и размытые, когда его глаза не фокусируются на шее Чанеля перед ним, достаточно близко, для того что, если бы он встал на цыпочки, смог бы макушкой ударить короля в подбородок. Он фокусируется на движении адамова яблока старшего, когда тот глотает, и Бэкхен отказывает поднимать взгляд, пока Чанель смотрит на него сверху вниз. Его слова трескаются от явной свирепости мужа. — П-почему ты не можешь просто заткнуться? — Я бы предпочел жениться на человеке, если бы это означало, что мне не придется быть замужем за кем-то вроде тебя, — Бэкхен говорит тихим и хриплым голосом, но наконец смотря на Чанеля. — Н-некоторые из них ужасны, может быть большинство. Но есть и хорошие люди… В их мире. Не такие, как ты; совсем не такие, как ты. И я понимаю, почему так трудно влюбиться в тебя, потому что влюбленность для многих людей звучит легко, когда ты уже влюблен. И я, к сожалению, в конечном итоге оказался с таким мужем, как и ты, тем, кто смотрит на все свысока.       Искры в волосах Чанеля горят до тех пор, пока пряди его красных волос не становятся более глубокого оттенка, и цветочные бутоны слегка увядают. Он остается молчаливым и отступает от Бэкхена, даже когда глаза мальчика ни разу не отклоняются, но он оставляет его там, когда солнце начинает прощаться. — Я мало что могу сделать, Чанель.

~*~

— У тебя нет ничего другого, чем ты мог бы заняться?       Бэкхен почесывает затылок, прежде чем его пальцы медленно перевернут следующую страницу, которую он позаимствовал из библиотеки в углу дворца. Это о луне, но Бэкхен не читает. Его глаза скользят над словами, перечитывая их по три или четыре раза, когда он замечает человека напротив. Только когда его дыхание кажется слишком громким, тяжелым в груди, он хлопает книгой поверх дубового стола и поворачивается к Чанелю. Король не потрудился скрыть тот факт, что все время смотрел на Бэкхена.       Более высокий был в зале для пиршеств с утра, окруженный стеклянными ящиками мелких заклинаний, созданных люминанами и переданных королю, чтобы тот мог исправить их, прежде чем они будут доработаны, чтобы жители смогли использовать их как ежедневное заклинание. Бэкхен споткнулся и зачарованно уставился на волшебство. Чанель ошибался, полагая, что его муж, должно быть, был поражен свежими заклинаниями, которые могут видеть только создатели и королевская семья, с зеленым дымком, пузырящимся от одного заклинания и переливающимися кристаллами от другого. Но Чанель начал писать стенограмму, игнорируя существования человека, и поэтому Бэкхен начал скучать. — Что-то на моем лице?       Чанель приоткрывает губы, чтобы ответить. — Не отвечай. — Ты читаешь так же, как и они, — Чанель размышляет на другой стороне стола, но Бэкхен видит легкий тик его челюсти и подергивание глаза, когда он смотрит на последний потрепанный роман, — как и он.       Бэкхен прерывает его, бормоча. — А ты думаешь, как я еще должен читать книгу? — Через пальцы от позвоночника и слова превратятся в движущееся изображение для тебя, — Чанель тихо отвечает, закрывая стеклянный ящик, чтобы сохранить заклинания внутри, — любой люминан знал бы это, но ты читаешь точно так же, как и они. — Это интересно. — Это жалко. — Ты имеешь в виду себя?       Бэкхен обнаруживает себя на столе, его колени на стуле, что невежливо, но Чанель единственный в комнате, и ему все равно.       Король откидывается на свое место, подбородок лежит на ладони, и его скучающий взгляд только раздражает Бэкхена, в дальнейшем становящегося еще немного более раздраженным, когда высокий мужчина слегка продвигается вперед, чтобы щелкнуть его по лбу. Это мгновенно бросает Бэкхена в оцепенение, прежде чем он ползет через стол с хмурым взглядом. — Спускайся сейчас же.       Младший игнорирует его, и вместо этого машет рукой, как бы говоря мужчине прекратить говорить. — Я говорю, спустись…       Защелка стеклянного ящика открывается под рукой Бэкхена, и из него на стол вываливает зеленый дым, как жидкость, когда клубки ясных шаров убегают и бегают по залу для пиршества с тихими криками. Некоторые проливаются на одеяния Чанеля, сжигаясь о бархат, и одним быстрым движением его рук они сплетаются с новым заклинанием. Но голова Чанеля все еще приближается, чтобы взглянуть на Бэкхена.       Вероятно, он должен бежать или извиняться. Но вместо этого взгляд Бэкхена тянется к пролитым заклинаниям, а затем к кричащим ясным шарикам, что безумно отскакивают от стен. И это все смазывается, когда Чанель встает слишком быстро, его ладони на столе и кольца на его пальцах стучат о дуб. Бэкхен спешит обратно в свое кресло с задушенным визгом, дальше в мягкое сиденье, когда его муж наклоняется над мебелью, почти дымящийся. — Убирайся, — Чанель рычит сквозь стиснутые зубы, челюсть неподвижна и глаза темны, когда он говорит.       Бэкхен смотрит ошеломленно, но это теряет значение. Он стряхивает тяжелое чувство в животе и играет с кончиками своих пальцев. — Это был несчастный случай. — Убирайся сейчас же!       Крики короля поражают младшего, которые подпрыгивает на своем месте и сглатывает при виде красных угольков, отлетающих от волос старшего, как искры. Его щеки также окрашиваются красным оттенком, когда он еще больше гневается на непримиримый тон Бэкхена. — Ты такой же, как они! Я почти предоставил себе возможность сомневаться, но я ошибся! Это похоже на то, что я женился на человеке!       Двери в спешке открываются, королева идет с Чунменом, таща того за собой на буксире, одетая в синее платье, что касается чистых полов, они оба неодобрительно смотрят то на короля, то на его мужа. — Что здесь происходит? — Это ошибка, моя королева… — Ошибка? — Чанель низко смеется, пока его нервы не начинают глухо стучать в голове. Он очищает хрустальные шарики и возвращается их обратно в стеклянную коробку одной рукой, прежде чем обратиться к бывшей королеве. — Мама, он всего лишь человек. Ты заставила меня жениться на том, кто может быть одним из них. Крылья, что не трепещут, пальцы, что не могут произнести заклинаний, и все, потому что я позволяю горстке моих людей посещать Землю по твоему желанию. Но я никогда не встречал таких бесполезных, как… — Я не бесполезный, — Бэкхен утверждает, но его слова надрываются в конце, когда королева дарит ему улыбку, полную симпатии и глаза, опечаленные словами своего сына, — даже если ты так говоришь, я не бесполезный…       Чанель начинает язвить. — Тогда кто ты? Если в тебе ничего нет кроме бесполезности, кто ты, Бэкхен? Потому что небеса не ответят за тебя, и луна не будет. Даже судьба не может объяснить, почему ты здесь. Это похоже на то, что тебе суждено жить на Земле, как и остальным. — Это потому что я… — слова Бэкхена прерываются, плечи сутулятся, и пальцы снова тянутся к своим одеждам, когда он торопливо пытается оправдать себя.       Человеческий мальчик скользит мимо королевы, хотя она и протягивает руку, чтобы удержать его, но Бэкхен просто качает головой. Он неистово моргает, чтобы избавится от ужасного ощущения слез. Он помнит дом. Он хочет домой. Но он не найдет его, игнорируя оклик королевы или слова Чанеля, проталкиваясь через двойные двери, чтобы поспешить обратно в дворцовую кухню. Он сталкивается со смущенным Кенсу, но меньший мальчик с большими глазами отпускает его, когда через горло прорывается всхлип, вырываясь сквозь губы. Потому что он хочет домой. Он не замечает, что Чонин смотрит на него с тоской или измученный взгляд, который он посылает Кенсу, потому что знает все, что делает его старший брат.       Вернемся в зал для пиршеств, здесь король смотрит на свои руки, когда его волосы теряют свой яркий красный цвет и становятся темно-бордовыми, почти черными, как полуночное небо, окружающее луну, когда та расстроена. — Сын… — прежде чем королева смогла бы отругать своего сына, Чанель выглядит гораздо более виноватым, после того, как прижимает ладони к глазам, пытаясь остановить стук в голове, маленькие пиксианы остаются на месте, когда он, наконец, отстраняется, чтобы вырваться из комнаты. Он пробирается мимо Сэхуна, который пишет свое миллионное письмо Лухану, и через кухню после того, как спрашивает горничных, видели ли они его мужа. Он натыкается на хмурого Чонина и не смотрит на Кенсу, чей взгляд полон сожаления, который произносит мягкое извинение, потому что не может выговориться по отношению к королю. Но Чанель понимает и только кивает, уходя в сад, когда брат рассказывает ему, куда ушел Бэкхен.       Незадолго до того, как он находит младшего, он видит его у края фонтана, где тот сидит в окружении розовых цветов, которые еще не расцвели.       Бэкхен удивленно смотрит на него, глаза мокрые от слез, но он спешит избежать взгляда Чанеля, когда тот начинает осторожно подходить. Он чувствует, что король сидит рядом с ним, и половина его разума велит кричать, когда Чанель оказывается слишком близко, когда сторона его ноги прижимается к Бэкхеновой. Просто притворись, что его там нет. Но это не просто потому, что Чанель призывает маленькую кувшинку подползти к краю фонтана, где она начинает играть с руками Бэкхена. Сначала тот задыхается, прежде чем начинает тихо смеяться над милым видом, не подозревая о том, что Чанель все еще смотрит на него. — Ты используешь два пальца, чтобы нарисовать круги посреди своей руки, — Чанель начинает, хотя Бэкхен смотрит на свои колени, а не на его лицо. Он замечает след цветения вишни, начинающий светиться на пальце, где обручальное кольцо старшего должно было бы быть в человеческом мире — у него такой же вишневый цвет, выгравированный на коже. — И затем ты двигаешься по своему… Своему символу. Это приносит цветку жизнь.       Бэкхен гудит, не совсем слушая, но Чанель может сказать, что он внимателен, поэтому берет руку своего мужа, несмотря на небольшой протест, который следует, и подтягивает живописца ближе к фонтану. С каждым шагом ближе, дыхание мальчика застревает в горле, находящего свое лицо ближе к лицу Чанеля, чем должно быть. Его сверкающие глаза следуют от ресниц, что целуют щеки старшего и к ямочке, когда он морщит губы в концентрации. Цветы остаются незамеченными, когда смеются со своих стручков при виде мягких глаз Бэкхена, выглядывающих сквозь длинные волосы, в то время как Чанель пытается сосредоточиться на руке своего мужа. — Позволь показать тебе, — говорит старший. Вскоре он выводит маленькие круги на ладони Бэкхена, где прорастает маленький светящийся шарик, мокрые пальцы ощущаются на мягкой коже, когда Чанель скользит по его пальцам, направляя шарик к неподвижному цветку.       Вздрагивая своими лепестками и слегка извиваясь, Чанель смеется, когда рот Бэкхена открывается, потому что маленький цветок оживает, растягиваясь в фонтане, прежде чем прорывается к другим цветам. И Бэкхен чувствует что-то, что лопается в его груди и горле, когда он слышит, как смеется король, воздух щекочет его ухо, но он встряхивается, избавляясь от мыслей. Вместо этого, он возвращает свое пустое выражение лица, и смех старшего встревожено погибает.       Чанель все еще держит руку Бэкхена. — Прости.       Говорят с мягко сжатой и однобокой улыбкой, и Бэкхен ощущает ту проблему, при попытке Чанеля извиниться. У короля, вероятно, никогда прежде не было причин извиняться, даже в прошлые века. Но он говорит это и следы на их пальцах светятся в унисон, но это замечет только Бэкхен. Он придается чувствам, даже если только на секунду, с улыбкой, растягивающейся в одном уголке, когда смотрит на Чанеля. Голова старшего наклоняется, миндалевидные глаза почти трепещут, брови хмурятся из-за тревожного чувства, что замечают только Бэкхен и цветы. — За все, что я сказал. Твои манеры — это ты, не как кто-либо другой, а просто т-ты, — Чанель слегка заикается, — ты… Ты не бесполезный. Я понятия не имел, что говорю. И я не должен был говорить такие вещи, потому что по какой-то причине ты должен быть в моей судьбе, а я в твоей. Так что мы не можем бороться с судьбой, не так ли? Я не могу бороться с тобой. И-и мне очень жаль, я… Прости меня, своего мужа, пожалуйста?       Бэкхен не отвечает.       Вместо этого он вытаскивает свою руку из руки Чанеля, его широкая улыбка скрывается, когда полное надежды выражение лица Чанеля спадает, только для того, чтобы замениться на замешательство, когда Бэкхен встает на колени на краю фонтана. И без задней мысли, с замешательством со стороны короля, его маленький муж обнимает его за плечи и подтягивает ближе, пока его подбородок не упокоится в волосах старшего. Невинная маленькая жизнь, что начала расти между ярко-красными волосами, щекочет его улыбку. Она распускается, но остается маленькой и мягкой на щеках Бэкхена.       Маленькая жизнь выросла и король счастлив. — Что ты делаешь? — Я обнимаю тебя, идиот.       Бэкхен смеется в волосы Чанеля, в эту новую жизнь, его маленькое я трясется вопреки мужу, который осторожно обнимает бедра младшего. Чанель хихикает в кожу, чуть ниже ребер Бэкхена. Все это время человеческий мальчик обнимает короля, когда Чонин и Сэхун появляются из ниоткуда в саду, дразня старшего брата, пока их не утащат за уши королевские наставники.       Ворчание Чанеля слабеет под хихиканьем Бэкхена.

~*~

      Бывшая королева проходит мимо. Она вопросительно выгибает брови, когда мальчик качает головой, держась за вазу с говорящими цветами.       Только проследив за тем, куда тот смотрит, она быстро вспыхивает в робких хихиканьях, когда видит, как ее старший сын стоит на коленях на земле, его широкие брюки мятые и одежды собираются за ним. Щенок лижет лицо Чанеля и тот смеется, как и ребенок, сидящий на полу рядом с ним. Его корона наклоняется в одну сторону, но король даже ухом не ведет, когда она падает на пол, даже когда Чунмен спешит поднять ее, в панике держа драгоценную корону дворца рядом со своей грудью. Королевский наставник видит королеву и посылает ей взгляд полный ужаса, но она лишь слегка улыбается ему, поэтому он поворачивается к Бэкхену.       Младший обнаруживает, что мужчина смотрит на него в ожидании чего-то, прежде чем понимает, что он должен отпустить королевского наставника Чанеля — он, в конце концов, является частью королевской семьи.       Чунмен вздыхает с облегчением. И Чанель недолго смотрит на звук, но вместо этого замечает, что Бэкхен стоит рядом с его матерью, замечая, как та ухмыляется, смотря на них. Он прочищает горло и быстро встает, одежда в беспорядке из-за того, что была на полу. Ребенок торопливо кланяется и убегает со щенком на буксире.       Бэкхен скучает по улыбке на собственном лице, когда Чанель смотрит, хмурясь на лице мужа, прося Чунмена рассказать о своем графике в течение дня. — Кто бы мог подумать… — Я не люблю его.       С удивлением смех королевы заполняет дворец, и цветы смеются от радости. Горничные останавливаются на ступеньках, когда видят красного Бэкхена и их бывшую королеву смеющимися, согревая свои сердца, прежде чем Кенсу позовет их готовить обед для семьи. Чонин свистит, услышав голос шеф-повара, но спотыкается, потому что его мать смеется так, как не делала годами. Он посылает застенчивую, благодарную улыбку к своему по-прежнему красному мужу брата. Сэхун приходит довольно скоро, написав сто третье письмо Лухану, которого нигде не видно с тех пор, как он покинул город в поисках книги. — Я не предполагала такого, мой дорогой, — их мать говорит, пока треплет лицо Бэкхена, ее слова все еще наполнены смехом, — но я и не отрицаю этого.       И Бэкхен размышляет над ее словами через несколько недель, без книги в поле зрения, и луна просыпалась примерно восемьдесят четыре раза с тех пор, как он сюда попал, хотя на самом деле человек потерял счет.       Бывшая королева несколько недель бродила в его мыслях, когда он мыл посуду кухне дворца, несмотря на протесты Кенсу, который пытался вернуть лунного короля в его комнату. Чонин вскоре позвал его и шеф-повар ушел с улыбкой, когда Бэкхен отпустил. Он чувствовал себя неуместным, делая это — отпустив людей — точно так же, как он отпустил служанок во второй половине дня, поскольку вокруг дворца ничего не нужно делать и Чанель снова проверяет заклинания. — Ты не должен быть здесь.       Бэкхен роняет стакан в раковину при звуке глубокого голоса, тяжелого ото сна, морщась, когда тот разбивается на мелкие кусочки, когда они подпрыгивают и оставляют порезы на руках, возле меток, которые растут над ранами. — Не подкрадывайся ко мне так! — Я ничего не делал… Почему у тебя кровь?!       Чанель мчится к нему, благодарный за отсутствие одежд, что он отбросил их и закатал рукава рубашки до локтей, потому что решил сделать несколько заклинаний. Он берет Бэкхена за руку, кровь красная и просачивается через пальцы человеческого мальчика и его собственные. И когда Бэкхен визжит под жалом холодной воды на его порезах, старший ослабляет хватку и посылает беспокойный взгляд, который исчезает так же быстро, как и появился потому, что Бэкхен внезапно улыбается ему. — Это моя вина? — Спрашивает Чанель. Его движения спешащие, когда он тянется к шкафчику наверху за чистой тканью, но он поражается рукам Бэкхена, красивым и стройным в отличие от его рук, когда подходит, чтобы закрыть раны. Он не дожидается ответа своего мужа, прежде чем мягко отчитывает его. — Как ты можешь быть таким беззаботным? Что, если бы меня здесь не было?       Бэкхен хмурится, желая сказать, что вполне способен ухаживать за собой сам, если бы не Чанель, что взял ткань и потирал большим пальцем его порезы. С каждым поглаживанием розовая вода из роз следовала по его порезам и накрывала их, отчего кровь больше не капала. Как будто их и не было. И с каждым поглаживанием Чанель обращает внимание на лицо Бэкхена, что отражает боль, но приветствует стук своего сердца, когда его глаза двигаются по губам Чанеля, носу, щекам, и, наконец, останавливаются на миндалевидных глазах, что смотрят недоуменно. — У меня что-то на лице?       Бэкхен не отвечает. Вместо этого, он без задней мысли, будто принял решение затормозить само клише, он поднимается на цыпочках и размещает небольшой поцелуй в уголке губ Чанеля. Это затягивается, и руки Бэкхена оказываются на груди короля, но он быстро убирает их и уходит, прежде чем муж успевает сказать хоть слово.       Чанель оборачивается, прогуливаясь по кухне за младшим, но Бэкхен не находится в длинном освещенном коридоре. Тем не менее, горничные видят, как их король ерошит собственные волосы, замечают весну в его шагах, когда он возвращается в свой кабинет. Они хихикают друг с другом, потому что это вообще первый раз, когда они видели такого задумчивого старшего сына королевской семьи, более удивительно, что младшие принцы Сэхун и Чонин мнутся при каждом взгляде на своего брата, кивающего им в нежном приветствии.       Его видят даже с угольками в волосах.       И в первый раз, спустя несколько дней, садовники выбегают из лабиринта, когда видят, как их король прогуливается. Цветы прогибаются в стеблях, чтобы поприветствовать его, русалки поют песню, которая была посвящена ему с того дня, когда он родился, но статуи остаются греться под солнечным светом с каменными улыбками.       Опасаясь, Чанель снова и снова разглаживает бархат своих одежд, прочищая горло, когда видит Бэкхена возле фонтана.       Младший не слышит, слишком сосредоточенный, пока сидит на коленях, подзывая тихую кувшинку ближе. Это вызывает у Чанеля улыбку, которую он прячет в ладонь. Она расширяется, когда мальчик пытается повторить заклинание, которое он ему показал. Тем не менее, цветы остаются неподвижны, и Бэкхен фыркает, прежде чем выпрямиться в присутствии короля, листья все еще застрявшие в его волосах, пятна почвы на коже, где обычно была краска. Но его глаза-полумесяцы и рот, что открывается в прямоугольной улыбке, делают Чанеля неловким в его шагах. — Я помогал Минсоку в саду. Я спросил его, могу ли сделать все остальное, потому что пришел Чондэ, ты заставляешь этих двоих слишком много работать, Чанель, — и Бэкхен начинает болтать, слова в беспорядке, и его волосы все еще растрепаны, его крылья трепещут, когда он становится громче, видя, как кончики заостренных ушей короля оживляются. — Пионы говорили со мной сегодня. Они такие же, как и ты, ворчливые и слегка плохие, но мы, кажется, хорошо ладим. Я попробую завтра еще раз, чтобы они открыли мне еще больше! — А если они этого не сделают? — Чанель дразнится. Его губы изгибаются, когда Бэкхен хмурится. А его серые глаза смотрят на старшего, прежде чем он снова опустит взгляд. — Я попробую еще раз на следующий день! — А если они не будут и на следующий день? — Тогда на следующий день после этого! — И если они этого не сделают…       Чанель должен был видеть, как тот приближается, его глаза несли проблеск неба, где нигде не было видно луны, но солнце казалось таким счастливым — он должен был увидеть это. Но он пропустил тихое фырканье, которое выпустил Бэкхен, и раздраженную искру в его глазах, когда старший рассмеялся. Даже цветы видели, как Бэкхен на цыпочках, так же, как и проделал неделю или около того назад, крался, совершенно не обращая внимания на удивление короля, когда притягивает мужчину ближе за его острые ушки и целует.       Он нисколько не мягкий, поцелуй, что заставляет Чанеля споткнуться, и Бэкхен бормочет извинения, но это только заставляет его прикасаться губами к губам своего мужа. Пухлая нижняя губа, пойманная губами Бэкхена, младший целует ее мягко, только для того чтобы, наконец, осознать, что он делает, когда Чанель скромно стонет. Он отстраняется и треплет свои одежды, тараща глаза Чанеля, которому трудно дышать. Бэкхен начинает паниковать. — Я просто… Я… Я не хотел…       Чанель выкидывает свои мысли из окна, как до этого это сделал другой, приподнимая лицо Бэкхена чуть вверх, чтобы обрушить свои губы на губы младшего. Поцелуй не остается мягким, превращаясь в нуждающийся и всевозможно пылкий, губы обжигаются друг о друга, в то время как цветы сами покрываются лепестками. Руки Бэкхена хватаются за одежды короля, сжимая, когда Чанель погружает большие пальцы в уголки его рта, приоткрывая его и целуя глубже. И когда он двигается, чтобы отстраниться, Бэкхен тянется к его губам, снова размещая свои опухшие губы на губах старшего. Он все еще отстраняется. Тем не менее, Чанель находит вид потрясенного Бэкхена таким увлекательным, щеки розовые и глаза затуманены, что он наклоняется, чтобы поцеловать его еще раз, дважды, трижды… — Дойдите до комнаты! — Кто тебя научил? — Лухан говорит, что люди используют это, как юмористический комментарий, который часто говорят парам, который проявляют сильную любовь в публичном месте, и я прав, судя по нашему брату и его мужу. -…я не считаю это забавным, Сэхун.       И искры возвращаются в волосы Чанеля, как только он неохотно отстраняется от поцелуя, в то время как Бэкхен смотрит в землю, потому что не может поверить, что только что сделал. Человеческий мальчик слишком увлечен своими мыслями, потому что не замечает, как его муж топает к двум забывшимся младшим принцам, опускаясь на край фонтана со слабостью в коленях и колотящимся сердцем в груди, как говорилось в сказках. Цветы тоже дразнят его. — Разве стало не ужасно тихо, Чонин? — Что ты имеешь в виду? — Ты знаешь, что я… Беги!       Одним лишь словом, Сэхун заставляет младших братьев приподнять собственные одежды и выбежать из лабиринта. С разъяренным Чанелем позади, что обжигает их пятки. Они все еще оборачиваются и бросают колкости через плечо старшему брату, но это происходит до того, как Чонин вбегает в изгородь и Сэхун вынужден тащить его к входу в лабиринт. Они кланяются бывшей королеве, отдыхающей на траве, но игнорируют, когда она их зовет, а также игнорируют неодобрительный взгляд на лице их матери.       И где-то во дворце Сэхун кричит, чтобы Чонин нашел другое место, чтобы спрятаться от Чанеля.       Бэкхена оставляют, чтобы ухаживать за цветами снова, но на этот раз его румянец сжигает его, как и боль в груди.

