Эльф, чудовище и волшебный лес

      — Мне очень жаль, Симус, — Мэйр горестно вздохнул и погладил шершавую кору тысячелетнего дуба. — Ой, нет, не жаль. Я же просил… предупреждал… ну, теперь уж не обессудь. Не могу же я отобрать у моей бедняжки еду прямо из… корней?       Неметон послал своему хранителю волну приязни, а здоровенный белобрысый детина, опутанный живыми корнями, будто сетью, забился в своём плену и разразился отборным матом.       Мэйр покорно выслушал все оскорбления (к слову сказать, не очень-то оригинальные), оперся спиной о мощный ствол дерева и сонно прикрыл глаза. Энергия зачарованного леса заструилась по телу, разгоняя дремоту и кровь в жилах — Неметон делился силой, словно прося прощения за раннюю побудку. Когда печально известный синтарийский браконьер Симус Хэнлон заплутал в дебрях зачарованного леса, едва минуло пять утра; пришлось неохотно вылезти из тёплой постели да пойти и поглядеть, кому там жить надоело.       Сколько Мэйр себя помнил, его влекло к Неметону, как вендиго на свежее мясо. Священное древо фейри, взращённое на жертвенной крови и по сей день грешащее людоедством, манило его в свои смертоносные объятья, однако даже не думало вредить.       Не каждый взрослый отважился бы сунуться в зачарованный лес, но Мэйр, ещё будучи ребёнком — щуплым и странным, и очень одиноким, — шастал сюда как к себе домой. Сколько родители ни бранились, сколько ни наказывали, лишая прогулок и сладкого (изверги!), он всё равно возвращался сюда, в лесную чащу, к своим друзьям — трещащим без умолку малышам-пикси с блестящими стрекозиными крылышками; жутковатым трёхрогим лошадям-келпи, чьи пасти полны острых зубов, а копыта ступают по воде так же легко, как по лесным тропинкам. Встречались и чудные говорящие звери: лиса, рыжая как пламя, и огромная хищная птица — кажется, кондор? — и величественный олень с ветвистыми рогами… Но то были лишь гости, вечные путники, а постоянным его приятелем был — и остаётся по сей день — ехидный чёрный кот. То есть, конечно же, кайт-ши, который велел звать его Лиром и не мог даже дня прожить, не сказав какую-нибудь гадость.       Что ж, надо признать, Лир горазд не только на гадости. Однажды он вывел Мэйра на опушку леса, где за низеньким каменным забором одиноко ютился небольшой двухэтажный особняк, сложенный из гладкого серого камня. Мэйр зачарованно глазел на стены, полускрытые под красно-зелёным ковром девичьего винограда; на роскошное эркерное окно, стекла которого потускнели, собрав вековой слой пыли; на графитового цвета черепицу, что сияла на солнце, омытая утренним ливнем…       «Неметон избрал тебя, — сказал Лир. — А значит, когда-нибудь всё это будет твоим».       Кайт-ши был прав: всё это теперь его. И сказочный особняк с эркером, и сад с колодцем у орешника, и даже весь огромный лес, порождённый магией Неметона…       И сам Неметон. А ещё поганый браконьер, который устал сквернословить и теперь злобно выл от бессилия. Он и его жалкая жизнь.       Мэйр неохотно открыл глаза и глянул себе под ноги. Широченная физиономия Симуса, обрамлённая белесой клочковатой бородой, покраснела как бурак — то ли от злости, то ли оттого, что один из живых корней оплёл его бычью шею и теперь душил — легонько, время от времени давая продышаться.       Неметон любит поиграть с едой. И совсем, совсем не любит браконьеров.       — За что?.. — с усилием прохрипел Симус, трепыхаясь в объятьях Неметона, как муха в паутине. — За что ты меня так?..       Мэйр лишь руками развёл и виновато улыбнулся.       — Не я. Неметон. Ты, помнится, заржал мне в лицо да велел не рассказывать сказочки? Вот тебе моя сказочка, Симус, безмозглый ты выблядок.       — Я… я всего-то…       — Всего-то решил пристрелить реликтового меднорогого оленя, — он брезгливо пихнул носком ботинка тяжёлый двухзарядный арбалет, что валялся тут же, потерянный в неравном бою с оголодавшим тысячелетним деревцем. — За рога и шкуру на чёрном рынке можно получить в десятки раз больше, чем за все твои зловонные потроха. Верно я говорю? — не дождавшись ответа, Мэйр неспешно продолжил: — Я тоже ценю оленя в десятки раз дороже, чем тебя. Ты мне вообще-то никогда не нравился, да и с чего бы? Ты разбил мне нос игрушечной лошадкой, а такое, знаешь ли, не забывается!       