Сиреневолюбец в незабудковом

Гилдерой Локхарт — рыцарь ордена Мерлина третьего класса, почетный член Лиги защиты от темных сил и пятикратный обладатель приза «Ведьмополитена» за самую обаятельную улыбку. Великий маг, в прошлом — профессор Хогвартса, проведший, как и все его предшественники, не дольше года на своем месте — «проклятой», как ее называли не только ученики, но и сами преподаватели — должности профессора ЗОТИ — Защиты От Темных Искусств. Но то все в прошлом, все это забыто. Заимствованные истории, подвиги — все-все. Все это случилось не с этим Локхартом, не в этой жизни. Да вообще… никогда. Как же нынешнему Гилдерою этого хотелось!.. Когда-то, когда тот мальчик — кажется, его звали Гарри. Да, милый мальчик… Весь год терпел его, его привычки и разговоры с ним — победил его в нечестной — со стороны мужчины — схватке за очередной подвиг, Локхарт был лишен памяти неумело наколдованным заклинанием — тем, в котором сам себя блондин считал едва ли не мастером. Заклинанием забвения. И да, он на какое-то время действительно потерял память. Урывками, моментами. Часть интеллекта ушла из светловолосой головы так же, как ушла часть времени, в течение которого мужчина рос и взрослел. Ненадолго, но он стал неразумным ребенком, глупым, мало что помнящим и не думающем, собственно, ни о чем. Глупости не считаются, как бы того ни хотелось отдельным личностям. Гилдерой очнулся в больнице Святого Мунго. Вокруг были некогда белые стены, сейчас разрисованные разноцветными карандашами. Линии сплошь были кривыми и извилистыми. Может быть, там и было нарисовано что-то конкретное, но что именно — угадывалось не то что слабо. Он бы сказал: слабее слабого, ибо других слов на ум не приходило. Казалось, сошедший с ума «маленький» Гилдерой хотел поделиться своими мыслями при помощи цвета. Кто бы что ни говорил, кто бы что ни видел, но в некоторых районах отчетливо просматривались преимущественно использованные цвета. Желтый в уголке сверху, белые несколько размазанные пятнышки рядом с «солнцем», зеленая линия внизу — полотно из свежей летней травки… Больше всего было голубого и сиреневого. Голубым был фон — им не слишком аккуратно были очерчены все остальные предметы, но, что примечательно, задет не был ни один из них. Голубым было небо — огромное, необъятное, чистое. Сиреневым было самое чудесное и красивое на всех четырех, окружающих мужчину, стенах. Сиреневым были раскрашены ветви широкого, раскидистого дерева. Сиреневые лепестки падали с коричневых линий-веток. Сиреневые точки были повсюду: на облаках, на солнце, на серых камнях, на редких зеленых деревцах и на самом толстом стволе коричневого цвета. В отличие от голубого, бывшего таким размеренно огромным пятном на каждой из стен, но не смевшего затрагивать иного предмета, кроме себя, сиреневый был вездесущ и везде же смотрелся так, будто находится на своем месте, словно его место было везде. Сиреневый был любимым цветом Локхарта. И не зря. Сейчас он сидел за не слишком большим деревянным столом, заставленным самыми разными книгами, тетрадями — совсем новыми и небывало древними, покрытым коричневого — картонного — цвета бумажками, очевидно, разогнутыми и еще пока согнутыми похожими — свертками с семенами. На дальних углах стояли, не тронутые временем, глиняные, лакированные горшки, изнутри которых — на полметра каждый — возвышались растения с темно-зеленого цвета широкими листьями. Сейчас Локхарт сильно отличался от себя прежнего — громкого, яркого, блистательного блондина с навитыми кудрями, не сходящей с губ белоснежной улыбкой и вечными словами хвастовства, слетающими с быстрого языка. Казалось, — частенько усмехался сам с собой Гилдерой, — его регалии и названия всех-всех сочинений знал каждый человек, однажды попавший на раздачу его автографов, урок в Хогвартсе или просто завязавший беседу с бывшим известным магом. Сейчас Локхарт был с виду затюканным, с подрагивающими на людях замаранными землей руками с широкими, могучими ладонями, грубой кожей. Сейчас голубые глаза были скрыты за старыми круглыми очками, а те с краев еще и закрывались длинными светлыми прядями волос — слегка волнистыми, от природы. Лицо его сильно изменилось в чертах — те стали гораздо более мужественными, хотя и хуже запоминались. Плечи как бы расширились — от ношения тяжелых коробок с оборудованием, книгами, бумагами и многим другим; от строительства первой в его жизни оранжереи, второй, и многих других. Он подрос, обзавелся мускулатурой, опытом и собственными знаниями. И теперь бывший — пусть недолго — враг самого Гарри Поттера являлся всего лишь садоводом, продающим свои работы в небольшом магазинчике, в котором жил, и писателем — редко романов, чаще замысловатых рассказов о растениях и, изредка, людях. Сравнивал их, эксплуатировал олицетворение во всю мощь своего воображения и знаний в ботанике. Писал о себе и людях, бывших вокруг него, особенно про время пребывания в Хогвартсе. Себя он часто величал Нарциссом. Мальчик-Который-Выжил представал в самых разных ипостасях, самой же любимой у автора была лекарственная ромашка — такая простая, невинная, в определенных случаях спасающая жизни, в других — по преданиям — отнимающая. Был и еще один персонаж, встречавшийся даже чаще спасительной