~*~

      Это необычное утро.       Когда Бэкхен блуждает по коридорам дворца, его пальцы постукивают по перилам и стеклянным вазам, прекращая только тогда, когда он кланяется кому-то, кто идет мимо, и, наконец, он присоединяется к семье в зале для пиршеств на завтрак. И это было бы так же обычно, как и каждое утро в последние несколько месяцев, без того, чтобы Бэкхен кричал на свой завтрак с семьей, спорящей со своих мест, если бы не Чанель, идущий за Бэкхеном. С мечтательным взглядом на лице. Он делает это, даже когда сидит во главе стола, его глаза, прикрытые и легкие, не покидают Бэкхена, который только морщится. — Наш брат влюблен, разве не так, Чанель? — Чонин спрашивает, толкая Сэхуна локтем, чтобы тот присоединился.       Чанель просто гудит, подбородок на его ладонях и миндалевидные глаза все еще прикрыты. — Ты думаешь, что Бэкхенни прекрасен.       Еще гудение. — Ты пускаешь столько слюней во сне, что можно собирать ведрами.       И еще больше гудения.       Молодые принцы вздыхают, находя занятие не веселым, так как их брат не отвечает, как обычно делал, оставленные жевать свой хлеб с горьким мрачным видом. Они агрессивно жуют, когда их глаза останавливаются на Бэкхене, что смотрит на них своими озорными глазами, умоляющими о помощи, о чем-то, что сможет заставить Чанеля прекратить смотреть на него так. Но это не хорошо — они потеряли Чанеля в так называемых любовных мыслях, буквально в любовном вирусе, который оставляет крошечный розовый дымок по углам комнаты. — Это пройдет. Этот сезон влюбленности после всего, — королева говорит, перелистывая заклинания, когда читает о благополучии города, несколько сплетен здесь и там, и бросает взгляд на Чонина. — Или, может быть, нет. Мы думали, что у нашего Чонина любящее сердце, но оказалось, что он действительно влюблен в Кенсу. Мы не можем быть слишком уверены в вашем старшем брате.       Никто не замечает взгляда на лице Бэкхена или слабости его плеч, когда он спокойно ест свой суп — что-то, что Чанель заказал для него, потому что тот неподвижен, в отличие от остальных блюд. Бэкхен еще не привык к их еде, и королевская семья считала, что это просто привычка землянина, которую он подобрал, позволив ей остаться.       Зачем ему любить меня. Бэкхен хмурится и отбрасывает свои мысли вместе с ощущением чего-то зажатого в груди, горящего на кончиках пальцев. Но это просто Чанель улыбается ему, глаза нежные, губы нежные, будто это вообще не имеет ничего общего с любовью. — Могу я идти, пожалуйста? Я обещал помочь Минсоку с цветами, — спрашивает Бэкхен, сжимая салфетку, очищая рот, прежде чем поклониться бывшей королеве, когда та жестом указывает в направлении двери. — Не нужно спрашивать, дорогой. Не стесняйся… Куда, по-твоему, ты идешь, Чанель.       Чанель оборачивается, чтобы посмотреть, обращается ли его мать к кому-то другому, но он единственный, кроме Бэкхена, стоящий за столом, и поэтому он вопросительно указывает на себя. Человеческий мальчик также смотрит на своего мужа, глаза устают, а рот оседает тонкой линией. И это почти странно, как он держит те же выражения, что и бывшая королева, оба смотрят на Чанеля, в то время как Сэхун и Чонин неожиданно крутятся на своих местах. — С Бэкхеном, конечно, — король заявляет так, будто это было самое очевидное в мире — следовать за своим мужем, чего никто не ожидал от него до этого утра, — разве мне не разрешено сопроводить моего мужа в сад? — Ты уже провожал его в дамскую комнату. — Законные обязанности мужа.       Бывшая королева молчала, секунды растягивались на несколько минут, прежде чем она покачала головой на Чанеля, несмотря на то, что уже позволила ему пойти с Бэкхеном. Человек вздыхает. Будто сама луна сияет своим светом внутри дворцовых залов, когда они идут по коридорам, хотя это едва утро и солнце все еще зевает. Чанель идет за Бэкхеном с новой жизнью, двигающейся в волосах.       Необычно, когда король проходит через коридоры каждый чертов день, и служанки смотрят на него, будто тот потерял голову. Он замедляет шаги, его одежды скользят по мраморным полам и корона почти соскальзывает с головы. Шепот громкий для заостренных ушей, некоторые зовут других прийти и посмотреть, потому что даже хмурого взгляда на лице короля не достаточно, чтобы они отвели взгляд. Бэкхен тоже дрожит, играясь пальцами, особенно, когда горничные начинают бросать ему безмолвную похвалу с восторженными улыбками.       Чанель только пожимает плечами и проходит через зрелище в коридор, его улыбка возвращается на лицо, когда он следует за Бэкхеном, но он как-то слишком быстро находит себя спотыкающимся и падающим назад.       Король кричит, и люди земли остаются неподвижными.       В его волосах расцветают цветки вишни. — Чанель, что случилось? — Бэкхен оборачивает, только потому, что его беспокойство исчезает, когда его глаза приземляются на взгляд мужчины напротив.       У старшего задрались одежды, закрывая его с ног до головы, все, кроме его лица и беспокойного, панического взгляда. Он хватает бархатную ткань под подбородком и чувствует, как цветки вишни расцветает сквозь его скальп и красные пряди его волос. Его метки ярко-красные на запястьях, холодный пот на нагретой коже. Он взволнован. И поэтому, обеспокоенный и слегка любопытный Бэкхен тянется вперед, чтобы оттянуть одежды, обнаружив поведение Чанеля более необычным, чем было утром, но делает это только для того, чтобы тот потерял свой мягкий вид и оттолкнул своего маленького мужа. — Ч-что ты делаешь?       Вопрос остается без ответа и Чунмен выходит из кабинета с кипой бумаг. Чанель довольно скоро видит его, подбегая со своими одеждами, все еще обернутыми вокруг его лица, толкая своего королевского наставника, пока тот не роняет свои бумаги на пол. Глаза короля моргают на всем, и ни на чем сразу, бегут мимо Чунмена, прежде чем снова возвращаются к нему. — Ваше высочество, все в порядке?       Чанель огрызается. — Ничего не в порядке! Абсолютно нет! Скажи моей матери, что мы должны встретиться в королевском зале, рядом с тронами. И убедись, что он… Он не узнает об этой встрече вообще.       Некоторое время Бэкхен стоял там, но пожав плечами, ушел прогуляться по саду.       Это должно быть любовью.

~*~

      Это не любовь.       Это только звук, исходящий от Сэхуна, который смеется в углу королевского зала, потому что их мать подозвала Чонина к тронам, когда Чанель бежал по коридорам с Кенсу на буксире, игнорируя, как младший принц играл бровями. Все они стоят перед главным троном, глаза расчетливы и сфокусированы на бледных розовых лепестках, брошенных на красной дорожке, некоторые застряли между складками королевских одежд.       Там сидит Чанель, закрывая лицо рукой, в то время как его пальцы выщипывают вышеупомянутые вишневые лепестки из своих волос. Это бесполезно. Вырванные лепестки продолжают расти на своих местах, начиная с небольших почек, которые потом расцветают. Сорванные кучки в ногах Чанеля, который тихо плачет, потому что это то, чего никогда не делали его волосы — растили вишневые цветки — даже бывшая королева не знала, что волшебный ген проступит через несколько поколений.       Они нетерпеливо ждут, пока Чунмен просматривает книгу, заимствованную у старейшин, главы о тех вещах, что судьба запланировала для жизни Чанеля много лет назад, точно так же, как была написана судьба его отца. Так же, как она спланирует будущее его наследников. Но Чанель начинает засыпать, пока королевский наставник гудит, пальцем постукивая по своим губам, пока посылает королю несколько взглядов, то тут, то там, рот иногда раскрывается, только для того, чтобы он покачал головой и снова закрыл его в замешательстве. — Ах, да, вишневые цветки для нашего короля, — произносит он, палец отстраняется от губ, чтобы скользнуть по потрепанным страницам, на которых каждое слово написано пурпурным пером и пустыми чернилами. — Да, вишневые цветки. Я думал, что мы знаем. Что он скажет после этого? Надо мной нависла гибель? — спрашивает Чанель со своего трона, его слова приглушены руками, когда он отказывается взглянуть и посмотреть на беспокойство в лице Чунмена или его матери.       Но ничего не происходит и Чунмен фыркает. — Совсем нет, ваше высочество. Это зависит от того, как ты это представляешь для себя. Для некоторых это может быть единственное, что они ищут в жизни — это, безусловно, для судьбы и старейшин — а для других… Все закончится хорошо, если ты преуспеешь. И я цитирую: «Все справедливо в любви и в войне», мой король… — Просто скажи мне, Чунмен. — Хорошо, — королевский наставник кашляет, прежде чем закрыть книгу и прижать к груди, но улыбка, расцветающая на его лице, заставляет Чанеля трястись. — Цветки вишни, цветы нашей весны. Они стоят за любовью, ваше высочество. Вы влюбились.       Любовь. Любовь.       Король влюблен.       Смех Чонина резко прерывается, когда Чанель поднимается с кресла в спешке, наклоняясь, и лепестки с коленей падают, чтобы присоединиться к другим у него под ногами. Он смотрит на Чунмена, который улыбается, затем на своего брата, и, наконец, на мать, сбитый с толку. Дикое биение его сердца игнорируется, что является клише, отказываясь признать, что за всем этим стоит сердце, а не уверенная улыбка с глазами-полумесяцами и красивым ртом. "Нет, этого не может быть", - думает он, потирая ладонями глаза. Только чтобы, опустив их, он увидел золотую метку на своем окольцованном пальце, превращающуюся в глубокий оттенок черного, выделяющийся на его поцелованной солнцем коже. — Это-это невозможно. Я… Я только растил… Гвоздики, — его голос низкий, несколько пугающий, и это пугает флоренстинцев, что украшают стеклянные окна королевского зала виноградом, — но в кого?!       Его ответ приходит из двойных дверей, со скрипом открывающихся и являющих Бэкхена, как всегда, взъерошенного, с листьями в волосах, обычным взглядом и почвой на его мягкой коже. Его глаза, упавшие духом, но яркие, выглядывающие сквозь его волосы, которые остро нуждаются в порядке, расширяются, когда он, наконец, видит своего мужа. Они превращаются в полумесяцы, как луна осенью.       И вот тогда вишневые цветки расцветают золотыми лепестками в волосах Чанеля. — Они такие красивые! — восхищается Бэкхен. Он приподнимает свои одежды, когда скользит по полу к трону, осторожно загрязняя полы почвой, которую он использовал для семян, но его пальцы зудят, желая прикоснуться к цветкам в волосах короля.       Никто не замечает Сэхуна рядом с Чонином, пока тот не прочистит горло, останавливая смех, щекочущий его губы. — Конечно, они такие красивые. Он влюблен в… — В небо! Что еще? — Чанель прерывается с принудительным смешком, который становится задушенным, когда он чувствует, что вишневые цветки только сильнее цветут на его скальпе, потому что Бэкхен смотрит в ожидании и с улыбкой, которая однобокая и слишком привлекательная для короля. И пока он смотрит на него, зубы начинают грызть нижнюю губу, а глаза мерцают под огоньками, огненные угольки отказываются выпускать искры из волос короля. — Ох, какой сегодня хороший день! Должно быть солнечно. Неудивительно, что вишневые цветки выглядят так красиво.       Или, может быть, это просто из-за тебя. ~*~ — Эй, Чанель. — Да, красавчик, — идиот, думает более высокий, предпочитая перевернуться на бок, вместо того, чтобы похоронить свое лицо в подушке, — я имел в виду Бэкхен.       Сейчас едва ночь, но луна зевает после прощания с солнцем, только проснувшаяся, для того чтобы поухаживать за землей. Русалки улыбаются, так же, как и статуи, наводя гармонию, готовя свои колыбельные, чтобы отправить всех люминанов, пиксианов и флоренстинцев спать. Город тихий и причудливые маленькие магазины остаются неподвижными, пока Игнисиландия почти полностью засыпает.       Бэкхен переместился с пола в дальний конец кровати еще в тот день, когда король извинился в саду. Они оба просыпались в кровати, соответствующей королю, и достаточно большой для четырех семей, и Чанель рад, что младший не слышит резких ударов его сердца о грудную клетку. Он также не видит вишневых цветков в темной комнате, когда те прорастают ярко-розовым, как румянец на лице старшего. Румянец горит, и король считает, что он никогда раньше не был таким нервным, всегда стойким и всегда спящим, когда разум взывал, но мысли стучали в его голове.       И он больше не может спать голым, так как Бэкхен спит под тем же одеялом, хотя ему легче заснуть, когда он чувствует шелк на своей голой коже, но это совсем другое дело. — Я… — Чанель слышит дыхание Бэкхена через воздух ночи, и поэтому мягко гудит, чтобы показать, что слушает. — Королева сказала, что через пару дней бал. Это… Это будет наше первое официальное мероприятие, я как твой муж и как их лунный король. Это то, что сказала королева. Ты… Ты думаешь, что все пройдет хорошо? — Бэкхен… — Я не из королевской семьи, и у меня даже нет семьи, но я здесь как лунный король. Звание для кого-то другого. Я не особенный; я не могу проконтролировать одно заклинание, и все потому, что я… –человек. Кто-то, кого ты ненавидишь больше, чем саму Землю, — не важно. Мои мысли в беспорядке. Я буду в порядке утром. — Бэкхен.       Даже сквозь темноту, когда лунный свет тусклее, чем обычно, Бэкхен может видеть неизменный взгляд Чанеля. Он ползет вверх по его рукам и через свободный верх до позвоночника, где оседает у основания спины, будто рука успокаивающе держит его. Он становится тяжелее, поскольку его муж не смотрит в сторону, но остается спокойным, в то время как Бэкхен вскоре ощущает эту самую руку возле своей щеки, грубоватую, но теплую. И, может быть, это его сердце, кажется, вырывается через горло, или пальцы Чанеля движутся, пока не затрагивают прядь темных волос за ухом Бэкхена, так, что младший открывает рот, чтобы снова спросить. — Почему ты так ненавидишь людей?       Вопрос заставляет Чанеля отдернуть руку, так как он не совсем уверен, где ее оставить, когда Бэкхен смотрит на него так, будто не может поверить в ответ, который он прямо сейчас даст. — Почему я должен не ненавидеть их?       Бэкхен вздыхает и беспокойное чувство приходит слишком рано, его голос тихий, когда он говорит. — Чанель, они не так плохи. — Это ты так думаешь. — Это не я так думаю; это то, что я знаю. — Не обманывая себя… — Я не… — Почему ты так-так… Почему ты так защищаешь их? — Чанель спрашивает с беспокойством, но его голос опасно тих в этой тихой комнате. Он разворачивается, чтобы сесть на край кровати, где отточенная спина темна без попадания лунного света и это единственное, что может видеть Бэкхен. — Что такого хорошего в них, что ты так переживаешь. Когда они ненавидели наших людей на протяжении веков, и даже несколько людей, которых мы, не умея удовольствия от этого, встретили, не сделали ничего для Игнисиландии. Что в них такого хорошего, Бэкхен?       Бэкхен сидит и одеяло сбивается в кучу вокруг его ног, когда он смотрит на Чанеля. — Будто ты один из них. — И если бы я был?       Человек смотрит в то же время, когда король смотрит на него через плечо. Глаза, пьянящие напротив золотых линий на его лопатках, слегка сверкающих, как золотая пыль на краю крыльев — крылья больше, чего у людей земли, красивее, чем у бывшей королевы — но они подвернуты и спрятаны так же, как и было на протяжении веков. Он все еще говорит, дрожа и втягивая воздух. — Я бы не был влюблен в тебя.