Им тогда было лет по пять, кажется. Они ходили в один детский сад — и терпеть друг друга не могли. А потом пошли в школу — и все ещё были друг от друга не в восторге. А потом за Мэйром пришли маги и забрали его в столицу, в Академию. Что, естественно, не прибавило Симусу добрых чувств. Он вообще был злобным мальчишкой, который предсказуемо вырос в мерзкого, грубого, горластого мужика, разоряющего леса и поколачивающего свою вечно пузатую жену…       …но как же Дакей одна, с двумя годовалыми девочками и ещё одним орущим свёртком на подходе?       «Вечно ты со своим слюнтяйством… Лучше пусть одна, чем с этой мразью, — решительно возразил Мэйр сам себе, стараясь заглушить робкий голос вины. Хотя в чём тут его вина? Он предупреждал их всех — нечего соваться к Неметону с нечистыми помыслами. — После его смерти государство позаботится о Дакей и детях… сам прослежу, чтобы они были в порядке. А по душке Симусу у нас точно никто скучать не будет».       — П-по… пожалуйста…       Похоже, из Симуса вышла вся лихость и наглость — и почти вышел дух. Раньше он, помнится, никого и никогда не просил. Мэйр презрительно фыркнул, пожал плечами — «Надо было меня слушать!» — и, в последний раз любовно огладив кору дуба, зашагал вглубь леса. Чутье безошибочно вело его к дому с графитовой черепицей, а внутри пульсировала энергия Неметона — благодарность и плата за полученную жертву.       Мог ли Мэйр спасти Симуса? Да, мог. Но он давно усвоил урок: если Неметон не кормить мерзавцами, тот начнёт жрать кого попало. Пусть лучше мрут сволочные браконьеры, чем случайные путники и заплутавшие детишки.       Ну а что поделаешь? Невозможно уничтожить тысячелетнее дерево, под завязку набитое магией, корнями разросшееся на много-много миль вокруг. Да и зачем уничтожать? Пользы от него куда больше, чем вреда: в зачарованном лесу не случается пожаров, деревья не вымерзают, всегда в изобилии дичь и рыба… иными словами, лес полон жизни. И питается всякими уродцами с полного попустительства архимагов Круга: те весьма заинтересованы как в налаженном лесном хозяйстве, так и в эндемиках, что произрастают в Западном пределе. Жутковатый плотоядный лесок считается самым обильным источником многих редких растений, птиц и зверей.       В общем, хрен на этого Симуса. Пусть кормит цветочки, а его убитой горем (вовсе нет) семье тем временем назначат щедрое содержание. Уж Мэйр проследит, чтобы назначили.       * * *       Мэйраэн Макинтайр уродился тёмным магом (обычное дело, если неблагая мама-фейри нагуляла тебя от демона рогатого). Только вот чуток неправильным: мало того, что надзиратель при плотоядном дереве, так ещё и целитель. Не то чтобы он стал первым тёмным целителем в истории Эрмегара, однако это всё ещё считалось чем-то вроде аномалии. Чёрный маг по определению не может исцелять, сама его суть — разрушение и смерть; однако поди ж ты. Ну да Мэйр и по натуре никогда не был ни вспыльчив, ни агрессивен. «Зануда и мямля», так его характеризовала старшая сестричка Дейдра. Видят боги, таков он и есть.       Пока Мэйр возился с ранним завтраком для Неметона и брёл обратно к дому, наступило утро во всей его сомнительной красе. Как и полагалось истинному тёмному, утро он терпеть не мог. Впрочем, и праздную дремоту до обеда тоже. К десяти-одиннадцати часам шило в заднице побеждало совиную натуру, подкидывало неправильного чёрного мага с постели, закутывало в нарядную магистерскую мантию цвета неспелого лимона и несло навстречу приключениям.       Хотя какие уж приключения у целителя? Амбулаторный приём он вёл два дня в неделю, раз в месяц дежурил в дополнительную смену; ещё два дня предназначались для частных посещений. В эти два дня Мэйр обычно навещал нестабильных детишек в Академии — которым его помощь, несомненно, нужна, — и гонял чаи в апартаментах у беременных магинь, большинству из которых ничуть не требуется наблюдение узкого специалиста.       