ромашки. То был… терновник. Куст, ветви которого покрывали колючие шипы. Их было столь много, что не поцарапаться было нереально. А куст разрастался столь сильно, что невозможно было не сравнить этот процесс с расхождением по человеческим умам ошибочным мнениям о человеке, с тем же расхождением сплетен о нем по памяти толпы. А его колючесть Локхарт легко сопоставлял с характером темноволосого волшебника, с его же врезавшимся в умы обликом, поступками, а также с профессией мага — учительским бременем проходиться по умам юных учеников, оставляя после себя знания. Профессор зельеварения всегда был его любимчиком. Когда-то, еще во времена работы Гилдероя в Британской школе чародейства и волшебства, мужчина был тем еще бабником. Правда, немного не в том смысле, в котором это слово употребляется чаще всего. Если «бабник» — был дамский угодник, то мы используем данное понятие родом из женских неосторожных уст, как «мужской угодник». Ведь Локхарт был человеком ориентации цветом, равным цвету его любимой мантии, ставшей уже символом наилучшего настроения преподавателя. Даже ученики прозвали его «сиреневолюбцем в незабудковом», будь оно не ладно! Но мы не о том. Профессор Локхарт был ярым охотником до возможных партнеров и, но уже не по своей воле, их последующему гневу и раздражению. Одинокий гей хуже любой одинокой женщины и всех их вместе — по крайней мере такой гей, как сам преподаватель ЗОТИ. Блондину было глубоко плевать на возраст, часто — и на внешний вид, на родословную или нечто подобное — подавно. Он просто хотел кого-то, шикарно было бы, чтобы этот человек не затыкал его. Было бы идеально найти и постоянного партнера, а то и полюбить… Но то уже мелочи жизни, и о них «рыцарь ордена Мерлина третьей степени» предпочитал лишний раз и не задумываться. Учителя его явно ненавидели. Чуть он подходил к ним — те спешили запереться в ближайшем пустом — однако ж не всегда — классе. Если же он с ними заговаривал, их оправданиями отойти становились самые глупые и несерьезные дела, говорившиеся, однако, довольно серьезным голосом. Но был единственный, и был он идеален. Даже слишком, как по мнению самого Гилдероя. Тот, конечно, сразу послал его далеко и всерьез, но… Разве простые запреты станут для такого мага, как сам Гилдерой Локхарт, барьером к дальнейшим подкатам? Вот и сам герой — только без двух предпоследних букв — сказал: «нет», с каждым днем все более досаждая черноволосому красавцу Снейпу — как нередко называл его сам Гилдерой. Конец был известным. Но перенесемся в нынешнее время. Было вот уже восемь утра — пора открывать магазин. Июльский ветер ворвался в проем, тормоша блондинистые волосы и заставляя звенеть скопища различных подвесок у потолка, стукающихся друг об друга. В такое время людей на улице еще не так много, как будет спустя буквально пару часов. И вот, по ближайшему парку прогуливаются одинокие парочки, редкие одиночки шныряют близ самого магазина. Но один — настоящее черное пятно в тени листвы — стоит напротив, не двигаясь с места. Гилдерой даже успел подумать, сколько же этот человек там стоит, прежде чем тот начал подходить ближе. — Кто… О-о-о, — хотел было задать вопрос Локхарт, как темноволосый высокий мужчина в мантии вышел на свет и очень скоро приблизился к блондину, впиваясь в губы того прекращающим поток лишних слов поцелуем. А бывший маг и рад был ответить, соскучившись по этим губам, по этому языку, по этим чертовски черным глазам, в которых тонешь, не замечая ничего вокруг… — Локхарт, чертов ты сиреневолюбец, пробовал ли ты брать для своего персонажа ипостась твоей любимой сирени? Да хоть что-нибудь сиреневое? И если пробовал, то какого Мордреда, позволь спросить, еще не опубликовал? — Спустя столько лет родной голос слышался в разы резче, казался более ярким и уверенным. А та редкая язвительность, проявлявшаяся в речи лишь тогда, когда мужчина находился в волнении, ничуть не резала слух — услаждала давнее ожидание, заставляла сердце Гилдероя биться чаще с каждым сказанным брюнетом словом. — Дар речи потерял? — Ты читал? — все, что смог произнести бывший волшебник, зарываясь лицом в мантию любимого, пряча лицо у него на груди. — К твоему сведению, многие зельевары держат в домашней библиотеке хотя бы несколько томиков твоих работ. Такое не читают лишь глупцы и не знающие о твоих сочинениях люди. — Снейп говорил, как всегда — отрывисто, резко, фразы словно обрывались, но тут же их вновь продолжали. Но даже такой, нарочито пренебрежительный, раздраженный, не терпящий возражений тон приносил лишь радость и ностальгию. Блондин извернулся, быстро и юрко целуя Снейпа — было видно — свинтившего с самого Хогвартса прямо к нему, спустя столько лет. Брюнет снял с погрубевшего, но все равно любимого, лица осточертевшие зельевару очки, глядя в чистого голубого цвета глаза. — Северус, — прошептал Гилдерой, прижимаясь к полученному спустя столько лет, столько испытаний любимому мужчине, пусть то уже, кажется, говорилось ранее. Профессор Хогвартса, занимавший свою должность и по сей день, положил тяжелую руку Мастера на изменившуюся за годы спину, поглаживая Локхарта, успокаивая его. Как бы обещая, что теперь все будет хорошо. Сиреневолюбец в незабудковом был, наконец-то, счастлив.