~*~

— И ты просто ушел, — повторяет Кенсу, сбитый с толку, прекращая взбивать миску с двойными сливками, — после того, как он признался тебе.       Бэкхен извивается на своем табурете, его голова все еще лежит на руках на кухонном островке. — Это вряд ли было признание, Кенсу. — Вряд ли признание? Наш король краток в своих словах, но он подразумевал, что влюбился в тебя несколько ночей назад. Луна не скажет ему о тебе, Бэкхен, — шеф-повар дворца громко говорит над лязгом миски, потому, что персонал кухни ушел на ночь и у них тоже есть семья.       Кенсу не ожидал, что утомленный Бэкхен думал о миске с кубическим мороженым, заполненной человеческими надеждами, как медом. Оранжевые светлячки были единственным источником света, когда он вошел, плыли вокруг лунного короля, дарящего им небольшую улыбку, как бы уверяя его, что его не волнует то, что шеф-повар планировал сделать поздно вечером в кухне. Но не прошло много времени, прежде чем Бэкхен доверился Кенсу, поскольку люминан слушал своими заостренными ушками и кнопочным носом, морщась в некоторых частях рассказа. — Ты не понимаешь, Кенсу… — Ты говоришь очень смешно, мой король.       Бэкхен щурится на меньшем мужчине, прежде чем качает головой, отвергая приговор с поджатыми губами и тяжелым звуком его ложки о миску мороженого. — Он может быть влюблен в меня, и, возможно, это даже любовь, но какая это была бы любовь, если бы он не любил меня также, будь я человеком? Разве я не был бы таким же, как сейчас?       Кенсу просто пожимает плечами, но Бэкхен слишком потерян в своем разочаровании, чтобы заметить дрожащие руки шефа, но голос люминана все еще несколько резок. — Я не понимаю, почему ты, похоже, так увлечен, мой король. В этой вселенной, даже на Земле, ты все равно будешь тем же человеком, не так ли? Зачем думать о вероятности, которая не имеет смысла в любой вселенной — о том, что ты будешь человеком. — Я… — Но я бы понял, если бы ты был человеком. — Кенсу. — Которым ты и являешься.       Светлячки мерцают из-за шума, и Кенсу может видеть, как Бэкхен бледнеет под тусклым светом, стоящим над кухонным островком. Но просьба Бэкхена для люминана может вырваться через слово, даже когда тот качает головой, что не останавливает мольбу, Бэкхен заикается. — Пожалуйста, не говори ему! — Не волнуйся. Я не буду, — говорит Кенсу, голос более слаб, чем когда-либо слышал Бэкхен, но он быстро взбивает свой крем, будто говорит о погоде, и не так, будто только что узнал, что лунный правитель их земли человек — Лухан уже предупредил его об этом. — Но я должен сказать вам, мой король. У меня тоже есть человеческая кровь, от моей матери. — Ч-что? — Король знает мою историю, и он должен был изгнать меня из дворца, как и хотел, когда Чонин впервые привел меня сюда. Король ненавидел меня, хотя мой отец был одним из его людей, хотя я имею силы так же, как и все полнокровные люминаны. Он ненавидел меня, но ничего не делал. Ты можешь подумать, что это из-за Чонина, поскольку я связан с ним, из-за этого он позволил мне остаться, но ничего подобного. Твой муж не ненавидит людей. Он притворяется, что ненавидит их, потому что… Потому…       Кенсу внезапно начинает заикаться, и Бэкхен игнорирует все чувства клише, предпочитая отмахиваться от них, когда его пальцы касаются холодной гранитной столешницы. Он пытается моргать, возвращая чувство того, что это сон, но он все еще подозрительно похож на Кенсу. — Потому что, что, Кенсу, — человек спрашивает суровым голосом, авторитетным, как и у бывших лунных королей и королев до него, даже не осознавая.       Кенсу неохотно говорит. — Ничего, мой король. — Я задал тебе вопрос, Кенсу. Почему мой муж так сильно ненавидит мой вид? — Я сказал, это пустяк… — Просто скажи мне, — голос Бэкхена оседает, тяжелея от атмосферы, когда они оба становятся обеспокоенными, пока Кенсу не кивает медленно, — пожалуйста. — Это-это потому, что… Потому что один разбил его сердце много веков назад.       Свет в кухне включается, и они оба моргают от резкой яркости, и едва узнают злоумышленника, прежде чем искры бьют по полу пылающими угольками. Они отскакивают от кафельных полов дворцовой кухни, ударяясь о гранит и оставляя маленькие искорки, приземляющиеся на коже Бэкхена. Он вздрагивает и это остается незамеченным, когда Чанель смотрит на Кенсу, пока шеф не оставит свою миску взбитых сливок, убегая туда, где должен быть Чонин.       Бэкхен открывает рот, чтобы позвать Кенсу или отругать Чанеля за то, что напугал мальчика — он не знает — но все, что он должен сказать погибает, когда его муж подходит к нему, разъяренный и невнимательный к огненным уголькам, которые приземляются на обе их руки. — Когда я оставил твой вопрос без ответа, это не означало, что тебе разрешено обращаться за ответом к моим людям.       Голос Чанеля становится ниже, угрожая после бессонных ночей, когда он удивлялся, почему другая сторона кровати кажется такой пустой, из-за того, что его муж не занимал ее. После тех дней во дворце, говорящих о Бэкхене, как о лунном короле, находящимся вне поля зрения, даже без намека на его крылья, Чанель не мог не рассердится на младшего.       Бэкхен сжимает руки в кулаки, когда отворачивается от Чанеля, его голос такой же тихий. — Это неправильно, что я спрашиваю о своем муже, когда он сам отмахивается от моих вопросов? — Они остаются вопросами по некоторой причине. — Но мне нужно знать. — Тебе не нужно знать, Бэкхен! — Король огрызается, прежде чем взять своего мужа за руку и поднять с его места, с жесткой и неумолимой хваткой, горящей возле меток человека. — Ради неба, Бэкхен, помни свое собственное проклятое дело. Это не имеет никакого отношения к тебе. Это никогда не будет иметь к тебе никакого отношения, так что перестань так патетически настаивать, как-как эти люди!       Бэкхен не думает, когда откидывает руку Чанеля своей, и качает головой, когда его муж снова подходит, мягкий на этот раз, после зажимая переносицу, пытаясь сохранить свое разочарование внутри. Но младший проскальзывает мимо него, его лицо пустое и серые глаза лишь моргают через длинную челку, крылья тяжело скользят по полу. Чанель почти идет приподнять их, чтобы нести за него. — В твоем прошлом есть все, что ты можешь сделать со мной — твоим мужем, — и Бэкхен избегает взгляда миндалевидных глаз, глядящих на него, потому что не уверен, что они извиняются или раскаиваются, может, они все еще наполнены всем злобным теплом мира. Он не знает, — но ты никогда не поймешь. Хотя говоришь, что любишь меня.

~*~

— Разве ты не будешь рядом с мужем?       От качающихся люстр до игристого вина, все видели сквозь стены с потолочными окнами королевский бальный зал, когда свет лился во двор для всех люминанов, чтобы они могли увидеть, как Чанель стоял на краю комнаты со своими братьями. Они смотрят, как мужчины танцуют в отличных костюмах, в то время как женщины надели зашнурованные халаты с кристаллами — одетые в девятки, как они сказали бы. Их смех — трепет, а поклоны элегантны, когда бывшая королева пробирается сквозь толпу лидеров островов, кружащих в Игнисиландии, а затем и тех, кто женился на королевской семье.       Она довольно скоро находит своих трех сыновей, принцы одеты в свои королевские наряды, состоящие из поясков и корон, волосы откинуты назад, а цветки на волосах красивее, чем когда-либо. Трое стоят и горды, так как их ищут как женщины, так и мужчины, хотя все трое женаты или преданы кому-то, оставляя позади некоторые обезумевшие сердца, пока другие желают им счастья. Они были как принцы из сказок, пока Чонин почти не разлил свое шампанское на дорогой черный костюм Сэхуна, в результате чего между ними завязался спор. — Можете ли вы быть идиотами больше, чем сейчас? — Чанель грубо спрашивает, предупреждая своим тоном, из-за чего младшие принцы выпрямляются и встают на расстоянии от обожаемого короля. — Неужели наш дорогой брат злится, потому что Бэкхену еще предстоит поговорить с тобой после, — Сэхун насмехается, игнорируя вопросительный взгляд. Чонин соглашается, прежде чем самый молодой принц вставит еще два цента. — В следующий раз, не мог бы ты рассказывать о своих любовниках в своей комнате. Луна и дворец действительно не хотят слышать о твоих похождениях, особенно когда звезды засыпали. — Ты слышал? — и Чанель почти выглядит потерянным, когда спрашивает, его пальцы нерешительно застывают на воротнике его собственного черного костюма, он выпрямляет свои длинные ноги и показывает прочность спины, от чего выглядит несколько пугающим. — А кто нет? Мы только благодарны, что вы оба не решили примириться на кухне. Кто знает, что мы услышали бы, если бы ты не был таким глупым для своего мужа. Бедный Бэкхен может справиться со многими, но эгоистичный ты не из их числа. — Эгоистичный, — король повторяет недоверчиво и тяжело, — Я был чем-то, но эгоистичным ли. Он спрашивал о тех вещах, о которых дворец не осмеливался говорить годами. — Ты имеешь в виду, что сам не осмелился говорить об этом годами. — Я не имею в виду… Благослови, семь лун!       Восклицание короля громко звучит сквозь шепот, некоторые посмеиваются над его реакцией, а другие задумчиво вздыхают, хотя тихий шепот становится одним большим, когда бывшая королева сопровождает их нового лунного короля на лестнице. И там Бэкхен, его нервы чисты, как день, когда его тонкие пальцы движутся, чтобы потрогать пуговицы своего свежего костюма, прежде чем он берет руку бывшей королевы, как маленький, пока золотые светлячки отдыхают на его плечах. Он беспокойно улыбается людям земли, тем, кто не мог поверить, что муж короля Игнисиландии существует — слухи о церемонии были верны.       Но перед ними вид, как крылья Бэкхена гордо держатся за его спиной, того же цвета как и луна улыбающаяся снаружи, и они трепещут, как только он видит за толпой Чанеля. Его глаза такие же серые с крапинками коричневого, что на вид золотистый, под пылью темных теней на его веках, мягких и чувственных, и что-то зашевелилось в груди короля, когда он ненадолго взглянул на мраморные полы. Тем не менее, он оглядывается и замечает веснушки на лице младшего, нарисованные заклинанием на его округлых щечках, но они сияют, когда он внезапно улыбается. Шум гостей нарастает, когда они смотрят с нежными улыбками на этих двоих.       Потому что человек никогда не видел более красивого зрелища — музы красивее — чем Чанель, стоящий там, когда цветки вишни в волосах тотчас расцветают сквозь красный, что становится ярче вопреки его темному костюму. Миндалевидные глаза яркие, как и его метки, что он скрыл под одеждой, и все как по клише, Чанель держится высоко и гордо, как его муж.       И это так.       И король никогда не видел, чтобы кто-то был таким поразительным.       Но он слишком упрям, чтобы Бэкхен узнал об этом.       Захватив бокал с подноса с холодными напитками, Чанель оборачивается и выпивает его за раз, отирая рот ладонью, а не рукавом костюма. Король не может быть таким безрассудным. Но Бэкхен все еще вопросительно смотрит, потому что это единственный способ игнорировать жжение в горле, ведь его муж не мог устоять перед ним. Младший все еще шагает вперед, чтобы поприветствовать братьев на ночь и одним взглядом Бэкхена Чанель отправляется в другой конец зала, но не для того, чтобы пройти мимо плеча мужа, как чужой человек. — Пардон, я не видел вас раньше, мистер. — Чанель отходит, рука жестикулирует, пытаясь вспомнить имя младшего, и это только раздражает его в дальнейшем, когда он нетерпеливо ждет.       Младший скрипит зубами. — Бен Бэкхен. — Ты выглядишь больше как Пак для меня. Пак Бэкхен. — Хмм, может, если я когда-нибудь найду Пака, чтобы жениться.       Чанель уходит с хмурым видом, тем, что отражает собственный вид Бэкхена.       Как для нового лунного короля, ночь Бэкхена неожиданно становится безжизненной, когда он стоит у стола с десертами, пока Кенсу выходит из кухни раз в несколько минут с подносами, полными десертов. Прирученные, безжизненные десерты, которые королева попросила для Бэкхена, но все они не знали, что Кенсу пользовался человеческими рецептами с Земли. Шеф бродит вокруг, иногда поглаживая своего друга по плечу, когда замечает, как Чанель разговаривает с другими принцами, будто он практически забыл о своем скучающем муже.       Кенсу смотрит, как и дымящийся Бэкхен, когда принцы разбредаются, тайно прикрывая принцесс, столпившихся около короля, с некоторыми, что томительно ожидают, пока другие ищут неуместные темы для разговора. Но Бэкхен ничего не делает, кроме как, разве что, прислоняет голову к столу с десертами, поскольку Чанель застенчиво улыбается, морщины в уголках его глаз бросаются в глаза, как и ямочка на щеке. Дамы синхронно смеются, несколько надменно и звонко, и, возможно, так кажется только молодому лунному королю, но Бэкхен облизывает уголок рта, стирая свой хмурый взгляд. Он поднимает свой безалкогольный напиток, чтобы поприветствовать Чонина, который ходит с тортом. И он смотрит, делая осторожные глотки, пока его муж смеется, откидывая голову, когда кто-то рассказывает ему шутку. — Не нужно ревновать. Он твой муж в конце дня и более чем в ночи, я бы понадеялся.       Бэкхен плюется, когда Сэхун подходит к нему, самый молодой принц выглядит стояще, как и всегда, но с небольшой улыбкой, что постоянно дергает его за губы, когда он смотрит на гораздо меньшего мужа брата. Он бесцеремонно вскидывает свой бокал с вином рядом с бокалом Бэкхена, прежде чем поведет того к Чанелю, который едва бросает на них взгляд и его смех возрастает над шампанским. — Кто сказал что-то о том, что я ревную, Сэхун? — Спрашивает Бэкхен, прячась за краем бокала. — Разумеется, ты мысленно кидал кинжалы сквозь бальный зал в моего старшего брата. И я не думаю, что твой бокал выдержит еще один твой захват. — Я ничего не делал. Ты себе все придумываешь. — Снова проскальзывают разговорные слова, как у людей, — Сэхун прогуливается, но это нисколько не инкриминирует, как Чанель, но затем он задает вопрос, от которого Бэкхен чувствует себя неловко. — Почему бы не подойти к нему? Попросишь его потанцевать или просто сопроводить тебя, как своего мужа. Ты не слышал этого от меня, но если бы я был тобой, я бы не оставил своего мужа в руках этих людей. Они не совсем похожи на люминанов из Игнисиландии, они, на самом деле, управляют богатством и сплетнями. Я бы удостоверился, что они хорошо знают, кем ты являешься для короля, потому что, кажется, их не было, когда старейшины представили тебя. — Сэхун…       Бэкхен снова бормочет себе под нос, опираясь на стол с десертами, но на этот раз его стакан пуст и мысли тоже. Или, может быть, он слишком много думает, или, может быть, вид рук, прижимающихся к груди его мужа, пока тот смеется, будто в нервах нет никаких ожиданий на завтра, именно из-за чего Бэкхен находит себя, идущего к королю поспешными шагами.       Нападение на ближайшего человека может или не может быть ошибкой в жизни Бэкхена, но он сжимает руки вместе с приветствием, когда они начинают его произносить. Он смотрит на него глазами и с растянутой улыбкой, пока гости удивленно смотрят на его развевающиеся крылья, но он отказывается встречать озадаченный взгляд Чанеля и хмурится. Они все вырвались из своих мечтаний, когда мужчина посмотрел на человека, стоящего вертикально и поглаживающего свой костюм, пока тот снова смеется, замечая, что Чанель больше не смотрит ни на кого, кроме Бэкхена. — Смотри, куда идешь, мальчик. Не видишь, что мы разговариваем с королем? — Королем? — Бэкхен смеется слишком громко, разрушая приглушенный шепот, когда движется, чтобы поскользнуться, обняв растерянного Чанеля, прежде чем положить голову на плечи более высокого мужчины. Он тоже смущенно улыбается тем, кто не выглядит шибко довольным прерванным разговором. — Я просто хотел убедиться, что мой муж хорошо проводит время и все, и, похоже, что это так.       Шепот останавливается, и поклоны следуют, как только слова вылетают из уст лунного короля, и Бэкхен отзывается, потому, что Чанель все еще хмурится, а другие принцы в восторге. Его крылья были спрятаны в течение прошлых четырнадцати ночей, но для бала, посвященного ему, у Бэкхена не было выбора, кроме как показать их, как предполагала бывшая королева, тем, кто не принадлежит Игнисиландии. И Чанель желает, чтобы он не показывал их, потому, что и женщины, и мужчины восхищаются этим видом, в то время как Бэкхен не обращает внимания на их скрытые взгляды. — Но я полагаю, он не нуждается во мне, как компании, поэтому, кто бы хотел присоединиться ко мне…       Разочарованные вздохи заполняют бальный зал, но это является наименьшим из проблем Бэкхена, когда Чанель внезапно хватает его за руку и тянет сквозь костюмы и платья, прежде чем они оба оказываются в пустых коридорах дворца. Жужжание бала заглушается под несмелыми протестами Бэкхена. — Эй, эй, я пытался повеселиться там! — Младший кричит. Он раздражается, потому что Чанель все еще не разговаривает с ним с самого начала бала, но он оглядывается, чтобы сузить глаза на человеческом мальчике. Голос Бэкхена все еще громкий и робкий в залах, — я собирался завести новых друзей, потому что, очевидно, тебе было так весело со своими собственными, что ты забыл обо мне.       Бэкхена тянут через маршрут схожий с тем, который ведет к их спальне, но он не вырывается и только бросается словами, то тут, то там, пытаясь разжечь короля. — Я имею в виду, я не знаю, почему ты так работал и… Твои искрометные волосы не пугают меня, так что прекрати это!       Огненные угольки Чанеля становятся смелее после слов Бэхкена, сверкая, как фейерверки, пока отскакивают от стен и их оснований, но ни разу не ударяя по младшему. Его волосы окрашиваются более ярким красным с каждым шагом, и Бэкхен изумлен видом, хоть на секунду, в отличие от горничных, сбегающих, когда они только опознают разъяренного короля. В коридорах пусто, и бальный зал больше не гудит, пока они не добираются до своей двери. — Теперь ты собираешься держать меня в комнате, пока бал не закончится…       Бэкхен подпрыгивает, когда его заталкивают в комнату и дверь за ним захлопывается. Рукоятка грохочет вместе с огненными угольками, которые украшают всю комнату, а младший на мгновение забывает, зачем Чанель привел его сюда. Оранжевых и желтых искр достаточно, чтобы напомнить ему, когда они освещают метки, отпечатанные на коже Чанеля. Они впиваются в его кожу, до плеч и челюсти, пока не достигают его горящих миндалевидных глаз.       Чанель очень зол. — Ты забрал меня с бала, потому что злишься на меня? Серьезно, Чанель… — Ты можешь заткнуться?!       Король дымит, но Бэкхен моргает от внезапной вспышки. Его хмурый взгляд спадает, срываясь с его губ, и он зажимает нижнюю губу верхней, кусая, пока не отпустит и уголки его рта не поползут вверх. И затем он запрокидывает голову назад, практикуя свое смущенное и несколько испуганное выражение, пока Чанель не может увидеть лунного света в его серых глазах. Огненные угольки скоро теряют свою искру; просто искра в глазах Бэкхена ярче. — Заставь меня.       Руки исследуют его лицо, большие пальцы погружаются в уголки рта, чтобы приоткрыть его и дрожащими пальцами пробежаться по красным волосам. Чанель подталкивает Бэкхена к двери, когда младший стонет ему в рот и притягивает старшего за затылок ближе, соприкасаясь губами. Но слова Бэкхена теряются, когда Чанель внезапно приподнимает его неуклюжими руками, заставляя обернуть ноги вокруг своей талии, когда оставляет обжигающие поцелуи на его губах.       Рот двигается вместе с медленными, пылкими поцелуями, губы становятся припухлыми, и Бэкхен опускается, чтобы снова поцеловать Чанеля, дважды, пока нижняя губа короля не окажется между его губами. — Т-ты такое отродье.       Пальцы Бэкхена застревают во взъерошенных волосах Чанеля, и слова забываются, когда старший сильнее толкается между его ног. Человек причитает, его губы отстраняются, когда он откидывает голову назад, и его руки едва держатся за плечи Чанеля. Его штаны все больше мешают с каждым толчком возле бедер, так же, как и деревянная дверь, позволяющая старшему тереться своим членом, через одежду, о Бэкхена. Взгляд слишком захватывающий, заставляющий Чанеля приложиться губами к шее Бэкхена, где верхние пуговицы рубашки младшего задевают его губы, где он засасывает кожу, пока она не станет бледно розового оттенка. Он толкается в тоже время, когда Бэкхен снова целует его. — Будто… Будто ты лучше.       Чанель отступает и Бэкхен опускается, целуя того сильнее, его пиджак спадает, оказываясь в ногах Чанеля, вместе с его брюками. Старший избавляет его от одежды, опадающей возле кровати, и оставляет его ни в чем, кроме трусов. Бэкхен в смятении оказывается на кровати, прежде чем Чанель начинает снимать свой собственный костюм, стягивать свои штаны, открывая загорелую кожу, что светится под угольками, освещающими комнату. И король не теряет времени, хватая Бэкхена за бедра и запрокидывая их, пока его колени не коснутся груди.       Их бедра снова соприкасаются, когда Чанель соединяет их все еще скрытые эрекции вместе, через весь беспорядок в их мыслях, он вздыхает громче, когда идеально вписывается между ногами мужа. Одной рукой все еще держась за бедро Бэкхена, старший позволяет другой свободной руке обернуться вокруг талии младшего, пока та не окажется под маленькой спиной человека. Это заставляет Бэкхена извиваться, когда Чанель снова грубо толкается бедрами.       Они исследуют друг друга, и Чанель тщательно целует Бэкхена, это все становится грязным, когда его колени, находящиеся по обе стороны младшего, начинают скользить, подпитывая беспорядочное движение его толчков. Слишком быстро и слишком жарко, и у Бэкхена едва хватает времени, чтобы дышать, когда он чувствует пальцы своего мужа на поясе своих трусов. — П-поторопись, — вздыхает он, соединяя руки со старшим.       Он слишком занят, комкая шелковые простыни руками, его пальцы хватаются за них, и он ничего не может сделать, чувствуя мокрые поцелуи Чанеля на шее. Но он понимает, что задыхается от крика, когда король без предупреждения берет в рот. Непристойные причмокивания заполняют воздух и подстегивают обоих. Теплые, пухлые губы, обернутые вокруг его эрекции, Чанель начинает сосать достаточно сильно, чтобы Бэкхен оттолкнул его, но руки меньшего лишь скользят по браслетам вдоль его рук. — Остановись! Чанель, прекрати!       Бэкхен слишком погряз в удовольствии, чтобы заметить свет, просачивающийся сквозь кончики пальцев Чанеля, становящиеся мокрыми, как роса, за которую вы могли бы зацепиться на розах в дождливое утро. И старший не колеблется, погружая пальцы в плотно сжатое отверстие, средний палец слабеет, пока движется глубже, когда он целует младшего, пытаясь отвлечь от боли. Но его темп неумолим, и звук ладони, ударяющейся о кожу Бэкхена, теряется под их низкими тяжелыми вздохами и надломленными высокими стонами.       Глаза Чанеля прикрыты и темны вопреки уголькам, что опадают вокруг Бэкхена, в то время как самодельная смазка начинает просачиваться, как только появляется пространство для другого пальца. Имя его мужа застревает в горле, когда он наблюдает за тем, как его пальцы входят и выходят, крошечные капли росы из роз скатываются с краев его розовой дырочки. Это разжигает тревожный огонь в его желудке. И горит он сильно, и сердце бухает тоже, когда Бэкхен внезапно поднимает голову, что заставляет его хрипеть громче, глядя на человека, посасывающего свои пальцы.       Бэкхен жмурится, бормоча имя короля, и Чанель прекращает свою якобы помощь. Только для того, чтобы без слов опуститься и накрыть дергающуюся дырочку Бэкхена своим горячим ртом.       Колени Бэкхена прижаты к его груди, и каждое движение языка Чанеля заставляет его трястись, пока его пальцы лишь сильнее запутываются в волосах старшего, когда он чувствует грубый поцелуй на своей сморщенной коже. Ладони Чанеля на бледных ногах Бэкхена, он разминает их и раздвигает, чтобы смочь погрузится глубже, будто голоден. Его пухлые губы так сильно прижаты к заднице мужа, что он может чувствовать эластичную кожу в уголках рта. Его язык наводит хаос внутри Бэкхена, который обхватывает бедрами голову старшего, ощущая его язык, проходящий по краям, пробирающийся в его тесную теплоту, и накрывающие губы, пытающиеся засосать кожицу снова. И он видит красные и золотые отблески за своими веками.       Он в беспорядке, а король едва начал. — Просто признай, что ты ревнив, — Бэкхен извивается, когда руки Чанеля щекочут кожу на его бедре. — Я? Ревнив? О, не думал, что ты можешь ошибаться. — И, если я уйду прямо сейчас и проведу вечер с теми принцами, ты не будешь ревновать?       Чанель отвечает с улыбкой, которая кажется сардонической, он собирается, чтобы поправить свою хватку вокруг ног Бэкхена, наклоняясь, пока его дыхание не смешается с дыханием младшего. Нос к носу, один улыбается, а другой хмурится, но его голос страстный, в отличие от гнева, все еще кипящего внутри. — Зачем мне ревновать к другим людям, когда я тот, на ком ты женился.       Чанель толкается, входя.       Бэкхен чувствует, как боль пронзает его, но он также видит звезды под веками, взрывающиеся в более оранжевых и желтых цветах, когда Чанель осторожно входит глубже. Ничего не происходит некоторое время, и лицо осыпает поцелуями бабочки, позволяя своему мужу крепко держаться за его руки, когда он громко кричит в плечо старшего. Удовольствие нарастает с каждым утешительным поцелуем, оставленным на его губах. Но он неподвижен и сосредоточен на ощущении грубых пальцев, рисующих круги на его бедрах, и дикий огонек начинает разгораться в его животе.       Король толкается в тесной теплоте Бэкхена, отсылая того прямо в забвение, когда его бедра движутся в безумном темпе, гонимом криками младшего, что начинают сотрясать звезды снаружи. Он продолжает двигаться, мучительно глубоко и медленно, прижимаясь грубой головкой члена к простате.       Руки Чанеля опираются на задницу Бэкхена, и он выходит, пихая своего мужа, пока тот почти не сядет. С одной рукой, обернутой вокруг талии мужа, Чанель входит быстрее, и Бэкхен отчаянно встречает каждый толчок. Кровать скрипит под ними, Чанель почти чувствует приближение конца, скользя в покрасневшей дырочке, и он выходит, растягивая Бэкхена шире, пока не пронзает того в неумолимом темпе. Человеческий мальчик только сильнее прогибается, принимая Чанеля глубже настолько, насколько может, прежде чем в отчаянии плотно сжимается вокруг огромного размера. — Н-назови меня ревнивым снова. — Ха… Ты-ты наслаждаешься во мне, пока я зову тебя именами?       Грязные звуки плоти, ударяющейся о плоть, громкие, и они оба выглядят беспорядочно, пачкая чистые простыни предэякулятом, потом и смазкой. Колени Чанеля снова начинают скользить, но он держит их по обеим сторонам бедер Бэкхена, и громко стонет, когда горящее тепло обволакивает большую часть его члена. Бэкхен смаргивает слезы, застывшие в уголках его глаз, и бредит от жара, который испытывает внутри. — Ты… Ты единственный ревнивец, мой король.       Мужчина отстраняется и снова входит. — Назови меня так, как тебе хочется, Бэкхен. Это не изменит того факта, что ты мой и ничей больше, и даже не потому, что я не планирую отпускать тебя.       Чанель снова вбивается внутрь. Он прижимает лодыжки Бэкхена к изголовью, почти складывая того пополам, прежде чем толкается в задницу младшего. Таким образом, король входит в него полностью, пока его бедра не краснеют от ударов о кожу Бэкхена. И младший кричит, его голос прорывается сквозь гул бального зала на три этажа под ним, ломается на полпути и становится беспорядочным, когда Чанель раздвигает его ноги, позволяя ловить горячий вид того, как его член проскальзывает внутрь.       Эффект его заклинания для смазки начинает исчезать, и член Чанеля ощущается сильнее, тянущий тесные стенки, когда движется, чтобы выйти.       Он исчезает, когда Бэкхен кончает, удерживая лицо мужа своими руками, снова прижимаясь губами к губам короля. — Я-я не планирую отпускать тебя, никогда.       Это происходит очередной вспышкой цветов, в которой преобладает чистый белый, ослепляющий их, эйфорически, когда Чанель толкается глубже со струйками спермы, даже когда их бедра все еще сжаты вместе. Он чувствует пульсацию комочка нервов Бэкхена, который заставляет младшего разрыдаться в поцелуй, когда Чанель вяло толкается в него, рассоединяя их бедра и пачкая стенки.       Старший движется, чтобы выйти, но Бэкхен качает головой и оборачивает ноги вокруг талии старшего, зарываясь носом в грудь Чанеля, где золото начинает закипать. И он краснеет, когда король хрипит в уголок его рта, ощущая, как чувства все еще разрывают его изнутри. Его глаза вздрагивают и Чанель отодвигается. Но его глаза смягчаются, когда дыхание младшего перестает сбиваться, угольки больше не на месте, а их штаны становятся более мятыми, пока Бэкхен не начинает храпеть на его груди.       Чанель тоже засыпает с Бэкхеном в руках.