Настолько узкого, что по сей день не знают, как классифицировать сие безобразие — то ли целитель, то ли псионик, то ли мозгоправ, то ли всё вместе. Мэйр успешно исцелял телесные недуги, однако почёт и уважение в свои юные лета приобрёл за чудеса иного толку. Те, что касаются свёрнутых набекрень мозгов. В частности, именно благодаря ему появились новые методики борьбы с тяжёлыми болезнями разума, а нестабильность магической силы теперь вовсе классифицируется как нервное расстройство — которое Мэйр успешно лечил, попутно обучая своим приёмам других одарённых целителей.       Что касается будущих маменек… Несомненно, у магинь при беременности нередко возникают проблемы с волшбой. Да только из тех, что к нему обращались, в его наблюдении нуждались… ну, каждая третья. Сейчас Мэйр как раз вёл три беременности, и из трёх женщин лишь молодая супруга коммандера Ларссона нуждается в его помощи. Двум другим вполне хватило бы простого акушера. Видят боги, сам он на это гордое звание не претендует! Однако Мэйру в принципе нелегко давались отказы… а уж как отказать дамам вроде леди Дюран и императрицы Корнелии? Да и зачем? Золота их высокопоставленные мужья отваливают прилично, а Мэйр чуточку слишком практичен, нежели полагается для лёгкой и беззаботной жизни.       Сегодня Мэйр бы не отказался урвать немного той лёгкой-беззаботной. Выходной как-никак. Вернувшись домой и явственно ощущая избыток энергии, он добрых полтора часа кромсал свеженький тренировочный столб, что стоял на заднем дворе, рядом с грушевым деревом. Столбы приходилось менять не реже раза в месяц. Пусть в боевой магии целитель-мямля — абсолютный бездарь, от фейри ему досталась весьма специфическая особенность… от которой он бы с радостью отказался. Живая сталь, те’аста риарэ, давала недюжинную физическую силу, однако взамен требовала крови и смерти. А убивать Мэйр не любил, неправильный тёмный, да-да. Благо энергия Неметона оказалась неплохой заменой кровопусканию.       «Деревце моё прожорливое, мы с тобой прям созданы друг для друга, — криво усмехнулся Мэйр в который раз. — Хоть выкорчёвывай тебя и тащи в храм жениться».       Вяло отмахнувшись от парочки назойливых пикси, тоненько зудевших над ухом, он поплёлся на кухню, разогреть остатки вчерашнего ужина. В кои веки было для кого готовить — приходила Дейдра, а с ней, конечно же, Алан. Это всегда немного странно — когда твоя сестра и твой лучший друг становятся сладкой парочкой. Следом, естественно, приволокся Френсис; они с Мэйром давно уже не были парочкой, однако пожрать у него дома тот по-прежнему любил. «Давай-давай, сообрази что-нибудь! — вечно приговаривала эта наглая некромантская рожа, плюхнувшись во главе стола. — Заодно и сам спасёшься от голодной смерти. А то знаю я тебя: вечно одни сладости трескаешь!»       — А вот и нет, — пробурчал Мэйр себе под нос, любовно расставляя на столе вазочки с шоколадными конфетами, миндальным печеньем и мятной пастилой. Не забыл он и выставить на подоконник блюдце с мелко нарезанными сластями, на которое, как голуби на пригоршню пшена, тут же слетелись радостно галдящие пикси. — Что бы он вообще понимал, да?       Со стороны окна вразнобой загомонили два писклявых голоска, да только то не было ответом на его вопрос. Просто парочка пикси не на жизнь, а на смерть сражалась за половину печенюшки, хотя этого добра на блюдце ещё вдосталь. Крохотные, не больше ладони ростом, остролицые зелёные человечки порхали в воздухе и лупили друг друга куда придётся, при этом не замолкая ни на секунду. Мэйр их тарабарщины не разбирал — гости из-под верескового холма общались на своём неведомом языке, — однако готов был побиться об заклад, что эти мелкие вредители знают толк в матерщине. Ему, впрочем, пикси никогда не вредили, даже наоборот — приглядывали за домом, когда приходилось на несколько дней остаться в столице, и охраняли сад от всякой гнуси… В общем, Мэйр с нечистью отлично ладил. Как и положено подменышу.       