Не отдавай свою жизнь

Как-то оно было проще. В детстве. Дейзи никогда не стыдилась того, что ребёнком ей быть нравилось намного больше, чем стоять на пороге своей ранней юности. Ей тогда деревья казались такими огромными и словно доставали до вершины стены, что окружает их маленький, сжатый мирок, а мечты напротив — были маленькими и легкими для исполнения. Белл хорошо помнит в какой момент заканчивается её пора детских грёз и желаний. В тот самый день, что стена Мария — их единственный щит и шанс на мирное существование — внезапно становится всего лишь хрупкой и уязвимой преградой. А все люди внутри неё — смертными. С жизнями, похожими на цветы мимоз. Ломкими-ломкими такими. Стирающимися в канареечно-жёлтую пыль от любого неосторожного движения. Она впервые понимает, что отец — врач, казалось бы, способный вытащить с того света даже самого безнадёжного пациента — тоже не всесилен перед загребущими руками смерти, хватающими всех без разбору, потому и не может собрать осколки костей из раздробленных тел. Её мечта — быть королевским доктором — меркнет так же быстро, как и угасает жизнь чахоточного. В считанные месяцы. Ад под названием «Шиганшина» оставляет в душе её, совсем ещё малышки, неизгладимый след. Правда какой-то странный. Неправильный.       — … Лохматая дылда! Бесполезная рохля ты, Белл, а не курсант! Она обиженно сопит, хотя всё равно молча выслушивает. Время идёт и Дейзи больше не маленькая девочка — она уже кадет. Будущее остатков всего человечества, но и в то же время (как громко и не стесняясь в выражениях утверждает комкор Шадис) «ушастое недоразумение, которое пойдёт на корм титану на своей первой же вылазке».       — И что ты только забыла в кадетском корпусе? Жан иронично смотрит на Дейзи сверху-вниз. Мнение инструктора на счёт неё он разделяет всецело. Белл соответствует своему имени, как никто другой: она словно болезненный и хилый цветок, которому уж точно нечего делать в строю. Цыплёнок-Криста с её птичьей хрупкостью — и та заслуживает больше уважения, как курсант. Эта же заслуживает, разве что, пинка под зад вон из училища и мирских домашних посиделок за счёт удачного замужества. Кирштайн уверен — таких, как Дейзи, специально для того и выращивают. Шестое и двадцать шестое место среди всего их сто четвёртого набора вдруг оказываются неприлично далеки от друга: в силе, манёвренности и даже в знаниях. По крайней мере тех, что касаются стратегии, самих титанов, и прочих военных штучек. Вот почти вундеркинд Арлерт компенсирует свою физическую слабость умом. Дейзи же ничерта не смыслит в военной тактике и старается ровно на столько, чтобы не вылететь, и чтобы перед самой собой стыдно не было. Дейзи Белл — искусный медик, но никак не солдат. Она знает всё о людях, но не о том, что уставом положено знать кадету. Однако девка дурная совсем и рвётся на поле боя так отчаянно, словно ужасов от падения стены Мария ей было мало. Кирштайну смешно при одном только взгляде на свою сокурсницу. Формирование Разведчиков — цель, с которой она пришла в сто четвёртый кадетский набор. Такая отвратительно… искренняя, что ли? Эрен — главный безумец, уже давным-давно успевший приобрести славу дурня, голой грудью лезущего на амбразуру — непременно оценил бы её порыв. Хотя больно велики́ сомнения в том, что он в принципе осведомлён о существовании человека по имени Дейзи Белл. Слишком уж сильно занят своими воинственными тараканами в бестолковой голове.       — Я врач — мне нечего делать там, где некого лечить, — она замечает отстранённо. В духе Микасы или Анни. И флегматично жмёт плечами, сопровождая этот жест словами: — А обычных медиков в Легион Разведки, к сожалению, не берут. Только способных сражаться. При этом Дейзи далеко не сумасшедшая. Да и что, собственно, такого в нежелании спасать тех пьяниц, что отсиживаются в Гарнизоне, от алкоголизма? Белл хочет быть пригодной и хочет помогать там, где это действительно нужно. Пусть настойки от похмелья Гарнизонским варят гражданские доктора. Кирштайн ломает губы в кривой ухмылке — насмешливо так. Он не понимает и, кажется, никогда не поймёт.       — И всё-таки, сидела бы ты лучше дома, Белл, — советует, как думает сам, по доброте душевной.       — Мыл бы ты лучше тарелки, — в ответ невозмутимо рекомендует ему Белл, одновременно намывая чашки и ложки в холодной мыльной воде. — А то будешь кровью плеваться, как Эрен после наряда на прошлой неделе. Помнишь? Шадис тогда ещё засёк, что он филонил на дежурстве, и на тренировке нагрузил по полной. Реально кровью харкать заставил. Совместное дежурство после ужина под настроение «пасмурно-ветер-северный-ниже-нуля-мокрый-снег» ничуть не скрашивает им скучный вечерок. Дейзи крайне неудобно находиться рядом с Жаном — слишком уж он помешан на том, что весь белый свет клином сходится на Военной Полиции. Кирштайну же на первый взгляд вообще побоку на присутствие девушки рядом с собой, лишь бы дежурила нормально, чтобы Шадис потом не надрывал голосовые связки о том, что их — таких криворуких и неспособных даже посуду помыть — возьмут разве что как съестную приманку титанам. Белл украдкой сверлит пристальным взглядом затылок Жана, пока тот провожает взглядом фигуру Микасы, которая лениво уходит вслед за Армином. К Эрену – никто и не сомневается. Иногда всем вокруг мерещится, будто эти трое должны были быть одним человеком, но по какой-то случайности родились тремя разными людьми. Дейзи хочется усмехнуться, но ей больно. Не телу — душе. Как-то получается тупо и нелепо, да и выходит вкривь и вкось, если честно: Дейзи почти всегда смотрит на Жана. Взгляд Кирштайна, кажется, намертво, прикован к Аккерман. Микаса следит своими жуткими, пустыми глазами за Эреном, а тот… А Эрен, кажется, только в зеркало собой и любуется, проговаривая в лицо отражению воинственные клятвы покарать всех гигантов.       — Ты сейчас слюни в таз напускаешь и Шадис тебя в этой же лоханке и утопит, — почти безразлично бросает Белл себе через плечо. Ей хочется, чтобы было безразлично, но получается сломанно.       — Придержи-ка язык, Белл, — Жан грозно рявкает на напарницу по дежурству и одновременно с этим у него щёки и уши вспыхивают, словно красные маки. Жутко и некрасиво так. Меж рёбер ей едва ли не до слёз колет обида. Ну, каков придурок. Кто же знал, что быть влюблённой иногда хуже, чем приговорённой к казни?       — Сложный ты больно, Жан, — Дейзи споласкивает последнюю кружку и хватается обеими руками за деревянную лохань, чтобы утащить её на улицу. — Вроде такой неглупый, но чересчур порывистый и горячный. Тебе головой мешает думать только твой задиристый характер. Она бедром толкает наружную дверь кухни и в лицо незамедлительно ударяет холодный, почти колючий осенний ветер. Он путает в белобрысых кудрях жухлую золотистую листву с коричневыми прорехами сухости и несёт с собой едва ощутимую дождевую влагу.       — Сперва куртку надень, — недовольно бурчит Жан ей вслед, оскорбляясь её замечанием и всё же сдерживая яростное желание громко возразить. — Кто тебя потом будет от лихорадки спасать? Я что ли? Дейзи его не слушает — осторожно ступает на крыльцо и выплёскивает мыльную воду в кусты. Но только лишь собирается шагнуть обратно в тёплую кухню, как краем глаза хватается за зелёные бутоны маргариток по другую сторону деревянной лестницы. Тонкие стебли гнутся под рёвом незатихающего ветра, и бьются об деревянные брусья, поросшие сухой травой. Доживут они? До весны. Или же сломаются все до единого и повянут? Может быть, даже уже к рассвету.       — Тебя ветром, что ли, унесло?       — Нет, просто на цветы смотрю. Марко много раз говорил это — Дейзи не странная. Жан так не считает. Ему кажется, что Дейзи Белл чокнутая. Отбитая в край.       — Ты знаешь историю? Про маргаритки. Старая сказка из моего детства. — Она присаживается на корточки и осторожно трогает указательным пальцем один из бутонов, что ветер упорно прижимает к земле. — … Давным-давно, ещё до появления титанов, жила Святая дева, которую звали Марией. И однажды, глядя на бесконечное ночное небо, она загадала желание, чтобы звёзды, усыпавшие его, спустились на землю. Бог услышал её просьбу и звёзды отразились тем же утром в каплях росы, превратившись в цветы. Они так понравились деве, что она решила — пусть все зовут их цветами Марии. Цветами, заключающими в себе чистоту и счастье. Словно дети, которые так невинны и счастливы в своём незнании. Со своими большими маленькими мечтами и выбеленным взглядом на их порочный искусственный мир. Жан совершенно не понимает. В очередной раз. Да Дейзи, в общем-то, уже и не ждёт от него понимания.       — Ты совсем умом тронулась, что ли? — Он поворачивает голову в её сторону, надеясь застать хоть каплю здравомыслия. Не застаёт. — Холодно, говорю тебе, простынешь. Давай, шуруй обратно и дверь закрой за собой... Ну, чего встала? Мы так до отбоя дежурить будем! Давай, Белл, в темпе вальса! Правда зацепившись за лицо Дейзи, глаз Кирштайн больше не отводит. Он за секунду вспоминает обидные прозвища, придуманные всем их корпусом и суровым инструктором для неё одной: «остроухая», «баранья голова», «дылда», «лохматая» и множество других – и самому становится неприятно. Потому что на самом деле Дейзи чертовски красива. «Комнатный цветок» — вот единственное прозвище, которое она заслуживает в реальности. Белл улыбается. Приятно. Тепло. Красиво. Много всего хорошего сплетается с её улыбкой. И Жану по-прежнему никак в толк не взять, что именно движет желанием девчонки попасть в Разведку. Он в голове за самый хвост ловит слабое осознание: на долю секунды из мыслей напрочь вылетает Микаса, и появляется она — Дейзи Белл — вызывая в нём чуточку сожаления о том, что когда Жан пойдёт в Полицию, то рядом не будет её — превосходного врача, но чертовски паршивого солдата.       — … Странный ты человек, Кирштайн. Я тебе про сказки, а ты мне про простуду.       — Да-да, я уже это понял. Но куртку всё же надень. Дейзи бесшумно закрывает за собой дверь, бросая косой взгляд на маргаритки, что прозваны любимыми цветами неизвестной святой. Она изо всех сил хочет надеться, что беззащитные цветки выживут этой зимой.       — Только не отдавай свою жизнь просто так — за бесценок и чью-то чужую мечту, Жан. Дейзи хочет верить, что хотя бы одна её собственная грёза в почти уже взрослой душе ещё не успела погибнуть. Договорились, отважный солдат?