~*~

      Луна смеется, пока прощается с землей, пробираясь вокруг солнца, которое может только здороваться с ней, зевая. Русалки тонут в своих озерах и прудах, засыпая, пока пена накапливается над поверхностью, чтобы не допустить падения пиксианов. Деревья просыпаются, вытягивая свои ветви, бормоча по утрам, некоторые грубы, когда птицы срывают их листья, а некоторые чирикают, когда кристилы срывают желуди, что еще не упали на землю.       Бэкхен чувствует горящий свет яркого заката солнца за закрытыми глазами, трепет крыльев под ним и неизвестную теплоту, исходящую от чего-то сверху. Его глаза вскоре слегка приоткрываются, отчаянно моргая, пытаясь избавиться от пьянящего чувства сна.       И вздох, срывающийся с его губ, обрывается, когда он поднимает руки, чтобы потереть глаза, но вместо этого обнаруживает, что его пальцы переплетаются с другими, более проворными и более грубыми, чем его. Пальцы, кажется, смотрятся в его ладони практически идеально, поэтому остаются переплетенными, прежде чем он поднимет одеяло, обманно обернутое вокруг него. Он потирает голову, но это длится недолго, ровно до того пока он не закричит, глядя на ногу — что намного длиннее, чем его — зажатую между его собственными, оголенными ногами. За этим быстро следуют еще крики, когда Бэкхен чувствует, насколько обнажены они оба, замечая что-то, касающееся нижней части его спины.       Это заканчивается беспокойством, когда Чанель падает с кровати после того, как Бэкхен кричит ему в ухо, младший перетягивает большее количество одеяла на себя, чтобы закрыть каждый дюйм его обнаженной кожи. И король приземляется на свои голые ягодицы, уверенный в том, что получит синяк, образующийся чуть ниже его задницы, там, где он ударился о край кровати, прежде чем вступить в контакт с мраморным полом.       Художник в спешке выглядывает, морщась вместе с Чанелем, но не отпуская свое убежище, нерешительно подходит, чтобы сгладить дикие волосы Чанеля, выщипывая лепестки цветущей вишни и позволяя им опасть на пол. Более высокий вздымается над ним, и Бэкхен чувствует, как что-то снова трепещет в его груди. — Знаешь, я, как король, не сильно привыкший к отказам, но уверяю тебя, я бы неплохо справился, если бы тебе не вздумалось столкнуть меня с постели. — Я не… Это потому, что мы оба голые! — Это то, что происходит, когда два человека участвуют в половом акте. Отсутствие одежды подходит только для любви. Многие думают, что это идеально, когда я внутри тебя, — Чанель объясняет, глаза даже не моргают, но он успокаивает своими пальцами синяк, пока тот не исчезнет, будто ничего и не случилось.       Бэкхен просто смотрит на него, как широко разинувшая рот рыба. — Не говори так-так о нас… Нас… Черт знает что! — Ты можешь сказать это, Бэкхен. Я уверен, что дворец слышал нас.       Несмотря на то, что свет от заклинания, заставил синяк Чанеля уйти, его тазобедренная кость все еще болит от падения, а изгиб его губ, заставляет Бэкхена глядеть на него в беспокойстве. Чанель почти смеется, когда его муж начинает беспокоиться о нем. — Ты… Тебе больно?       Маленькая улыбка, играющая на губах короля, остается незамеченной, спрятанной в ладонях, только неодобрительный взгляд проявляется. Но Бэкхен осторожно протягивает руку, красиво глядя на шелковые простыни их кровати, где он почти тонет в подушках, притягивая того ближе. Чанель делает вид, что ему не сильно то и хочется, но большие пальцы успокаивающе гладят его суставы, и это все, что ему нужно, чтобы забраться в постель.       Бэкхен оказывается на коленях Чанеля, краснея ярко-розовым, как вишневые цветки, расцветающие в волосах его мужа, где его глаза провожают падающие лепестки, что опадают на белые простыни. — Эй, по крайней мере, позволь мне надеть одежду…       Человеческий мальчик затыкается, когда Чанель неожиданно приближается, лицом к лицу, ожидая, когда тот посмотрит, чтобы увидеть искренность в его глазах, прежде чем выдохнет. — Я-я… Имел в виду каждое слово, которое сказал прошлой ночью.       И Бэкхен поднимает глаза. Он поднимает взгляд, чтобы увидеть, как старший смотрит на него, и он видит оттенки розового и фиолетового, размытость цветов, даже полуночный голубой вопреки солнечному свету, обжигающе прорывающийся сквозь его миндалевидные глаза. Они отражают его собственные. За его люминанскими глазами, появившимися из-за заклинания, мягкими карими глазами, которых Чанель еще не видел, Бэкхен смотрит на него так же. — Я никогда не позволю тебе уйти, Бен Бэкхен.