А откуда ж ещё у респектабельной человеческой пары возьмётся остроухий сынок с инфернально горящими глазами? Разве что подкинут в колыбельку. Неблагой мамаше он и даром был не нужен, спасибо хоть не утопила в озере Лах-Эрн; о родном отце же Мэйр знал только, что тот был демон с крошечной примесью людской крови. И то лишь благодаря лабораторным тестам, которые из любопытства провела Анаис, его куратор в Академии.       «Подарок, блин, из-под холма, — он вздохнул и небрежным жестом подозвал к себе чайничек с мятным чаем, — бедовая твоя лопоухая башка, всем богам и богиням молись, чтобы твой законный выходной не полетел в Бездну!»       Мэйр честно помолился всем и сразу.       Не сработало.       «Жду тебя после полудня», — гласило ментальное сообщение.       «Чтоб тебя исчадия Бездны на всех хуях оттаскали, бессовестный ты человечишка», — так и хотелось отправить в ответ. Увы, Макинтайр — это вам не Макнейр; ему, в отличие от одиозного земляка-некроманта, не хватит наглости крыть матом самого канцлера Эрмегарской Империи. Не то воспитание.       — Ну и чего ему опять от меня надо? — меланхолично осведомился он, катая по столу амулет ментальной связи — большой лиловый кристалл неправильной формы, оправленный в серебро. — Великие господа Холмов и Вереска, я вам не мешаю? А ну, хватит голосить!       Пикси не удостоили его вниманием — вот ещё, ради какого-то дерзкого подменыша прерывать Эпохальную Битву за Миндальное Печенье. Исторгнув ещё один страдальческий вздох, Мэйр застегнул на шее тонкую цепочку амулета и принялся за завтрак. Терпеть Арлена Дориха в свой выходной — то ещё испытание; не стоит делать это на голодный желудок.       И что-то — здравый смысл, конечно же! — подсказывало: лорд-канцлер будет не единственным испытанием на сегодня.       * * *       Прийти в себя было невыносимо трудно. Выползти из непроглядной тьмы, душной, тяжёлой, в которой катастрофически не хватало воздуха. Да просто открыть глаза! Ясно чувствовалась только боль в правой ноге — будто из неё вырвали кусок мяса. А под спиной что-то очень похожее на кровать, с матрасом и даже простынями. В старом лесном домике вместо постели были шкуры, оставшиеся от прежнего хозяина и перенесённые поближе к очагу. Кровать давным-давно ушла на более полезные цели — на растопку и латание дыр в крыше.       Точно, у него же был дом. И непрошеные гости, которых он…       Голова едва не раскололась от боли, стоило вспомнить вчерашний день. Или не вчерашний — Себастьян не был уверен. В его случае верить ощущениям было бы распоследней глупостью.       Разлепить глаза всё же получилось. По ним тут же резанул яркий, неестественный голубоватый свет. Он дёрнул руками в попытке закрыть лицо и тут же ощутил, что едва может шевелить ими. На запястьях глухо звякнули наручники, тяжёлые и очень… мерзкие. Они словно забрали у него нечто важное.       Себастьян прислушался к ощущениям. Бешеная магия сейчас замерла где-то глубоко внутри, огрызалась едва слышно и очень хотела добраться до железных оков. В любое другое время он бы благодарил всех богов за избавление от проклятого дара. Сейчас же, глядя на голые каменные стены, зарешеченное окно и странную дверь из матового стекла, от которой веяло чужеродной силой, хотелось снова почувствовать свою магию. Пугающую, жуткую, ненавистную, но в случае чего способную защитить.       А ещё — растерзать всех, кого сочтёт врагами.       Те, кто пришёл в его дом прохладным осенним вечером, друзьями не были точно. Себастьян не успел их даже увидеть, как в голову непрекращающимся гомоном ворвались чужие голоса. Громкие, злые, говорящие о смерти, охоте, огне и тьме.       Как будто они что-то понимали в тьме.       Он хотел сбежать. Честно — хотел, но прежде чем успел даже подумать о задней двери, через которую можно было незаметно выйти и скрыться в чаще леса, боль в голове стала невыносимой. И Себастьян не выдержал. Он закричал; затем магия взяла над ним верх. Сорвалась, заглушила голоса, загородила собой и стала избавляться от тех, кто посмел навредить её хозяину.       «Я разберусь», — услышал он голос, прежде чем провалиться в темноту собственных мыслей.       