Отродье.

      Ему иногда очень хочется умереть. Ну, так, чтобы навсегда. Раз и всё. И он никогда не желает сделать это сам или же, подавшись роковой судьбе, отдать свою жизнь в пасть титану. Это, конечно, лирический отступ, но ему крайне гнусно думать о том, что вся его пустая жизнь в итоге превратится в кусок прожёванного мяса.       Леви — не суицидник, никак нет, боже правый, почему так часто это приходит в голову, помогите.       Сплошной поток разума разбивается у чужих берегов, так и цель разбивается о причалы голубых глаз командора, ну, иди же за ним. Леви вырастает из шавки в ещё большую шавку, превращается в отродье, никак не в каких пределах не заслуживающее счастье.       Слушай, булькает гниль в канаве — так его сердце опускается на дно чёрной вязкой слизи. Он смеётся. Помнит, как падает фарфоровая чашка и разбивается. (После ничего важнее и светлее в его жизни и не было). Как же ты, мать, забылась, сдохла, мразь, а его оставила. Смех продливает жизнь. Леви захлопывает рот со смачным хрустом.       Это же не больно. Сдох… Остановите эту блядскую босанову. Всё, что упало, то пропало. Они все — какое громкое слово, а буквы-то всего три — умерли. Раз — он ещё смотрел, два — труп. Тут расклад так прост, что вода сложнее. Почему все мрут, а он — нет? Что это за ебучее чудо такое?       Кривое «люблю», сказанное матерью, впечаталось в него так крепко, что с тех пор никто ему этого и не говорил. Не мог. Леви, навсегда защищённой мёртвой мамашей, был не достигаем до вашей блядской словесности, от всей этой вымышленной сентиментальности, от которой кружилась голова. Что спасёт нас от любви, если любовь — это петля и кандалы? Леви сдирает с себя кожу, превращаясь в себя.       Вымученный крик, сталкиваясь с ядом, падает вниз. Леви забывает про то, что можно делать больше, чем всё, и меньше, чем творит сам. Вообще, эмоции он душит в себе, в последний раз проверяя дыхание матери.       Вообще, надо было сдохнуть самому.       Но ничего же не вышло. И не выходит. Он, блядский выродок, никак не может просто, господи, сдохнуть, чтобы другие выдохнули, убедившись в его смертности. Он долго держит чью-то руку; рука кусает волка, которого кормит.       По ночам ему невыносимо сложно от того, как же болит. Именно, что «сложно», ибо вынести бесконечный поток лиц мертвецов — это даже не напрягает, просто сложно. Тело вращается и падает на землю. Ящик захлопывается, поедая нашивки разведчиков. Леви хоронит себя бесконечное количество раз — на похоронах всегда мёртвый аншлаг.       Грёбаный детсад выглядит как куча щенков, что потерялись и теперь слепцами ныкаются в поисках молока. Леви учится криво улыбаться, раздавать, мать вашу, ну подумайте, советы, быть достаточно живым, чтобы спасти это пёстрое племя. Иногда от него воняет жизнью, и Леви заливает её горькой водой.       Смерть проста и ненавязчива. Леви — её старый друг, от того она всё краснеет и не идёт в гости. Пару раз он, судорожно вздыхая, был готов к её хладным объятиям. И нихуя. Что смотришь? Вечность, покрытая проказами, воняет потом и железом. Леви не может понять, чего же ему хочется больше: сдохнуть или тишины.       Только смерть — она ведь придёт обязательно, и всё это закончится, наконец-то, с него ведь достаточно, а тишина, ворвавшись в комнату, напомнит ему о том, что раньше был звук. И не было мертвецов.       Почему всё такое ограниченное? Почему спирт в глотке превращается в никчёмное желание пить ещё? Почему посреди кабинета он может только оглядываться, прекрасно понимая, что сзади никого? Почему, когда он умрёт, ему придётся ещё долго вслушиваться в кромешное молчание и выдрессированные вопли по лучшему, сильнейшему кому-то там? [Как разделить всё, что вне его от него.]       Иногда нет сил на сон, и он затухает прямо в кресле, как последний параноик, не сняв снаряжение. Ржавые ножницы проносятся у самого лица, чик-чик, чёрные волосы летят в раковину. Каждый раз в мутном зеркале вспыхивают щербатые улыбки прошлого. Ведь был же кто-то, кто его стриг, был ведь? Где он?       Почему отражение превратилось в блядскую пустоту, зачем всё это, ведь ничего прежде не тряслось и не билось в сердце, откуда ему, каменному, вся эта ебучая тоска по трупам, он ведь сам почти что мертвец; и никуда не годится тосковать, если так тяжело, а смерть не приходит, сколько бы не звал и, вся тяжесть, распадаясь на атомы, гнушается им, как последней мразью, смерть не стоит сзади; он и есть смерть, помилуйте.       В какой-то момент всё уходит. Ну, все лирические отступления, спирт превращается в занятную глупость, а весь мир напоминает очень глупое представление. Будто очень долго смотришь на картину и понимаешь, что это зеркало и тебе надо двигаться.       Леви стряхивает с себя шкуру, выращивает второй слой кожи. Кости, прорезая мясо, становятся камнем. Ему просто надо стать сильнее. Если не станет, трупам в зеркале будет негде стоять.       И ради потешного сада, ради никчёмной мечты и даже — смешно — себя, он как-то расковыривает раны, бросается в пасти, кричит и бьётся. Никчёмный, конечно, человек. Леви это не отрицает, каждый раз накидывая на плечи зелёный плащ, но, ведь если остаться, то никакие боги не почтят эту тишину.       Пройдя через жерло, живое превращается в пепел.       Леви оборачивается собой.