~*~

— Некоторые из нас здесь очень одиноки, написав свое тысяча четвертое письмо мужчине, что никогда не ответит мне. Мне не нужен мой старший брат и его муж, крадущие поцелуи ранним утром. У нас все еще завтрак. — Ты пропустил завтрак, потому что писал другое письмо Лухану. — Никто не должен был знать об этом, Чонин.       Младшие братья ссорятся, а Бэкхен краснеет — в последнее время он слишком часто это делает. И все потому, что король не перестает дарить мягкие поцелуи губам младшего с тех пор, как вскочил в свои королевские одежды, а флоренстинцы осторожно разместили корону поверх его волос, убедившись, что она не свалится из-за цветков вишни, разбросанных вокруг драгоценности.       Дворец громко гудел, когда они спускались вниз по лестнице в зал для пиршеств на завтрак, потому что люминаны проснулись, чтобы украсить мощеные тропинки маленькими лепестками синей вишни. Цветы нежные, как и те, что в волосах короля. Все пиксианы говорят с радостью, даже русалки, которые едва проснулись, а флоренстинцы сажают оранжевые пионы возле дворца.       У людей земли так же тепло на сердце, как и годичной весной, потому, что король влюблен.       Они не упускают из виду цветочные бутоны, расцветающие в искусственной цветочной короне Бэкхена, поощряемые к цветению тем, как его крылья трепещут в довольстве, чем-то похожем на блаженство, и тем, как его глаза, похоже, волнуются каждый раз, когда Чанель улыбается ему. Так же, как и в сказке. И иногда он гудит, иногда улыбка касается его губ с шепотом о том, что я люблю тебя, но младший едва слышит это. Он вообще этого не слышит.       Чанель все еще следит за Бэкхеном, игнорируя Чонина, который называет его больным влюбленным щенком, над чем его младший брат глумится. Сэхун вскоре тоже начинает дразниться, хихикая и нарезая медленные круги вокруг Чанеля, к которому быстро присоединяется Чонин, несмотря на то, что Кенсу выглядит не впечатленным. Они едва вошли в сад.       Королева прогуливается позади них под зонтиком, который держит флоренстинец, оставляя следы лютиков позади них на траве, чтобы почва вобрала в себя новую рассаду. Их приветствуют садовники, которые кланяются семье, широко улыбаясь и всплескивая руками. И ростки распускаются с верха их голов, когда они замечают огромные крылья короля, трепещущие впервые за столетие, полупрозрачные черные с более темными линиями по краям, выглядящими потрясающе рядом с его красными волосами и розовыми вишневыми цветками.       Потому что впервые за многие годы, он не прячет их под рубашкой и одеждами. Вместо этого одежды были отброшены, когда он вышел на улицу, и браслеты, плотно обхватывающие его бицепсы, блестели через свободную белую рубашку. Его золотые метки, окружающие его запястье и шею, дерзкие, и глаза больше не закрыты, лишь мягко прикрыты, когда Бэкхен рассеяно берет его за руку. — Так красиво, — бормочет про себя Чанель, его разум где-то в другом месте, без его нынешнего окружения и человека, который прекратил раскачивать их руки вместе. — Что? — Я имею в виду эту корзинку для пикника! — Король смеется, забирая ее из рук Кенсу, у которого все же есть половина ума, кричащая забрать ее обратно, но он отпускает, когда высокий мужчина бросает ему сжатую улыбку, — о чем же я еще мог говорить. Только посмотри, она изготовлена вручную и раскрашена богатым коричневым… — Я думаю, что потерял аппетит, — говорит Сэхун, выхватывая корзинку из рук Чанеля и тряся бутербродами внутри. Чонин поддакивает. — Определенно.       С клише, расстелив одеяло на подкошенной траве, где маленькие маргаритки всплывают вокруг осевших, они садятся под солнцем возле дерева, бормочущего истории о своем прошлом, как маленького корешка, пока апельсины не выросли и все не начали льнуть к нему с тех пор. Бэкхен наклоняется к нему, и Чанель скользит ближе. Наспех оглядываясь, король берет сэндвич, который Чонин вытащил из корзинки и передает его младшему, на мгновение, глядя на своего брата, прежде чем снова сосредоточиться на Бэкхене. Младший принц смотрит на Чанеля, его рот открывается, прежде чем Кенсу откроет печенье и запихнет его ему в рот.       Бэкхен счастливо ест, щеки наполнены хлебом, а затем он предлагает Чанелю откусить свой сэндвич. — Хочешь?       Король качает головой. Вместо этого он сидит там, обнимая колени, подтягивая их к груди, а его корона слегка наклоняется и вообще не уместна с его улыбкой — такой широкой, как никогда раньше. — Там есть клубничный пудинг!       Чанель накреняется, когда Бэкхен почти визжит, удерживаясь за свои ослабевшие колени, и его голова резко поднимается, чтобы встретить обнадеживающий взгляд Кенсу. И затем он смотрит на Бэкхена, который любопытно вскрывает десерт, старший пробует, пока тот ждет. Король настолько сосредоточен на человеке, что не понимает, что его ничтожное я захватывает внимание матери и братьев. Три пары глаз смотрят отвлеченно, потому что самый старший сын, мужчина, который всегда усерден, своим глубоким тембром голоса лающий команды стражам, что отражался от стен дворца и был слышен в домах Игнисиландии, волнуется.       Сэхун фыркает, когда Чанель издает звук, который где-то между, недовольным хрипом и визгом.       Все три — четыре, потому что Чанель не отводит взгляд от Бэкхена, с того момента, как они вошли в сад — пары глаз смотрят в ошеломлении, но увлеченно, когда Бэкхен облизывает пудинг, только потому, что за этим следует милая морщинка на его носу. Поскольку он поднял взгляд, они все отвернулись. — Кенсу… Это ты сделал? — Осторожно спрашивает Бэкхен, оставляя ложку поверх пудинга. Маленькая улыбка скрывает его гримасу. Молодой лунный король вопросительно смотрит на шеф-повара, облизывая губы, когда спрашивает. — Разве это не кажется… Немного неготовым?       Бэкхен пропускает взгляд преувеличенной боли на лице Чанеля, что заставляет Чонина смеяться в руку. — Я, эм, мой король, возможно, я ошибся со временем, когда ставил его в духовку…       Кенсу затыкается, когда Сэхун начинает говорить с клубникой во рту. — Чепуха. Наш дорогой брат сделал это.       Щеки короля становятся того же оттенка, что и клубника. — Чанель… Сделал это? — спрашивает Бэкхен, морща брови, когда его взгляд мечется между надменным взглядом Сэхуна и Кенсу. Шеф скручивает салфетку возле торса, почти кланяясь покрасневшему королю. И, наконец, он смотрит на Чанеля. Голова мужчины склонилась вниз, румянец жалит его щеки, и глаза сосредоточены ни на чем, в частности, но также на всем, кроме Бэкхена. — Он сегодня встал раньше обычного. Я испытал неприятное зрелище, когда он пытался сделать клубничный пудинг на главной кухне ни в чем, кроме трусов. Тебе, конечно, это может нравиться, но мне нет, — самый младший принц хихикает, игнорируя предупреждение матери, думающей, что пара взволнована, как бы продержаться до конца дня, но он продолжает. — Он не знал, где находится сахар, поэтому взял то, что используют пиксианы, зерна из кустов сильватов. Я не думаю, что русалки были довольны тем, что их кусты остались без сахара, пока не обнаружили, что это из-за короля. — Ты слишком много говоришь, — прерывает Чонин, бросая теплую булочку в сторону Сэхуна, которая ударяет того по носу. — Короче говоря, брат испек клубничный пудинг для тебя в одних трусах ранним утром. Какой мужчина у тебя, Бэкхен… — Чонин. — Да? — Заткнись.       Два брата снова начинают спорить, Чонин настаивает на том, что Кенсу был рядом с ним, а Сэхун ноет матери. В середине всего этого, Бэкхен легко смеется, и Чанель, наконец, смотрит на него, когда тот рассеянно кивает. Когда хихиканье щекочет уста старшего, Бэкхен, наконец, поворачивается, чтобы посмотреть на него, уголки его губ ползут вверх, и глаза-полумесяцы тоже, двое под деревом, которое смотрит на них с любовью. — Спасибо.       "Красивый", - думает Чанель, даже когда движется, чтобы стереть пудинг с уголка губ своего мужа, мягко улыбающегося вопреки грубому кончику его большого пальца.       И луна просыпается еще двадцать три раза, с двадцатью двумя закатами между ними.       Король продолжает влюбляться, как и луна в солнце, так же, как и все еще опадающие цветущие вишневые лепестки в его волосах.       Он натыкается на них — по привычке — сидя на краю фонтана, где оживляет маленькие цветы, некоторые кричат своими тонкими голосками, плывя по воде. Бэкхен перестает сажать цветы по краям изгороди, составляющей центр лабиринта, только для того, чтобы увлеченно наблюдать, как его муж разбрасывает старые заклинания, то тут, то там. Иногда он делает это со словами, иногда просто движением рук, пока его золотые метки светятся. Почва все еще липнет к рукам Бэкхена, а семена в ладошках забываются, когда Чанель смеется над маленьким цветком, что спотыкается и бежит по его бедрам. — Он так долго смотрел на вас, когда вы пришли сюда, ваше высочество.       Нежный, узнаваемый голос, Чанель оглядывается в сторону цветущих цветов, суетливо поднимаясь со своего места, чтобы поклониться Исину, который шагает к нему с другой стороны фонтана. Руки садовника заполнены новыми цветками, что не перестают говорить. Он отвечает поклоном, прежде чем кладет руку на плечо молодого короля, как делал, когда более высокий был лишь наследником, следующим по стопам короля к управлению Игнисиландией. — Исин! — Чанель, — он приветствует, его ямочка отражает собственную ямочку Чанеля, когда он кладет цветы на краю фонтана, где те дразнят кувшинки. — Я уехал на девяноста два дня и вернулся, чтобы услышать, что наш король женился. Могу ли я сказать, что немного обескуражен тем, что не смог услышать об этом в тот день, но прошу прощения за то, что не присутствовал. Ифань только вернулся из Лавендистии и смог задержаться. Но этого недостаточно. Кажется, ты выбрал прекрасную душу для своей очень обеспокоенной души.       Исин, наконец, оглядывается на Бэкхена, и Чанель тоже, чтобы обнаружить молодого человека, смотрящего на них с любопытством, прежде чем тот попытается скрыть этот факт и уйдет прямо в изгородь. Человеческий мальчик шипит, кланяясь в извинении и поправляя свою садовую шляпу, которая почти закрывает его глаза, заставляя выглядеть как провинившийся щенок, а не лунный король. Чанель почти смеется над этим, слегка кланяясь, когда его муж убегает на другую сторону фонтана. — Кажется, ты смотришь на него так же, как и он.       Король оглядывается на Исина, улыбка все еще играет на его губах, но он смущен. — И как это? — Вот так, Чанель. Будто он влюблен во все, что ты делаешь, и во все, чем ты являешься.       Старший мужчина ожидает, когда более высокий запутается в словах, улыбаясь, когда Чанель открывает и закрывает рот, будто просит садовника разъяснить дальше или опровергнуть, но не может сказать ничего, поскольку Исин вручает ему цветок. Выращиваемые только под деревьями цветущей вишни и избалованные солнечным светом и лимонным соком, синие хрустальные цветы растут только в начале лета. Они редко доживают до следующей весны, но садовник разводит их дома, вместе с цветами, которые скрестил. Чанель не принимает его в страхе. — Отдай это нашему лунному королю, — приглашает Исин. И Чанель берет его, благодарно улыбаясь и нежно гладя пальцами, — может быть, это подарок от тебя.       Садовник скоро уходит со своими цветами на буксире, и король прощается, прежде чем пойти к Бэкхену. Младший неожиданно смотрит в небо, заглядывая за облака, будто не пытался подслушать их разговор. Он не много услышал, потому что цветы, растущие из живых изгородей, продолжали дразнить его. — Вот, — говорит Чанель спустя некоторое время, крутя стебелек цветка между пальцами. Синие кристаллы сияют под каждым углом падения солнечного света, точно так же, как и свет в глазах Бэкхена, когда он задыхается при виде сияющих синих лепестков, — для тебя.       Тонкие пальцы проходятся над хрустальными линиями, вокруг мягких лепестков, и Бэкхен поднимает взгляд на Чанеля, с луной в его глазах. Имеющих форму полумесяца, как и шесть других лун, что танцуют вокруг Игнисиландии и шестьдесят одного острова. Но гораздо красивее, танцуя с весельем и с чем-то похожим на чистое восхищение — Чанель еще не знает, что это любовь. — Ты любишь цветы? — Король спрашивает, наклоняясь и вырывая Бэкхена из его тумана в голове, улыбка дрожит от волнения, прежде чем он снова вернет ее.       Голос Бэкхена тихий, но он неизменно кивает ему. — Очень сильно. — Ты любишь меня? — Конечно, я…       Синий хрустальный цветок выпадает из руки Бэкхена, когда его голова поднимается, чтобы в замешательстве посмотреть на Чанеля. Но он неправильно понимает пространство между ними, и поэтому хмурится, вопреки нежности со стороны старшего. Миндалевидные глаза смотрят на него, глядя в расширенные опущенные глаза, с радостью. С чем-то другим.       Цветы знают, что это любовь.       И Бэкхен тоже видит это, так как Чанель наклоняется, чтобы так мягко поцеловать своего мужа.

~*~

      Черные крылья расстилаются на шелковой кровати, полупрозрачные на белом фоне, а красный развевается на подушках, Чанель движется вместе с поцелуями, оставленными в уголке рта Бэкхена. Он тяжело вздыхает, когда младший опускается, принимая глубже, пока тот не войдет полностью.       Младший делает короля безумным, покачивая бедрами каждый раз, когда Чанель толкается в него, обхват последнего холодит вопреки воздуху с высохшей росой из роз, пока Бэкхен не опустится. Шлепки синхронизируются. И Бэкхен хватается за деревянные столбы у изголовья, побуждая старшего двигаться сильнее, глубже, пока тот не зарывается лицом в плечо мужа, когда это становится слишком. — Ты позоришь звезды.       Пальцы Бэкхена немеют там, где он держится, сжимаясь теснее вокруг Чанеля, когда он оборачивается. Лицо старшего покраснело и голова отклонилась, чтобы он смог взять один из сосков Бэкхена в свой горячий рот. Человеческий мальчик мягко хнычет, открывая рот и задыхаясь, когда его липкая кожа движется вместе с Чанелем, от его бедер до рук, которые спадают, чтобы крепко ухватиться за плечи короля.       Переплетя пальцы одной руки с Бэкхеновыми, Чанель мнет задницу младшего другой, растягивая кожу, пока она не натягивается вокруг его члена и закрывается, когда его пальцы почти касаются растянутых краев. Он раздвигает их и вбивается в него дальше.       Бедра Чанеля преследуют бедра Бэкхена, заставляя последнего удивляться тому, что его отбрасывает назад, когда старший толкается. С головой в облаках, крики Бэкхена заглушаются о шею Чанеля. Крики грубые и они раскалываются, когда старший приподнимается с кровати, а Бэкхен едва не вешается на него, и вскоре верх его бедер ударяется об изгиб задницы младшего. Он медленно движется в Бэкхене, с благоговейным видом, так как человек выглядит так красиво над ним, своим ртом мягко касаясь его губ, его голова забита мыслями о нем. Только о нем.       Тогда Чанель поднимает взгляд на него, полностью очарованного его цветками вишни, расцветающими в волосах, и, не моргая, смотрит на него, что заставляет глаза Бэкхена наполниться слезами. Губы тихо молятся его именем, и Бэкхен взвывает в рот Чанеля, когда старший ворочает их, пока не смотрит на него широкими, мокрыми глазами. Король захватывает бедра своего мужа своими и подтягивается, чтобы поместить его лицо в свои руки, притягивая ближе, чем раньше. Потому что разум Чанеля наполнен им тоже. — Я люблю тебя, — говорит он, голос хрипловатый, а миндалевидные глаза широко раскрыты, — я люблю тебя, Бэкхен.       Бэкхен плавится под его взглядом, под его словами, медленно обжигаясь так, как медленно движутся его бедра, потому что он так близко. Так близко. Он не сфокусирован, чувствуя, как оранжевый и голубой горит пламенем внутри, и звезды танцуют точно так же, как золотые линии на лице Чанеля. Они загораются под кончиками пальцев Бэкхена. И они оба сбрасываются с края, наполненные горячими искрами белого и застенчивого голубого, когда Чанель целует Бэкхена, который падает с него.       Чанель смеется в обнаженную кожу плеча Бэкхена, когда оборачивает руки вокруг меньших, говоря, чтобы тот лег на спину. Но он мягок, когда смеется, и смех немного надламывается, когда Бэкхен держится за его руки. Он трет большим пальцем рот младшего, когда замечает, что тот пытается сражаться с дремотой. Глаза Бэкхена тяжелые, но яркие, когда он тихо наблюдает за Чанелем, бегло глядя повсюду, от морщин в уголках его миндалевидных глаз до морщинки на носу, до впадинки ямочки, прежде чем моргнет на вишневых цветках, которые так красивы. Точно так же, как и мужчина над ним.       Он никогда не видел кого-то настолько красивого.       Кого-то настолько красивого, кто влюблен в него.       Хотя его глаза трепещут, его руки присоединяются к рукам Чанеля в скольжении по изгибам своего тела, когда старший прижимается кончиком носа к его груди. Приглушенный шепот пробегает, и Чанель чувствует, как сердце Бэкхена замедляется, но он приподнимается, когда последний сонно поворачивается, чтобы мягко поцеловать его бицепс. Он медлит, но Бэкхен держится за него, пока луна поет колыбельную на улице, для земли, для звезд и для солнца, которое может лишь слышать ее. — Чанель, — шепчет Бэкхен, засыпая, — я тоже люблю тебя.       Я люблю тебя.       Я люблю тебя.       Я люблю тебя.       Лунный король отдается снам, о которых читал в сказках, не подозревая о заклинании, которое держалось на нем почти триста ночей, покидая сейчас его тело, так как из его крыльев выпало несколько искр.       Только Чанель замечает, когда искра приземляется ему на лицо, вытягивая его из блаженного состояния и поражая еще больше, когда крылья Бэкхена под спящим мальчиком начинают светиться. Серые крылья светятся, но тускнеют, с каждой проходящей секундой. Они горят под глазами Чанеля, когда король сидит там в недоумении. Тем не менее, он движется, чтобы коснуться их, смочь подержать между кончиками пальцев, но они разлетаются под его прикосновением и пеплом исчезают на простынях. — Бэкхен…       Веснушки начинают исчезать, точечки испаряются одна за другой, пока у Бэкхена больше не остается созвездий родинок на лице. "Он все еще прекрасен", - думает Чанель, но его мысли бегают вокруг, когда шарики света стирают метки на лице Бэкхена. Младший спит, не зависимо от всего этого. Он спит, когда кончики его ушей отпадают, так же как и кнопочный нос, который все еще круглый и немного вздернутый, но не такой, как у люминанов. Он спит, не смотря ни на что, даже когда Чанель подтягивается на руках, чтобы получше взглянуть на мальчика под ним, знакомого, но король, похоже, не может его распознать. — Бэкхен…       И Чанель вспоминает. Конечно, он вспоминает. Такие люди бродили по его земле раньше, последних видели столетие назад, прежде чем они были изгнаны из Игнисиландии по приказу короля. Это было до того, как книги были захоронены, разорваны и сожжены в огне, разгорающимся за дворцом. Лишь немногие были спасены, хранящиеся в домах некоторых люминанов, но для короля это было тайной, что именно с их помощью некоторые люди смогли войти в людской мир. Эти люди пришли на его землю, через свои сказки, влюбившись в люминанов и флоренстинцев.       Конечно, он помнит.       Один влюбился в него.       Или он так думал.       Бэкхен ворочается во сне, и Чанель вздрагивает, не задумываясь. Его угольки начинают светиться, когда он наблюдает за тем, как губы Бэкхена сжимаются, когда он не ощущает тепла мужа рядом с ним, но он тащит свою руку под подушку и улыбается во сне. Король вскочил с постели, как только вздрогнул. Он полностью напуган сценой перед ним, думая как мог не замечать заклинание все это время, пока то не начало стираться. Он отступает, будто горя, и мысли теперь беспорядочно бегут, а затем в ушах жужжит, когда он наблюдает за тем, как человеческий мальчик спит в его постели.       Бэкхен человек. И ты влюблен в него.       Никто не слышит, как король спотыкается о свою прикроватную тумбочку, когда торопливо натягивает свои одежды, а его глаза сужаются на спящем человеке. Цветки вишни опадают кучками, не срываясь, крича, когда чувствуют тираду эмоций короля, которые заставляют его держаться за живот. Цветы продолжают расцветать, но они опадают, не будучи даже сорванными. Поэтому он делает единственное, о чем может подумать, когда его сердце тонет, сердясь на своего мужа, сердясь на себя, и это — бежать из комнаты без единого слова.       Луна перестает петь, и Чанель теряется.