Убивать тех людей Себастьян не хотел. Но у того чудовища, что живёт внутри него, было другое мнение. Оно жаждало крови, хотело наблюдать, как лопаются капилляры в чужих глазах, как корчатся тела в предсмертных муках. Оставалось только смотреть и чувствовать чужое удовлетворение от этого зрелища.       Чьим — его или монстра — было желание бежать, он не помнил. Скорее всего, общим. Иногда Себастьяну удавалось договориться со своей… тёмной стороной. Да только, увы, идея была хуже некуда. Он не сразу понял, что бежит уже не по лесу, а по мощённой брусом улочке; в голове с прежней силой зазвучали чужие голоса. Так много и так громко, что даже выпущенная на волю магия не смогла отгородить его.       Перед глазами полыхало красным, чудовище бесновалось, и теперь уже сам Себастьян желал им всем смерти. Он хотел, чтобы они все замолчали, чтобы голова перестала болеть, чтобы огонь не горел так ярко…       И всё прекратилось. По ногам ударило что-то тяжёлое, а в тело впились сотни ярких разноцветных искр. Тьма попыталась защитить, встать на их пути, но только истончилась под десятком вспышек, взвыла как раненый зверь и спряталась внутри. Что было дальше, Себастьян почти не помнил. Голову сжимал невидимый обруч, сбросить который казалось необходимостью. Он давился страхом, слышал незнакомый мужской голос, на удивление спокойный, пытающийся в чём-то его убедить. Кажется, ему это удалось — больше трупов Себастьян припомнить не мог. Только тишину и то, что ему стало немного легче.       Для верности он снова оглядел камеру — ни тел, ни крови на полу, одни голые стены, а в качестве компании — только сила, скребущаяся внутри. Ей хотелось выбраться. Себастьян же не мог решить, хочет ли он, чтобы у неё это получилось.       «Иначе ты снова станешь чьим-нибудь… экспериментом», — напомнил внутренний голос. Ехидно, но участливо.       «Нет».       Он дёрнул руками в тяжёлых наручниках. Замок можно открыть либо ключом, либо отмычками. Ни того, ни другого, понятно дело, не имелось, да и во взломе Себастьян не силён.       «Ты ни в чём не силен», — послышалось недовольное ворчание.       «Мог бы и помочь».       Смешок, раздавшийся в ушах, был слишком реальным.       Себастьян прикрыл глаза, позволяя силе перетечь в руки. Пальцы сами собой нащупали нити чужих заклинаний, переплетённые между собой в причудливых узорах. И знакомых. Их можно было расплести, нужно найти только одну, самую главную, потянуть и разрушить магический рисунок. Ну или хотя бы ослабить действие.       «Зануда».       Терпение никогда не было добродетелью его монстра. Если подумать, добродетелей у него нет вообще. Сила плеснула наружу, разрывая нити одну за одной; кожу на запястьях кололо нестерпимо, в голову словно втыкали иглы.       «Терпи».       Можно подумать, у него есть другие варианты. Тем более откуда-то снаружи раздались голоса, снова не обещающие ничего хорошего. Только неуверенное «мы попробуем», многозначительное «очень силён» и уже знакомое обещание смерти. Всё это Себастьян слышал уже не раз. И никогда подобные речи для него не заканчивались хорошо.       Последняя нить заклинания лопнула как раз в тот миг, когда стеклянная дверь распахнулась. Снова стало громко, захотелось зажать уши, закрыться и спрятаться хотя бы под одеяло. Но запястья по-прежнему сдавливало наручниками, да и двигаться трудно из-за больной ноги.       «Я разберусь?» — уже вопросительно предложил голос.       Себастьян невероятно устал. От борьбы с самим собой, со своей магией, с проклятыми наручниками и с чужими мыслями в голове. Они, кстати, стихли, как только закрылась дверь. Не до конца, но к шуму в ушах он успел привыкнуть и умел его игнорировать. Почти всегда.       «А если они хотят помочь?»       «Родерик тоже хотел».       Ах да, Родерик… Тот, кто обещал помощь, но в итоге ломал его несколько месяцев, взращивая в нём монстра. Что ж, у него получилось.       «Делай что хочешь».       Монстр довольно ухмыльнулся.       Вошедшим оказался мужчина— средних лет, хорошо одетый и… неправильный. Рядом с ним тихо, будто в светловолосой голове нет ни одной мысли. Вместо неё — глухая стена и отголосок непонятных эмоций. Себастьян посмотрел на него удивлённо, монстр же разглядывал с любопытством, склонив голову набок.       — Что ж, вижу, ты пришёл в себя. Это хорошо, — незнакомец махнул рукой. К нему сам собой, по волшебству придвинулся стул, на который он уселся, закинув ногу на ногу. — Дурить не будешь?       Под дуростью, очевидно, понимается его магия.       — Не обещаю, — с трудом откашлявшись — в горло будто песка насыпали, — прохрипел Себастьян.       — Очень жаль, — в ровном голосе послышалась угроза. Монстр напрягся тут же, как и сам Себастьян — они оба угроз не любили. — Что ж, спасибо и на этом. Не делай глупостей, и всё закончится мирно. Обещаю.       «И ты ему веришь?»       Вот уж нет. Просто немного интересно узнать, почему рядом с этим человеком так тихо.       — Как вы это делаете?       — Что именно? — уточнил мужчина, улыбаясь так благостно, что сразу стало очевидно — он прекрасно понимает, о чём речь. Всё же Себастьян, озадаченно хмурясь, пояснил:       — Вас… я не слышу. Почему?       — Ты меня не слышишь, потому что я маг-менталист — такой же, как и ты, — и способен защититься от любого ментального воздействия. А вот ты, к сожалению, не способен это воздействие контролировать. И это не твоя вина, — заверили его. — Изначально никто не способен. Этому учатся многие годы, а тебя не учили вообще ничему. Или я ошибаюсь? — взгляд мужчины сделался неприятно-пронзительным, словно он в чём-то подозревал их… то есть, конечно, одного Себастьяна. Монстра этот маг-менталист, несмотря на свою многомудрую физиономию, явно в упор не замечал.       А зря. Потому что он его как раз заметил. И очень хотел проверить, так ли хорош этот маг, как о себе мнит.       — Кое-чему научили, — вкрадчиво отозвался монстр, прежде чем Себастьян смог его остановить. — Хотите проверить?       Мужчина издевательски вскинул брови, такие же белесые, как явно наспех зализанная шевелюра.       — Дитя моё, я ведь старше втрое, а то и вчетверо, — надо же, а с виду можно дать лет сорок, и то с натяжкой, — и цыплятки вроде тебя мне годятся лишь на завтрак, обед и ужин. Не надо дёргаться; прибью махом, ты и не заметишь.       Себастьян видел — или нет, скорее ощущал, — как монстр зло сощурился и принялся хищно раздувать ноздри, достаточно безумный, чтобы проверить, кто кого прибьёт.       «Вечно ты не туда смотришь, олух!» — прошипели в самое ухо. (Ну… нет конечно, ведь у них с кровожадным засранцем на двоих одно тело и одна же пара ушей.) Себастьян виновато моргнул — он и впрямь просмотрел, как манерный белобрысый трепач вторгся в его сознание.       «Ты тут лишний», — уже не ему, а чужаку в его голове.       Сила затопила его полностью — густая, тёмная, душная, и даже те крохи человечности, которые есть в самом Себастьяне, отсутствуют в ней напрочь. Незнакомо ей понимание, а такие эмоции, как удивление и недоумение, вовсе чужды. А в незнакомце сейчас царят именно они. Ну и злость, конечно же. Кому понравится, когда на тебя нападает какой-то сумасшедший?       — Прекрати! — закричал Себастьян. То ли про себя, то ли вслух — он не был уверен.       Куда там — монстру нравится то, что он делает. Причинять боль, ломать чужое сознание и волю… И даже то, что сейчас у него это не слишком получается, не волновало.       Лучше умереть, чем быть ничтожеством. Кажется, так Родерик говорил… Пафосный мудак.       — Послушай… послушай! — белобрысый маг (тоже мудак, но уже не такой пафосный) уже почти орал, однако голос его доносился как сквозь толщу воды. — Послушай меня… мы могли убить тебя ещё там, в лесу. Легче лёгкого! Но не убили. Я не наврежу тебе; я помочь хочу!       Куда там — монстр чувствовал исходящую от мага злость, Себастьян же не верил ни единому слову. Хотел бы, но слишком хорошо знал, чем это кончается. Он проваливался во тьму своих воспоминаний, в жажду смерти и крови. Всё, что он мог сказать, прежде чем утонуть во всем этом, — короткое «я не могу».       Кажется, наручники с его запястий всё же сдёрнули, волос коснулась тяжёлая рука. После чего, наконец, наступила тишина.