~*~

      На следующее утро солнце не улыбается. — Ты видел своего брата?       Бэкхен останавливает Чонина на середине, когда тот жует хлеб, который он, вероятно, стащил из кухонной кладовой, но его отвлекает дрожь в голове. Младший пожимает плечами на его поведение и разворачивается, чтобы направится в главный зал, когда Чонин отбегает назад, едва успевая завернуть за угол в другой зал. Младший принц с недоумением смотрит на него, его глаза следуют по каждым чертам лица Бэкхена, и карие глаза вопросительно смотрят на него в ответ.       Взгляд Чонина падает на его нос, тот, что немного круглый и немного вздернутый, но не кнопочной формы, каким был вчера утром, и нет веснушек, рассыпанных вдоль его носа и щек. Единственное, что, кажется, можно распознать — упавшие духом глаза, которые смущенно смотрят на него. От особенностей, которые более дерзкие, чем у Кенсу, когда он теряет свою люминанскую кровь, ступая на Землю, Чонин задыхается.       В точности как человек. — Бэкхен…       Лунный король хмурится на свое имя. — Ты в порядке, Чонин? — Я, эм… Я просто… Я-я думаю, он в своем кабинете. Эм, бал заклинаний должен начаться через несколько лун. Вероятно, он тестирует новоприбывшие заклинания и, вероятно, будет очень занят некоторыми из них, поэтому я бы не стал его прерывать, если бы был тобой…       Но Бэкхен торопится с благодарной и яркой улыбкой, его одежды развеваются позади него, и разум Чонина хватается за это только, когда тот уже заворачивает за четвертый угол дворцовых коридоров. Он уже в королевском кабинете, прежде чем горничные успевают остановить его. И поэтому он не замечает удивленных взглядов люминанов, таких же, каким одарил его Чонин, и он не замечает, как флоренстинцы задыхаются при его появлении.       Человеческий мальчик открывает двойные двери тогда же, когда Чанель ударяет ладонями по столу, на его лице проявляется мучение, разрушающееся, когда он замечает, что его муж стоит у подножия стола. Улыбка Бэкхена становится беспокойной, так как выражение старшего не читаемо, его яркие глаза тускнеют, когда он осматривает младшего. Сердце Бэкхена бьется один, два раза, глухо стуча, когда Чанель вспыхивает улыбкой. Она вынужденная, он знает. Она должна быть милой, добавляет он, наблюдая за королем, когда тот подходит ближе, готовый взять его руки в свои мозолистые руки. Но это не потому, что он не держит их нежно, как делал раньше. — Ты хорошо спал, Бэкхен?       Младший бледнеет и смотрит на свои руки, прежде чем поднять взгляд и посмотреть в миндалевидные глаза. — Я… Тебя не было, когда я проснулся.       Чанель пожимает плечами, не встречаясь с его глазами. — У меня были планы подготовиться к балу заклинаний. — Я ударился о выдвижной ящик прикроватной тумбочки.       Бэкхен не знает, зачем говорит это — было не так больно, когда он врезался — но он делает паузу и замечает, как улыбка Чанеля соскальзывает с его лица. Его собственная тоже соскальзывает, когда старший водит своими пальцами по его коленям слишком сильно. Коротко осматривая, есть ли у того ушибы подпортившие кожу. — Это не так уж и важно, потому что мой муж не выглядит счастливым.       Чанель внезапно отпускает руки Бэкхена, и его губы сжаты, когда он улыбается. — Кто сказал, что я не счастлив? — Почему ты врешь? — Это так? — Что? Что это было?       Чанель вздыхает и отходит назад, проводя пальцами по своим и так взъерошенным волосам. Бэкхен не фокусируется на его дрожащих руках и не показывает своего беспокойства, но он замечает, что вишневые цветки исчезли. Вместо этого, его волосы более темного оттенка красного, чем прошлой ночью, и Бэкхен не знает, куда могли уйти цветы. — Ничего. Я не говорил ничего. Я просто сосредоточился на своих обязанностях. — Ты, возможно, сердишься на меня? — Бэкхен спрашивает, когда Чанель оборачивается к нему спиной, напрягаясь после вопроса младшего. — Что дало тебе такую идею? — Отвечает король, его голос уставший и грубый. — Если только ты не сделал что-то, что могло бы расстроить меня. Что-нибудь… Ты сделал что-то, что может расстроить меня, Бэкхен?       Он сталкивается с разрушенными образами прекрасного лица Бэкхена, глаз, что смотрели на него полумесяцами, или трепетали, когда его щеки горели слишком сильно, и он мог почувствовать прямоугольную улыбку возле своего рта, когда Бэкхен смеялся в поцелуй. Но все это ложь, потому что он остается с карими глазами, он уверен, смотрящими на него в такой же неуверенности, потерянные как и он сам. И он не имеет никакого права выглядеть так потеряно, не тогда, когда Чанель в конце какой-то любовной игры сраженный, ведь только люди знают, как играть.       Чанель резко уходит, когда Бэкхен тянется к нему.       Он ненавидит, как его сердце все еще неистово бьется внутри. — Когда ты собирался сказать мне о том, что ты человек?!       Заклинания замирают внутри стеклянных ящичков, сотрясаясь в клетке от глубокого, сердитого голоса короля. Они смотрят, как Бэкхен отшатывается потому, что Чанель выглядит таким расстроенным, таким разъяренным и полностью потерянным, его глаза горят, как и огонь в его волосах. Он выглядит потерянным. Но точно так же, как и Бэкхен, когда король подходит к нему и хватает за руку, затаив задушенный визг, когда проворные пальцы докапываются до кожи, скрытой одеждами. — Чанель… — Человек, — он шепчет, тяжело и слабо дыша, и глаза красные, как он думает, потому, что это не может быть правдой. — Я женился на человеке. — Ты не должен был этого знать, — говорит Бэкхен, пытаясь говорить даже не смотря на ком в горле, снова обращаясь к мужу, только за тем, чтобы его оттолкнули, — пожалуйста, позволь мне объяснить… — Ч-что там объяснять? Ты один из них.       Шепот человека едва слышен, он ни о чем не думает, несмотря на все золотые оттенки, розового и фиолетового исходящего от Чанеля, размывающегося в ожоге. Он отказывается заглядывать в суровый взгляд короля, потому что чувствует, как горит его кожа, так же как делают это угольки. Но он говорит, несмотря на гнев Чанеля. — Тот, в кого ты влюбился. — Я могу также легко влюбиться снова, — старший говорит глупости, но все, что он видит это Бэкхен, отворачивающий от него — пожалуйста, не делай этого. — Что люди знают о любви? Особенно тот, кто утверждает, что любит меня, тот, кто обманывал меня более двухсот восьмидесяти одной ночи. Ты, должно быть, очень взволнован, да, Бэкхен. У тебя есть король, который у твоих ног! — Это не так! — Тогда, как? — Чанель закипает, голос ломается, но он остается сильным, в отличие от голоса Бэкхена. — Знаешь ли ты, насколько жалко выглядишь сейчас?       Здесь душно и это душит его, но Бэкхен предпочитает оставаться спокойным, даже через тяжелое горящее сердце и слезы, становящиеся слишком властными. Потому что теперь его муж смотрит на него так, будто не может выдержать его присутствия, будто не он смотрел на него со всей любовью лун, когда впервые поцеловал. Как и впервые, когда они встретились. Как сказка, которая никогда не существовала для короля. — Ты… Тогда ты не любишь меня, — почти кричит Бэкхен, когда Чанель отворачивается, — больше? — Не думаю, что могу.       Человеческий мальчик отшатывается, его бедро ударяется о край стола, что заставляет его всхлипнуть громче. Его руки быстро поднимаются, чтобы прикрыть рот. Но его крики хриплые и ясные, а его пальцы немеют там, где они прижаты к его глазам, в попытке скрыть ужасное жалящее чувство подступающих слез, чтобы Чанель не видел их. Тем не менее, даже с нижней частью его ладоней, закрывающей карие глаза, король все еще может видеть дрожь его губ, захваченных зубами, когда он пытается остановить крик. Чанель все еще зовет его, но Бэкхен качает головой и вырывает запястье из захвата мужа, отшатываясь от него.       Король игнорирует ужасное тянущее чувство в груди при сломанном взгляде, и он игнорирует заклинания, побуждающие его вернуть все обратно. Более высокий мужчина просто моргает своими покрасневшими глазами и смотрит вниз на пол. — Я должен сказать тебе, что я люблю тебя. — Не говори вещей, которых ты не понимаешь. — Я никогда не говорил этих слов другой душе. Даже моим родителям, моему лучшему другу, который предупредил меня не влюбляться в тебя. Я сказал ему, что не буду, но я это сделал. Вот насколько я люблю тебя…       Признание Бэкхена смягчает огонь в его сердце, ослепляя боль в груди, когда его муж пытается мягко говорить сквозь рыдания. Это показывает человека, греющегося возле голубого и белого, как в небе, цветные оттенки, которые Чанель видел с тех пор, как он упал, но сейчас они ярче, чем когда-либо, и король не понимает. — Ты не… — Я люблю тебя! Я люблю тебя! Люблю! — кричит Бэкхен, но его глаза суровы, когда он сужает их на своем муже. — Что еще ты хочешь, Пак Чанель?       Он не отвечает, когда снова хватает младшего за запястье, тянет к двойным дверям и открывает их. Бэкхен дергается, когда спотыкается о свои собственные одежды, и Чанель пытается заглушить свои крики своим собственным затрудненным дыханием. Он не слушает флоренстинцев или люминанов, которые просят своего короля успокоиться, все расстроены при виде своего плачущего лунного короля. Они понятия не имеют, почему это происходит. Или, может быть, лишь делают вид, и, возможно, они все время знали, как и луна.       Чанель тянет его в королевский зал, где дверь осталось открытой, после того, как флоренстинцы убежали оттуда. Он входит вместе с Бэкхеном и пугает свою мать, что была в процессе, отчитывая своих младших сыновей. И человеческие всхлипы тихие, но оглушительно громкие в тихой комнате; мальчик выглядит беспомощным, когда задыхается, но даже так он не отбивается от хватки старшего. Он не хочет этого делать. Он только умоляет выслушать его.       Молитва прекращается, как только бывшая королева встает со своего трона, торопясь к ним, когда всхлипы младшего становятся тревожными, выглядя так, как они никогда не думала увидеть. — Что происходит?!       Плечи его матери приглушают звук в ушах, когда она предупреждает его, чтобы тот позволил Бэкхену идти, освобождая от своей неумолимой хватки, но младший все еще падает в ее руки в беспорядке. Только тогда она замечает, что у него нет крыльев, которые с трепетом приветствовали ее каждый раз.       Чанель смотрит на эту сцену с недоверием, его осанка осыпается лишь на секунду, прежде чем он откидывает голову и смеется. Он безрадостно смеется, прикрывая ладонью рот, игнорируя скептические взгляды, что посылают его братья, будто это помешает ему сломаться. Даже когда он смотрит на Бэкхена, который прячет свое лицо в плече бывшей королевы, подальше от взгляда короля, Чанель щелкает языком. — Что с тобой? — Его мать произносит выговор своим спокойным выражением, которое рушится, когда она пробегает пальцами по волосам Бэкхена, чувствуя, как тот дрожит в ее руках, говоря громко и ясно, чтобы Чанель услышал. — Я. Я. Что могло заставить вас двоих сражаться до такой степени? Разве ты не видишь, в каком состоянии Бэкхен, сын мой? У люминанов слабые сердца. Ты не можешь так расстраивать своего мужа. — Люминанов? — Это слово так и насмехается, произнесенное сквозь стиснутые зубы, что заставляет молодого короля вздрогнуть, но это притягивает взгляды полные замешательства от своих братьев, когда Чанель, наконец, прекращает выхаживать вокруг. — Разве люминаны так же жалки, как он сейчас? — Чанель! — Конечно, нет, — кричит он, — только человек знает, как быть настолько жалким. — О чем ты болтаешь? — Он человек! — Наконец огрызается Чанель. Он пугает флоренстинцев своими угольками, спадающими на пол и выстреливающими в шары заклинаний, пылающие огнем, горящим на его собственной коже. И он игнорирует, как его сердце так ужасно болит, когда Бэкхен вздрагивает, но слова вылетают из его рта. — Он-он человек. И все это время, я говорил тебе — я говорил каждому из вас. Его манеры, когда он говорит, одинаковы, когда он восхищается всему и чему угодно… — Это все? — Вырывается из Сэхуна, и он знает, что не должен быть таким небрежным в словах, но не тогда, когда его брат держится за тысячу невысказанных слов, конечно, не тогда, когда еще есть истории об его брате, в которые он не верит. — Это все? Он врал мне; он врал нам. Он жил среди королевской семьи, обманывая луну, притворяясь люминаном. Он сказал нам, что потерял способность создавать заклинания, когда на самом деле не мог сделать бы их, даже если бы попытался! Тем не менее, он здесь как лунный король. Человек. Должно быть, этого недостаточно, Сэхун? — И что, если он человек, брат? Ты не ненавидишь их. Я знаю, что ты не ненавидишь. Когда ты избавишься от этого притворства? Ты можешь отослать Бэкхена на Землю. Отправь его домой, если ты чувствуешь себя обманутым. Но если нет, потому, что зная тебя, у тебя не будет сердца, если ты отправишь его домой. Потому что ты давно принял людей, Чанель. Не делай вещи сложнее, чем они должны быть, — предупреждает младший принц. Он отмахивается он ужасного взгляда Чонина, потому что это то, что нужно было сказать. Их брат не был настолько глуп, чтобы сражаться с судьбами, не с той любовью, которую знал, когда луна принесла разбитого короля. — Пока я правлю, это мои законы. И мои законы никоим образом не принимают людей, — сплевывает Чанель. — Если вы не поймете меня, тогда старейшины узнают об этом. — Ты иррационален!       Голос Сэхуна грубого тона, каким он никогда не пользовался со своим старшим братом, но дворец уже в бешенстве. Флоренстинцы плачут, сажая новые розы поверх люстр, как делал их лунный король, потирая их только за тем, чтобы они опали лепестками. Внешне люминаны еще не знают, но они чувствуют, как солнце мерцает; дворец не допустил бы такого. И Бэкхен стоит за королевой, где она заставила его остаться, отказываясь взглянуть на Чанеля или кого-то еще. — Какую чертову часть из того, что он человек, ты не понимаешь?! — Король кричит, его голос грубый и низкий, как и угольки, спадающие как острые кристаллы, в отличие от искр, падающих на его трон. — Какую часть судьбы — он твой муж — ты не понимаешь, брат?       Чонин вздрагивает, когда его старший брат бросает свою корону в стену, и его губы расходятся, желая сказать, но зная, что Чанель не будет никого слушать. В этот момент он не будет слушать даже луну. И он не послушает их мать, которая стоит на месте, молчаливо и стойко. Никто кроме нее не знает об ожоге, разрастающемся в ее горле, потому что все это было написано судьбами. Не сказано Чанелю. Она знала о разбитом сердце, что получит ее сын.       Она знала и о первом, что был до Бэкхена. — Я поклялся себе, что никогда больше не влюблюсь еще в одного, не… Не после него. Никогда больше в этих отвратительных существ, что уходят, когда это наиболее удобно для них. Они оставляют вещи незавершенными, потому что это все, на что они способны, — слова Чанеля уже не тяжелы, но они резко заставляют его запинаться. — Я должен был знать. Я должен был знать все время, когда он был защищен ими. Он был одним из них все это время.       И мир, кажется, расходится под ногами Чанеля, также как и под Бэкхеновыми, после нескольких простых слов, что заставляют их больные сердца сбиться. — Мы знали.       Жжение невыносимо. — Ты знал? — Были признаки, Чанель! — Сэхун повышает свой голос, разочаровавшись в том, что его брат такой забывчивый — такой, что забыл о том, кого любит. — Его крылья не дергались, только тогда, когда он заставлял их. Ты сам это сказал. Это была не привычка землянина, которую он подхватил, но это привычка, к которой он привык, пока рос как человек. Потому что это он, брат! Бэкхен — человек! Но это ничего не меняет… — Ты знал, — медленно повторяет Чанель, так же, как его глаза темнеют под люминесцентными лампами в зале. Медленно, будто он предупреждает, чтобы брат забрал свои слова. — Ты знал и не сказал мне. — Это не наша обязанность говорить.       Все в размытом беспорядке в глазах Чанеля, ослепленных эгоизмом и слезами, с резким вдохом, который сопровождается болью, начиная душить его. Это слишком, когда он слышим мягкие крики, что Бэкхен пытается заглушить рукавами своих одежд. Он отказывается признавать своего мужа. И его следующий набор слов произносится без единого вишневого цветения в поле зрения. — Бен Бэкхен останется в мертвом лабиринте… — Ты ненормальный… — Он останется в мертвом лабиринте, и никто из вас не будет пытаться связаться с ним до его освобождения. Это приказ короля.       Охранники движутся, несмотря на свою бывшую королеву, стоящую перед Бэкхеном, возле Сэхуна, который пытается заверить его, что с ним все будет в порядке, все под командованием короля. Они могут лишь смотреть на своего лунного короля с непролитыми слезами, когда он умоляет их позволить ему поговорить с Чанелем еще раз. Но Бэкхен не вырывается. У него нет даже желания, когда бывшая королева отказывается отпускать его руки. Тем не менее, оно появляется, когда он видит, как Кенсу плачет в руках Чонина, сердце маленького люминана болит за своего друга, когда тот кричит своему возлюбленному не быть таким жестоким, что заставляет Бэкхена всхлипнуть. — Бэкхен… — Он не любит меня, ваше высочество, — кричит он, качая головой, призывая бывшую королеву отпустить, — я ничего не могу сделать.       Охранники скоро уходят и Бэкхен тоже, но Чанель все еще не может взглянуть на дверь. Он стоит возле своего трона, где на сиденье сидят лепестки цветущей вишни, спиной к своей матери, к своим братьям и к флоренстинцам, он прикладывает рукава своих королевских одежд ко рту, пытаясь остановить безжалостную боль в горле. Никто не видит, как дрожат его губы или крика, покидающего его рот.       Зал молчит, прежде чем младший принц заговорит. — Ты влюбился в человека, Чанель. Но прежде всего, ты влюбился в Бэкхена, — голос Сэхуна тихий, разочарованный, когда он бросает еще один взгляд на своего брата, выходя из королевского зала. — Если ты видишь это, как что-то ужасное, ты вообще когда-нибудь любил его?       Чанель остается онемевшим. — Расстраивает то, что… Его любовь кажется безоговорочной. И я ненавижу признавать то, что не могу сказать того же о твоей. Он не тот человек, Чанель. Он Бэкхен, так пускай твое сердце уйдет один раз.

~*~

      Мертвый лабиринт — место, расположенное за дворцом, где заключенных оставляют умирать среди цветов, что стали сорняками или отравлены. Оно мрачное и серое, и избегает каких-либо цветов, поскольку солнце отказывается проливать свет на щебень и сломанные статуи. Тропы тоже глубокие, поэтому солнце не может найти путь через них.       Каменные стены отражают сад-лабиринт ближе к дворцу, но он более сложный, чем тот, к которому привык Бэкхен, дворцовому, где ему больше не разрешено сажать цветы или разговаривать с маленькими кувшинками в фонтане. Отсюда нет выхода.       Человеческий мальчик прижимается к одной из стен, дрожа в одной лишь свободной рубашке и узких брюках, играя пальцами в ожидании чего-то — кого-то. И вскоре взойдет луна — вот как долго он здесь — когда он слышит шаги, спешащие к нему. Затем появляются черные восходящие звездочки, выглядывающие из-за потрескавшейся статуи. — Сэхун!       Младший принц мчится к лунному королю и быстро помогает ему подняться, крепко прижимая к себе, когда выталкивает их обоих из лабиринта на равнину, что находится за дворцовым садом. И Бэкхен хочет спросить, как он смог прийти сюда, ведь здесь нет никакой возможности выйти, потому, что он пытался и проваливался бессчетной количество раз, но Сэхун просто пристально смотрит на него. Он остается тихим, когда они идут к мрачному дереву. Пальцы Бэкхена все еще хватаются за красные одежды Сэхуна, за которые он взялся, как только увидел младшего принца. — Ты-ты не должен быть здесь. Твой брат сказал тебе не говорить со мной… — Даже после отправки в мертвый лабиринт, ты защищаешь его эгоистичные поступки. Удивительно.       Бэкхен забывает свои слова и безучастно смотрит на Сэхуна, который выглядит ничуть не удивленным выходками своего брата или словами человека. Вскоре он вздыхает и шагает вперед, чтобы погладить Бэкхена по голове, взъерошивая его уже грязные волосы. Но глаза младшего брата были мягкими, любящими и скорбящими при виде сухих глаз Бэкхена, опущенных глаз, что смягчались каждый раз, когда кто-то говорил. Они все еще это делают, слегка, потому, что он все еще любит короля, даже после того, как мужчина разбил ему сердце. — Ох, что же мой брат сделал с тобой.       Бэкхен слишком быстро отводит взгляд. — Что ты здесь делаешь, Сэхун?       Это заставляет младшего вспомнить, что он здесь по другой причине, не для освобождения Бэкхена, потому что он знает, что его старший брат будет прятаться в своей комнате, пока старейшины не попросят его присутствовать при дворе. Сэхун щелкает пальцами после некоторых мыслей и беззаботно усмехается над Бэкхеном. — У меня есть сюрприз для тебя!       У него нет времени, чтобы спросить, прежде чем дерево хрипит звуком крика, раздражающего уши, с другой стороны мертвого лабиринта. Он даже вздрагивает, как и Сэхун, хотя младший принц с любовью смотрит на Бэкхен, когда крик становится громче, на октаву выше, чем раньше.       Бэкхен моргает раз, еще пару раз, и потирает глаза, потому что Лухан бежит к нему в своей люминанской форме, его руки бьются над головой, а волосы окрашены ярче, чем было. Сэхун идет вперед, только чтобы быть отодвинутым в сторону. И затем, мужчина с глазами оленя посылает Бэкхена на пол, набрасываясь на человеческого мальчика, оборачивая руки вокруг него и крепко обнимая младшего. — Я только что закончил с тысяча четырнадцатым письмом Сэхуна, прежде чем узнал о том, что сделал король, — Лухан разделяет тот же взгляд, что и все остальные, с любовью и заботой. Но Бэкхен все еще теряет образ своей улыбки, прежде чем снова притвориться, когда люминан держит его за руки. — Прости, Бэк. — Это в судьбах, не так ли, — его голос слабеет, однако он пытается скрыть это кашлем, — это должно было случиться. — …тогда, будет хорошо, если я скажу, что у меня есть книга? — Что? — Я нашел ее на Табефинде, самом отдаленном от Игнисиландии острове. Вот почему так долго. Но страницы не повреждены, и портал откроется после появления пятой розовой луны. Это через две недели, Бэк. Следующая после этой будет лишь через четыре года. Это твой выбор, хочешь ты пойти или нет — если у тебя есть что-то, чтобы остаться, — нерешительно спрашивает Лухан. Он крадет взгляд Сэхуна, который уверенно кивает, — ты знаешь, я пойду домой с тобой, если ты хочешь.       И тогда, когда плечо Бэкхена оседает, лицо бледнеет, но его руки крепко прижаты к спине, ему не нужно признавать дрожь. Потому что долго, в течение прошлых двухсот ночей, Бэкхен думал, что знает, что такое дом. Теперь он не так уверен. — Я… Я… Ч-что мы… Что мы бы делали в течение следующих двух недель? — Ты пойдешь со мной домой. Сэхун убедился, что наложил заклинание на дом, поэтому никто из… Охранников короля Чанеля не увидит, если они захотят найти тебя в течение этих двух недель. Они обязаны заметить, что тебя нет в лабиринте. Но это всего лишь две недели, Бэкхен, а затем… И тогда мы будем дома, где время остановилось и ждет нас. — Это… Оно? — Оно. Они будут помнить тебя только через свои сказки.       Дворец остается позади, так как Сэхун предлагает проводить их до дома, скучный, без флоренстинцев, сажающих цветы против света, без горничных и слуг, ищущих кого бы подразнить, кого-то, кто легко краснеет от имени своего мужа. И принц, и люминан, могут видеть, как Бэкхен прерывается, делая шаг к дворцу, прежде чем покачать головой и подавить всхлип.       Это не может быть домом.       Место, где шеф-повар с улыбкой в форме сердечка, Чонин всегда следящий за ним после того, как влюбился в первый раз, нашедший друга в молодом человеческом мальчишке. И бывшая королева, которая, наконец, нашла счастье своего сына. Та, кто правил тысячу лет, прежде чем передать корону своего мужа сыну, мальчику, потерявшему свое красивое, детское розовое дыхание и нашедшему цветущую вишню спустя столетие.       И он покидает своего короля, своего мужа, что сидит, прячась за закрытыми дверьми своей комнаты, и вишневые цветки увядают в его черных волосах. — Ты… Действительно влюбился.

~*~

— Но ты любишь вареники!       Лухан кричит после Бэкхена, когда бросает еду на свою кровать, чтобы броситься за младшим мальчиком в ванную, где сухие тяжелые звуки заставляют мужчину прикрыть уши, чтобы не слышать неприятных звуков. Они не прекращаются, и минуты становятся бесконечными до того, как Лухан поднимается у входа в ванную, что проверить своего лучшего друга, ноги стекают по половицам, когда беспокойство берет верх над ним.  — Бэк, ты в порядке? — Он спрашивает, приседая, чтобы потереть успокаивающими кругами спину младшего. Он получает крик в ответ, Бэкхен чувствует боль в горле, его тело шатается каждый раз, когда он ловит тошнотворный запах. — Я, наверное, съел что-то действительно плохое, Лу. Вероятно, это еда, которую я ел во дворце; не думаю, что привык к ней. — Но… Но всего лишь запах моих вареников заставил тебя убежать. Ты ведь любишь мой рецепт, Бэкхен… Но… Но… Подними рубашку. — Что?       Бэкхен движется к раковине, как только тошнотворное чувство в животе начинает исчезать, только немного, запах вареников, которые он ел почти каждые выходные после часов, проведенных в студии, все еще немного отвратителен. Этого достаточно, что человек промыл рот, когда маленькие лампочки парят вокруг него, давая свет. Он лишь бросает вопросительный взгляд через плечо на Лухана, голос немного грубый. — Ты не можешь посмотреть сквозь мою кожу на внутренние органы. Или можешь? Вау, люминаны действительно продвинутые… — Нет, идиот, — Лухан оказывается рядом с ним, даже когда Бэкхен отталкивает его и вызывает у того недовольство. Но старший спрашивает без колебаний, — ты занимался сексом с королем, верно? Конечно, да. Мой лучший друг потерял свою невинность с королем.       Бэкхен плюется, его слова заикаются так же, как и его сердце при упоминании высокого короля. — Что… Какое это имеет отношение к чему-либо. — Просто подними свою тупую рубашку! — Хорошо, хорошо! — Человеческий мальчик кричит, хрипя, когда он подходит, чтобы поднять подол его рубашки до конца ребер. Хрип прерывается вздохом, его вздохом, вздохом Лухана — он не уверен — но на дне его живота три фиолетовых, вишневых цветения. Их там не было. Тем не менее, они выгравированы на его коже, будто татуировка, выложенная мелким золотом.       Они мерцают под его пальцами, сверкают, пока не становятся тусклыми, и они не стираются, когда он легонько надавливает на них кончиками пальцев.       Бэкхен пытается избавиться от мыслей, но его разум внезапно подается изображениям ребенка с улыбкой, что прямоугольная и яркая, но красная, как розы. Проходя через коридоры знакомых мест и, оставляя следы цветущей вишни за собой, он находит себя следующим, пока они оба не свернутся под высоким мужчиной, смотрящим на них любящими миндалевидными глазами. Его собственные глаза не сфокусированы, когда он натыкается на Лухана, глядящего на него с нечитаемым выражением, но его пальцы тянут младшего за щеки. — У тебя нет ребенка.       Бэкхен ругает себя за тяжелый скачок сердца. — У тебя дети! Трое!       Тройняшки.       Три фиолетовых вишневых цветения — тройняшки.       У него тройняшки.       Крики Лухана колотящие и неясные, как и сердцебиение, запертое внутри, бьющее по барабанным перепонкам, в то время как Бэкхен смотрит на него, будто вырос на три головы.       Его пальцы остаются прижатыми к трем меткам на его животе, прослеживая маленькие выпуклости цветочных лепестков. Затем слезы покалывают в его глазах, и он смеется со всхлипами, и Лухан тоже смеется, прежде чем обнять его. Его крики по-прежнему хриплые, всхлипывающие, когда он мочит футболку Лухана, потому что совершенно не знает, как должен себя чувствовать.       И затем он видит себя в зеркале. Бэкхен замечает высохшие следы всех слез, которые он выплакал в течение последних двух недель. Он видит, что Бэкхен все еще выглядит таким сломленным, несмотря на то, что на его щеках, на лице, появился очевидный румянец, пробивающих сквозь его волосы, как цветы, но все же так отличающийся. Теплое чувство исчезает, и ведро холодной воды выливается на ликующие чувства, что пузырились внутри него, при мысли о том, что три маленькие фасолинки растут в нем. Из-за него и Чанеля. — Что я буду делать на Земле?!       Бэкхен начинает качать головой, выдыхая. Лухан пытается успокоить его, когда тот садится на крышку унитаза. — Лу… Я-я не могу. Ты же знаешь, что я не могу, — он не хочет отмахиваться от чужих рук на его плечах, его собственная рука жестко потирает рот, но он чувствует руки Лухана на коленях. — Бэк, дыши… — Он не любит меня, Лу! Он… Он не любит.       И это все, что он говорит, прежде чем выйти из ванной и взобраться на запасную кровать, будто ничего не произошло. Старший мальчик следует за ним вскоре после этого, шепча его имя, но не получая и гула в ответ. Но с легкой дрожью одеял над Бэкхеном Лухан знает, что его лучший друг медленно ломается снова, хотя у него есть причина не делать этого. Три фиолетовых вишневых цветения — это единственное, что заставляет его похлопать возле унылых глухих ударов его сердца, будто он ругает его. Я буду в порядке для вас. — Лухан… — Хмм? — Спасибо… Спасибо за то, что завтра вернешься домой вместе со мной. Пойдемте домой, маленькие горошинки.

~*~

— Ты уверен? — Я уверен? — Ты точно уверен? — Мы выяснили это вчера, Лу, — Бэкхен дразнится, указывая на живот и получая нелестную улыбку от своего друга. — Ты знаешь, что мы, возможно, никогда не найдем книгу снова, не в это время, по крайней мере, когда мы сойдем на Землю. Ты… Ты давно в Игнисиландии и можешь соскучиться. Ты можешь отрицать это, Бэк, но ты наверняка, соскучишься. — И ты будешь скучать по нему. — Мы идем домой. — Действительно ли это дом, Бэкхен?       Только деревья понимают человеческие вопросы. Те два дерева, которые человек увидел, когда впервые ступил в Игнисиландию. На этот раз он улыбается им, заливисто смеясь, когда они просто обижаются, разворачиваясь стволами. Недовольство длится недолго, и они взъерошивают его волосы своими ветвями, задерживаясь немного дольше, когда смотрят на своего лунного короля. Человек, что принес мир в их королевство, хотя спотыкался о каждый корень и все еще не мог вырастить рассаду. Но он был лунным королем, в которого влюбился их король, точно так же, как луна влюбилась в солнце. — Вы навестите нас, не так ли? Возможно, не в этой жизни и, возможно, в другой вселенной, но вы обязательно заходите, чтобы просто поздороваться. Может быть, однажды мы увидим ваши три маленькие фасолинки, и до тех пор мы можем лишь просить у небес, чтобы вы снова присоединились к нашей вселенной. До этого дня мы будем продолжать просить. — Может быть, когда-нибудь, — тихо говорит Бэкхен, беря кончики ветвей в свои руки. Он кричит тихий ответ Лухану, у которого книга, открытая на странице, на которой они оставили ее — лишь немного, после того, как король влюбляется в человека в своей сказке — и возвращается к деревьям. — Вы двое ведите себя хорошо, ладно? Я не хочу возвращаться к вам, спорящим снова. — Как пожелаешь, наш дорогой лунный король.       Каждая страница превращается в бледное золото с небольшими искрами красного цвета, оставляющими разорванные страницы, жаля их кожу. Буквы истории любви начинают сиять, а цветки вишни падают в кучи к ногам Бэкхена, когда он удивленно смотрит. Как это происходит снова и снова. На этот раз искры не оставляют красных пятен на безупречной коже, только нежные белые цветки вишни целуют их ладони. И с каждым выстрелом света, что прорывается сквозь каждую разрушенную странице, Бэкхен почти уходит и разворачивается к дворцу, но внезапно он открывает глаза на ослепительный свет.       Он покидает Игнисиландию, желая никогда больше не возвращаться.       Только когда король вернет вас.

~*~

— Ты можешь пройти через портал в любое время.       Чанель останавливается, чтобы бросить взгляд на Сэхуна. Братья идут рядом друг с другом во дворе вместе с Чонином, плетущимся позади. Он поддерживает маму и внимательно слушает своего старшего и младшего брата, время от времени с улыбкой машет зимним русалкам, когда они проходят мимо.       Весны больше нет, оранжевые оттенки просуществовали всего две сотни дней, прежде чем снег выпал из пурпурного неба, иногда заставляя маленькую синюю вишню казаться безжизненной. Это красиво, но цветы умирают. Светлячки все еще жужжат и деревья все еще отталкивают их своими ветвями, но они освещают землю, где луна не делает этого, поскольку она не говорит ни с кем. Как и король. Они мерцают, как слабые уличные фонари, как звезды, но король слишком занят своим разбитым сердцем, чтобы слушать. — Это впервые, когда твои волосы так долго остаются черными, — напоминает ему Сэхун, идя вперед, кожаные ботинки скользят по снегу. — Только ты один делаешь это с собой, брат. — Понятия не имею, о чем ты говоришь, Сэхун. — Ты скучаешь по Бэкхену! Вот о чем я говорю! — Самый младший огрызается, только чтобы поиздеваться, когда Чанель смотрит на него без каких-либо эмоций, как делал в течение последних тридцати дней. И если бы его волосы не почернели и цветы бы не увядали, украв его эмоции, Сэхун был бы уверен, что красные угольки отлетали бы от волос его брата.       Он резко продолжает. — Твои заклинания не работают, потому что ты больше не пытаешься. С тех пор, как люминаны сообщили нам о том, что Бэкхен вернулся в человеческий мир, мы больше не знаем кто ты. Ты ни сердишься, ни испытываешь восторг, как слабое дерево, управляющее нашим королевством. Все потому что ты скучаешь по Бэкхену. — Сэхун… — наконец, Чонин говорит, прося своего младшего брата просто оставить его, но тот не слушает. — Когда ты просто поймешь тот факт, что ты влюбился в человека и что ты все еще влюблен в него, да, Чанель… — И что если так?! — Кричит король. — После всего, что я сделал, ты думаешь, что он вернется в Игнисиландию со мной, если я погонюсь за ним на Землю. Это… Это не так просто, Сэхун.       Чонин сердечно извиняется перед дворцом, где флоренстинцы сгрудились вместе, пытаясь сохранить оставшиеся цветы, как только Чанель останавливается на ступенях. Потому что его брат не слушает крики маленьких цветов, особенно тех, что не привыкли зимовать, и они нуждаются во всей магии, которую могут получить. Некоторые прижимаются к тем, что расцвели красиво, но есть и те, которые увядают в цветочной короне, которую не носили уже месяц.       Сэхун скоро проходит за Чонином, но надеется, что их старший брат, по крайней мере, прислушается к тому, что он скажет. — Спроси у деревьев о Бэкхене. Это самое меньшее, что ты можешь сделать.       Чанель не понимает, зачем он слушает своего младшего брата — он не слушал даже луну — но он бродит возле деревьев, пока не достигает двух, что не спят. Спящие русалки и статуи фонтана закрывают лицо руками, пока эти два дерева опираются друг на друга, говоря о чем угодно. Сейчас их ветви покрыты капельками, их листья ломкие и готовые упасть. Они слишком заняты, отрывая свои замороженные листья с кончиков ветвей, чтобы заметить своего короля, пока тот не предстанет перед ними и не прочистит горло.       Они спешат подняться и их стволы сгибаются вместе с ними, когда они глубоко кланяются, чрезмерно бормоча друг на друга. — Король Чанель, что мы можем сделать для вас?       Половина разума Чанеля шепчет ему не говорить ничего и развернуться к замку, но деревья знают что-то о Бэкхене и его беспокойное сердце желает знать. — Сэхун сказал мне, что вы знаете что-то о… Бэкхене. Он думал, что я должен спросить. — Но, ваше высочество, — неуверенно начинает одно из деревьев, сложив ветви вместе, пока осторожно обдумывают свои слова. — Вы не любите нашего лунного короля. Зачем вы спрашиваете о нем? Разве он не просто персонаж в вашей судьбе? — Разве вы не сказали ему, что больше не любите его…       И Чанель хочет сказать нет, нет, я люблю его. Я люблю его так же, как луна любит солнце; я люблю его больше, чем когда-либо показывал ему. Я так сильно люблю его, что я откажусь от всего ради него, только ради него. Это все только ради него. Потому что он видел эти большие глаза, что блестели, смотря на него, даже когда были окрашены в коричневый и каждый раз смущались, превращаясь в полумесяцы. Это те прямоугольные улыбки, что тот оставлял на его губах, когда он мягко со смехом целовал его. Это тот кто-то, кто заставлял его смеяться, будто он не беспокоится о мире. Это Бэкхен в которого он так безнадежно влюбился. — Разве что, — начинает другое дерево и их улыбка дрожит от зимнего холода, — вы все еще любите его. Луна знает, что вы никогда не переставали любить его; вы просто отрицали это. — Даже когда вы обнаружили, что он человек… Вы все еще любили его. — И он любил вас.       В первый и в последний раз для одного человека, что ушел со всеми цветами его мира, Чанель смеется над небом. Он смеется, пока не заболят его бока, пока не запершит в горле и дыхание не замерзнет, скатываясь в рыдание. Его губы дрожат под криками, громкими и неустойчивыми, плачущими в его ладони и разрывающимися, когда он падает на колени вместе со всеми одеждами прямо в снег. Он потерян. Его сердце измучено, разбито и глушится в его ладонях, когда он извиняется перед тем, кому позволил уйти. Цветы умирают, пока их король плачет.       Люди земли слышат это в своих домах, и Чонин слышит тоже, плача вместе со своим братом изнутри дворца, где он разворачивается, чтобы спрятать свои слезы в животе Кенсу.       Когда деревья говорят снова, они видят одинокий лепесток в волосах Чанеля, и их голоса мягкие. — Ваш Бэкхен ушел с тремя маленькими горошинами, расцветающими внутри его животика, как фиолетовые вишневые цветки. — У вашей матери есть книга, подготовленная для вас. — Идите вслед за вашим долговечным счастьем, ваше высочество. — Потому что влюбленность тоже может быть красивой.       Он поднимает свои одежды, смеясь, даже если слезы на его щеках горячие и нос красный, но он смеется и бежит к дворцу, где двери распахиваются, так как охранники ждали, когда их король споткнется, входя. Точно так же, как и Бэкхен, прервавший церемонию в тот роковой день.       Это слишком клише, Чанель хрипит, почти падая на пол, если бы не Сэхун, помогший ему, прежде чем его лицо смогло бы ударить по мрамору. Его брат ободряюще похлопывает его по спине, и он широко улыбается, что застает людей врасплох. Он расцветает, как молодой вишневый цветок в его волосах. Король Игнисиландии, огненный мужчина с более сильно цветущей вишней в волосах, чем горящие искры, спадающие у его ног, позволяющей выращивать цветы. Для него. — Ты разобьешь сердце нашего Бэкхенни еще один раз, и я не позволю тебе вернуться в этот дворец, — бывшая королева предупреждает, но Чанель знает, что она не дразнится, когда тянет его за острое ушко.       Король не успевает заговорить, прежде чем книга оказывается впихнутой в его руки, рваные страницы проскальзывают между его мозолистыми пальцами. На каждом поле книги нарисован ряд цветущей вишни, глубокий розовый оттенок выделяется на цветных страницах, а края выложены золотом. Затем шарик света вырастает на ладони Чанеля. Он стоит с черными крыльями, спрятанными ниже его лопаток, с золотыми метками, которые светятся один раз, прежде чем исчезнуть под его кожей, а его глаза становятся уютного карего оттенка, уже не золотые, как огонь в его волосах.       Флоренстинцы смотрят в изумлении, когда точки огоньков окружают короля, и вместо того чтобы вишневые цветки свалились в кучу у его ног появляются белые розы. — Чанель, — начинает его мать, опасаясь, с беспокойной улыбкой убирая прядь его красных за ухо, — если ты… Если ты войдешь в мир людей, ты никогда не вернешься. Не до следующей розовой луны. Но это твой выбор, сын, поэтому выбирай то, чего хочет твое сердце.       Улыбка короля слегка нерешительна, но он сжимает руки в кулаки, решительно прижимая книгу ближе к груди. — Это только ради Бэкхена.       Искры не жалят, не так сильно, как его угольки, но они плавятся о его грубую кожу. Каждый выстрел света больше, чем раньше, будто они знают, что король собирается впервые пройти через портал, через свою собственную сказку, записанную на каждой странице. О короле, который влюбился в человека, несмотря на свои шансы, наконец, найдя кого-то, кто может поговорить с луной о том, как она относится к солнцу.       Чанель смотрит на своих братьев, и они любовно улыбаются с невысказанными словами восторга за их старшего брата. И среди слов со страниц, которые он чувствует исчезающими под пальцами, имя Бэкхена написано шесть тысяч сто четырнадцать раз рядом с именем Чанеля, следующим за я люблю тебя. — Тебе нужно только подумать о доме, чтобы вернуться! — Голоса размываются, жужжа сквозь белый шум, отвлекая его от ощущения света на кончиках пальцев. — Даже если это может не сработать, подумай о доме и притяни его ближе. Это единственный способ, Чанель.       Золотые шарики света остаются на месте короля. — Он не окажется в ловушке на Земле, если пропустит розовую луну, верно, мама? — Конечно, нет, но он не должен знать.

~*~

— Ты должен пойти домой.       Бэкхен потерялся в работе. "Это отвлекает", - думает он, поднимая испорченные кексы, когда вытирает столы. Солнце давно ушло, и пекарня закрылась за несколько минут до того, как Бэкхен закончил свою вечернюю смену. Его студия осталась без присмотра вместе с разрушенными полотнами, где он снова и снова рисовал одно и то же лицо, пока Лухан не предложил ему найти работу, достаточно спокойную для него, чтобы не напрягаться.       Здесь кондитерские мешки, наполненные пастельными тонами, покоятся напротив стойки, где они не видны и не высыхают. Отрезанные банты и маленькие формочки были поспешно отброшены, когда главного пекаря вызвали в больницу, потому что ребенок его жены был в пути. Он послал умоляющий взгляд на Бэкхена, который улыбнулся в ответ, прежде чем выбежать из магазина в фартуке.       Прошел месяц, и животик Бэкхена немного подрос, фиолетовые вишневые цветки стали оранжевыми, все еще с золотыми линиями. Не смотря на то, что он покинул Игнисиладнию, цветы все еще присутствуют и светятся, как память, которую он отказывается отпускать. Но с небольшим вздохом и похлопыванием по животику он бродит по магазину, его разум где-то не здесь, когда другие коллеги смеются тихим вечером, бросая друг в друга шариками помадки. Он чувствует тепло при взгляде на них, хотя на сердце все совсем не так. — Бэкхен, здесь мужчина и он зовет тебя. Он настаивает на том, чтобы его впустили в магазин, хотя я сказал, что это время закрытия, — Цзытао приходит с передней стороны магазина с салфетками в руках и тихим голосом. Он глядит на его животик и говорит беспокойным тоном. — Кажется, он решительно настроен. Мне сказать ему, что тебя здесь нет?       Кто может быть здесь, чтобы увидеть его?       Он быстро качает головой и спрашивает Цзытао, сможет ли тот очистить последний стол от пирожных, когда пробирается мимо него через маленькую кухню. Более высокий пекарь быстро кивает, но медлит и крадет взгляды на случай, если что-то пойдет не так. Но Бэхкен теряется в темноте магазина, потому что светильники выключены и табличка «открыто» перевернулась, он хмурится, замечая высокую фигуру, стоящую вне пекарни.       Бэкхен не признает все еще заостренные уши или кривые ноги и широкие плечи. Его красные волосы темнеют под лунным светом и немного слабеют, но не имеют никаких искр или цветов. Он повернулся спиной, засунув руки в карманы, а младший все еще не заметил. Но он понимает, когда цветы остаются вокруг него и он оборачивается, стоя без крыльев в белом верхе и в выстиранных джинсах, улыбаясь Бэкхену, как озорной мальчик из колледжа. И его миндалевидные глаза, ставшие карими, удерживают любовь, которую он никогда не терял. — Чанель? — Я предпочитаю Луи в человеческом мире.       И король смотрит на него, как на самого красивого человека, которого когда-либо видел. Пожалуйста, не смотри на меня так.       Бэкхен сдувается под его взглядом, его плечи провисают и сердце падает в живот, где его три маленькие горошинки пытаются удержать его. Это все еще обжигает и он отводит взгляд, когда Чанель подходит с проворными пальцами, заправляющими его волосы за ухо, грубые пальцы чувствуются на его коже, когда тот держит его за лицо. Человеческий мальчик закрывает глаза. Это бесполезно, потому что даже через боль, которую он старался скрыть, через тяжелое биение своего сердца, один высокий мужчина взял и ворвался в его разбитое состояние, и Бэкхен все еще любит его.       Он все еще любит Чанеля. — П-пожалуйста, прости меня.       Младший качает головой. — Я не хочу.       Используя большие пальцы для того, чтобы стереть горячие слезы, стекающие из закрытых глаз Бэкхена на его покрасневшие щеки, когда тот заглатывает свои рыданья, Чанель прикладывается свои лбом к его. Он не вздрагивает, когда красивые карие глаза открываются, что посмотреть на него сквозь размытость от слез. Но он смотрит на Чанеля, будто тот сделал что-то, хотя это все еще больно и он не уверен, что старший здесь делает. Он не уверен, зачем держится за руки короля, что все еще обхватывают его лицо, тонкие пальцы оборачиваются вокруг ладоней другого, где их светящиеся метки остаются незамеченными в человеческом мире.       Он не уверен, почему Чанель смотрит на него так, будто влюблен. — Тогда, пожалуйста, выслушай, что я скажу… — Я не думаю… — Это не фильм или роман и даже не сказка, поэтому, пожалуйста, просто позволь мне сказать это, — голос Чанеля низкий и сломанный, Бэкхен слушает. — Я… Однажды мое сердце все же было разбито человеком. О-Они обещали мне звезды и луну Земли; я не просил много, но они обещали. Точно так же, как моя луна тоже обещала свою любовь. Я ему поверил, Бэкхен. Я верил ему, когда он не любил меня достаточно сильно, чтобы остаться, так что я должен был делать, когда это был первый раз, когда я отдал свое сердце кому-то.       Глаза Бэкхена прикрыты, но пальцы сжимаются вокруг его ладоней, он шепчет, качая головой. — Я не он.       И он держит его крепче. — Конечно, нет. Но-но я думал, что никогда не смогу любить кого-то так, как любил его, но в какой-то момент я сделал это снова. — Чанель… — Это было… Это было до тебя… И я сломал мальчика, который не только обещал мне звезды и луну, но также и любил меня, как никто раньше не любил меня.       Король признается, но выглядит так потеряно, лихорадочно ища что-то в глазах младшего, будто он потерял что-то другое, кроме себя самого. — Я не могу жить без тебя, Бэкхен.       Снег падает с синего неба, плывя как замороженные капли дождя, которые так медленно спадают на пол. Между красных волос, где должны быть вишневые цветки. Они должны были быть мягкими, как снег, белый за королем в пылающем свете луны. Фонари — звезды, заключенные в стекло и тускло освещающие под снегом, но такие же неподвижные. Цветы тоже умерли, но даже без них Чанель все еще смотрит на Бэкхена так, будто влюблен. — Ты все еще разговариваешь, как старик, — выпаливает человек, его руки спадают по бокам, когда старший отходит.       Чанель смотрит на него с недоверием. — Это все, что ты можешь сказать? — Что? Нет… — Это твой способ отказа, — спрашивает король, прижимая ладонь ко лбу, коротко оглядываясь, прежде чем закрыть глаза. — Ты… Ты просто оставишь этого дурака позади. Дурака, который прошел через эту книгу для тебя. Я бы сделал это снова, столько раз, сколько понадобится для тебя. Но ты понимаешь, как мне неудобно в этой одежде. Она заставляет меня чувствовать себя, как… Как эти мальчишки. — Чанель… — Кто сказал, что любовь это легко?       Он спрашивает и вскоре разворачивается, не сказав ни слова, спускаясь вниз по крошечным ступеням, ведущим к пекарне на углу улицы. Бэкхен дразнит, улыбка остается незамеченной и спадает, потому что старший уходит. Он не знает, куда он направляется, и Чанель останавливается, когда понимает, что ему некуда идти, даже дома нет. Он на Земле — месте, в которое он никогда не ступал и никогда бы не ступил, если бы не Бэкхен, ради которого он сделал бы это тысячу раз. Слишком погрязнув в своем разочаровании, Чанель не видит, как Бэкхен пытается бежать за ним. Он лишь оборачивается, когда Бэкхен скользит по скользкому снегу и беспомощно визжит. — Осторожней!       Чанель не уделяет времени, чтобы вернуться к Бэкхену, чтобы убедиться, что тот не пострадал, поскольку паникует, так как младший уже сокращает расстояние между ними. Он берет лицо короля своими холодными руками, прежде чем тот может вставить и слово. Но Чанель выглядит таким расстроенным, слезы застревают в его миндалевидных глазах, когда Бэкхен тянет его вниз, чтобы посмотреть на него, стоя на цыпочках, пока они почти не сталкиваются носами. Он сопит покрасневшим носом, когда Бэкхен начинает смеяться. Но это красиво и все в порядке, потому что это их сказка. — Знаешь, плакать это нормально, гигант. — Кто сказал, что я плачу, ты, маленький выскочка?       Бэкхен смеется громче, он немного озадачен, но счастлив. — Извини, но кого ты зовешь маленькой выскочкой?       И луна в Игнисиландии ярко улыбается, даже луна на Земле, в то время как цветы радуются, когда Чанель наклоняется, чтобы украсть один, два, три поцелуя у младшего. Он орошает ими все его лицо от щек до закрытых глаз, пока Бэкхен не хватает его за щеки и не начинает целовать при каждой скатывающейся слезе. И под руками Бэкхена яркие метки. Потому что в каждой отдельной вселенной они влюблены. — Мужчину, принесшего наши три маленькие горошинки. Моего мужа.

~ Три года спустя ~

— Чанхун! Хенби! Вы двое идите сюда прямо сейчас!       Две маленькие огненно-красные головы пролетают через ноги Бэкхена и уржуат вокруг него, следуют тихие хихиканья, когда они дразнят его, пока тот чуть не спотыкается на мощеной тропинке. Люминаны и пиксианы только наблюдают с удовольствием, когда двое мальчишек носятся вокруг дворца с их мантиями, развевающимися позади. Светящиеся улыбки, румяные щеки и волосы такие же красные, как у их отца, белые невинные жизни между ними, все кроме Бэкхена и недовольного Кенсу, который станет папой в любую неделю, воркуют с маленькими принцами.       Задыхаясь, сложив руки на коленях, Бэкхен едва поднимает взгляд и гладит свою дочь по голове, которая проходит мимо, запихивая в рот второй кусок хлеба. Лунный король провожает ее к дворцу, поднимая одежды и снова преследуя своих сыновей. — Бэкхи, просто… Просто оставайся рядом со своим дядей Луханом, пока я поймаю твоих братьев.       Но трехлетние дети бегут, натыкаясь на горничных и флоренстинцев, когда те выносят подносы с едой во двор под летним небом. Это громко жужжит и вокруг слишком много люминанов, но Хенби каждый раз усердно кланяется, когда врезается в кого-то, его пухлые губы точно такие же, как у короля, кривятся в обиде. Он неловко бегает с маленькой короной на голове, прежде чем последовать за Чанхуном, который кричит, подняв руки в воздух.       Бэкхен лишь раздражается, когда Чанель появляется за дверьми дворца, старший пожимает плечами, как только видит, как его муж дико жестикулирует на их сыновей. — Ты собираешься просто смотреть?! — Наши мальчики будут мальчиками, Бэкхен.       Чанхун использует препирающихся родителей как преимущество, чтобы успеть спрятаться под одеждами дяди Чонина. Принц ничего не делает, кроме как гладит гораздо меньшего принца по голове и продолжает есть торт, который Кенсу испек для вечеринки.       Хенби теряет своего брата из виду, слишком сгибается в коленях и паникует, врезаясь в ноги отца, кнопочным носиком прижимаясь к брюкам Чанеля.       Самый младший Пак всегда стеснялся своего отца, слегка пугаясь, когда видел короля на своем троне, в то время как Чанхун и Бэкхи валились на него и стучали по короне. Несмотря на то, что его отец беспечно смеялся с тройняшками, пока у него не появлялись слезы на глазах, и он опускался на колени до их уровня так, чтобы они могли потянуть его за заостренные уши — то, что они не унаследовали от своего отца — Хенби продолжал смотреть, прячась за ногой Бэкхена.       Он смотрит на Чанеля, его глаза расширяются, отличающиеся от его брата и сестры, глаза которых напоминают миндаль. Его рот распахивается, он откидывает голову назад и задыхается. Хенби почти падает, когда его отец наклоняется, чтобы вопросительно взглянуть на него, и он совершает суетливые движения пальцами, как это сделал бы Бэкхен.       Может быть, он слишком высокий или может быть, потому что он не привык к силам в Игнисиландии, хотя родился и вырос во дворце в той комнате, где Бэкхен кричал на Чанеля, чтобы тот поторопился с доктором. Тогда король только в обморок упал пять раз.       Хенби не имеет много времени, чтобы скрыться, поскольку видит, что его папа бушует впереди, и он ругает себя за то, что последовал за своим братом. И без какой-либо мысли он бежит в руки Чанеля, прячась под его одеждами, пуговичным носиком прижимаясь к теплой груди. Его маленькие руки обнимают короля за шею, и тот держится за дорогую ему жизнь. Это вызывает маленькое хихиканье, что щекочет кожу Чанеля, когда он качается влево и вправо с самым младшим из тройняшек на руках.       И затем он смотрит с глазами-полумесяцами и прямоугольной улыбкой, парой румяных щечек, прямо как его папа. Чанель смеется, когда Хенби широко улыбается и кричит ему бежать от монстра. — Быстрее, быстрее, мы убегаем от монстра, папочка!       Но Бэкхен быстро хватает Чанеля за ухо. — Мальчики пропустили урок заклинаний у Чунмена. Я потерял Чанхуна и я уверен, что Бэкхи ест свой пятый кусок хлеба в течение часа. Гости прибыли, но у твоей матери нет кристаллов для ее платья. Но ты здесь и ты только что проснулся! Луна ушла давным-давно, Чанель! — Лунный король ругается. Он тянет короля за уши, прежде чем выщипать вишневые цветки из волос своего мужа, пальцы пробегаются сквозь красные волосы, пока те не откинутся на место. — Что мне с тобой делать. — Ты имеешь в виду, что бы я без тебя делал, — поддразнивает Чанель. Он быстро наклоняется и крадет мягкий поцелуй у Бэкхена, который сразу же ярко краснеет и мягко отталкивает лицо старшего, чтобы тот перестал на него так смотреть. Никто не замечает отвращения Хенби при виде поцелуя родителей. — Иуу, папочка передал папе заразу.       Чанель зажимает сыну нос. — Так ли это?       Хенби яростно кивает головой, все еще крепко обнимая отца за шею, но он отдаляется лицом, морща носик на них двоих. Он никуда не уходит и, в конце концов, удивленно визжит потому, что Чанель разбрасывает поцелуи по всему крошечному лицу. Смех мальчишки громкий и он использует свои маленькие ручки, чтобы удерживать лицо отца подальше, не желая больше поцелуев. Это продолжается до тех пор, пока Чанхун не выходит из-под одежд Чонина и не требует своих поцелуев от родителей. — Чанхуну нравится быть зараженным. Папочка с папой могут передать Чанхуну заразу. Чанхун не против. — Они безусловно твои мальчики, — начинает Бэкхен, поднимая старшего из тройняшек на руки до того, как они спускаются по каменным ступеням во внутренний двор, где флоренстинцы возятся с подносами с пищей по приказу Кенсу. Младший не замечает, что король останавливается, бормоча себе под нос. — Какой отец, такие и сыновья… Почему у Бэкхи георгины в волосах?!       Ужасный крик лунного короля испугал всех. Это заставляет Чонина навернуться со стула и Сэхун громко смеется в углу, кажется, появившись из ниоткуда. Все люминаны и флоренстинцы оборачиваются, чтобы посмотреть на маленькую принцессу, пока та сидит рядом с пиксианом, деля маленькие крошки своего хлеба и не обращая внимания на взгляды, направленные на нее. Бэкхен смотрит, оттягивая руками свои щеки, пока глаза Бэкхи не расширяются при виде разрезанных арбузов на одном из обеденных столов. Георгины в ее волосах крошечные, но расцветают красиво, как и любой другой цветок. — Албузы! Бэкхи получила албузы! — Она кричит, ее миндалевидные глаза моргают в ступоре и ее ямочка проявляется, когда она улыбается.       Бэкхен оборачивается, чтобы осуждающе посмотреть на Чанеля. — Наша дочь влюблена в еду.       Сэхун смеется сильнее и Лухан подходит, чтобы ударить того по голове.       Король размышляет, потрясенный, как и его муж, но он смотрит на Бэкхена, снова пожимая плечами. — По крайней мере, она влюблена не в другую принцессу или принца. — Еда, Чанель. Еда! Она влюблена в еду! — Бэкхен… — Я говорил тебе не давать ей закусок между приемами пищи. Теперь она имеет большой аппетит и влюбилась в еду. У еды нет чувств, когда она ее ест. Это не включает в себя кричащую пищу, определенно нет. — Бэкхен… — Боже мой! Что если она останется с разбитым сердцем?! Что если… Если она поймет, что еда не может любить ее в ответ? — Бэкхен… — Это все твоя вина… — Я люблю тебя.       Бэкхен замолкает, глядя на своего мужа, его руки застыли в воздухе, где он размахивал ими, готовый вырвать свои волосы. Однако его разочарование исчезает, как только Чанель смотрит на него с улыбкой такой же мягкой, как и его глаза, но свет в них танцует дразняще. Флоренстинцы тоже смеются, когда младший заикается, наблюдая, как их король наклоняется, не позволяя Бэкхену отвести взгляд.       Человек пожимает плечами, но его сердце громко бьется о грудь и он уверен, что Чанель может это услышать. Поэтому он надувается и качается на своем месте. — Ну, я тоже тебя люблю. — Бэкхен… — Но это не главное! Наша дочь влюбилась в еду. У нее георгины в волосах. — Бэкхен, перестань говорить.       Лунный король снова озадачен, ошеломленно смотря на Чанеля. Его муж все еще ухмыляется. И он плюется бессвязными словами, когда тройняшки убегают к фонтану, и он даже готов снова преследовать их, когда Чанель внезапно притягивает его за талию.       Его голова опускается, но рука обхватывает лицо Бэкхена, когда король внезапно целует его, крепко прижимая к себе. Он целует его с радостью, когда вверху поет солнце и луна присоединяется к нему, как она делает раз в год. Бэкхен смеется над их поцелуем, его улыбка прижимается к улыбке Чанеля, а синие вишневые цветки растут в его собственных волосах. — Чанель, — мурлычет он, — я люблю тебя.       Пальцы переплетаются и ласкают маленькую растущую шишечку под рубашкой младшего, Чанель позволяет Бэкхену выбирать лепестки в его волосах, его сердце чудесным образом пылает, когда он прижимает его ближе. — Я люблю тебя, Бэкхен, — шепчет он, — больше, чем я мог себе представить.