Может быть

Времени на то, чтобы хорошенько поразмышлять, всегда хватало сполна. Может, это было к лучшему, а может и вовсе не имело значения, потому что за всю жизнь Майкл не помнил ни одного случая, о котором он мог бы вспомнить и горестно вздохнуть: «если бы я не делал этого, все было бы по-другому...» Может, глупо перекладывать ответственность за свою жизнь на других, а может, все и всегда зависит от обстановки и окружающих людей: родителей, друзей, начальников и подчиненных. Может, звезды на небе, свет от которых доходит до земли спустя столетия, лишь немного изменили ночное небо – где-то рассыпалась новая горсть светящихся белых точек, а где-то погасла – а может их давно уже нет, и вселенная не сияет переливчатой пудрой созвездий. Может, на самом деле перед нами голое и мертвое небо с одинокой луной, отражающей холодный свет далекого солнца. Майкл не знает истины. Ни одна даже самая простая ему недоступна в мире, где реальность мнима и сыпется сквозь пальцы серым песком. Где даже свет звёзд с ночных небес – иллюзия, мираж и фальшь. Наверное, разбитое вдребезги тело и давно сгнившая душа – лучшая почва для размышлений о собственном предназначении и смысле жизни. Когда тебя не волнуют мирские тревоги, и ты не обращаешь внимания на шум машин далеко вверху, а боль уже давно перестала быть раздражителем, размышлять – все, что тебе остаётся. Иногда противно слышать хрип собственных лёгких, порванных и проткнутых сотнями железок, но это так, пустяк. Потому что размышлять о смысле существования не хочется совсем. Хочется повернуть время вспять и прожить свою жизнь снова, чтобы короткие минуты мимолетного счастья снова прошили тело ласковыми жгутами, а вокруг шеи крепко сомкнулся покой. И он поворачивает. Так, будто у него есть машина времени или волшебная палочка – почти по-настоящему. Не хватает только возможности закрыть высохшие глаза, но… Темнота вокруг не так уж сильно отвлекает. Майкл никогда не разговаривал с мамой. Когда ему было лет пять – он очень хорошо запомнил – к ним в дом пришла какая-то женщина со светлыми волосами и прохладным взглядом, который едва ли хотя бы раз обратился к нему. В огромном доме жили только он и отец, а потому гостья в зеленом платье привлекла много внимания, которое, тем не менее, вовсе не было оценено ни ею, ни Уильямом. Они закрылись в кухне и разговаривали там до поздней ночи – притаившийся за дверью Майкл слышал мало и многого не понимал, но следить за тенями, мелькающими в узкой желтой полосе света под дверью было интереснее, чем сидеть в комнате и бесконечно скучать. Среди высоких, пыльных шкафов, длинных коридоров и крученых лестниц трудно не чувствовать себя одиноким и невероятно маленьким, будто ты всегда живёшь в мире серьёзных взрослых, которым нет до тебя дела. Гулять по дому, в рабочей мастерской отца, в запущенном саду на другом конце участка, в который редко кто-то заходил: все это до поры до времени интересно, пока ты ребёнок. За домом лес и поле, на берегу речушки колышется высокий рогоз, и босыми ногами можно ступать по курчавому клеверу под ногами, не боясь муравьев, пауков и клещей. Майкл в детстве вообще ничего не боялся – ни начинающих двигаться прямо посреди ночи эндоскелетов, ни недоделанных, пустоглазых масок, ни насекомых. Несмотря на совершенное и полное одиночество, жилось легко. И пусть отец не учил его плавать, играть в гольф или читать, зато он всегда был свободен, так ему казалось. Может, спустя годы он забыл, что сам убеждал себя в этом, сидя на крыше гаража глубокой ночью и мечтая не слышать детский смех и звуки игр из соседних домов, а может маленькому мальчику действительно хватало смотреть на далекие звезды и надеяться, что когда-нибудь он сможет пересчитать их все. И чужое внимание было ему совсем не нужно. Потом Уильям сказал ему, что это была мама. Лицо Майкла осталось невозмутимым (одна из многих привычек, что он перенял от отца), но сердце забилось в груди тревожно и гулко. С появлением новых членов семьи лучше не становилось. Афтон-старший не бывал дома почти никогда и приносил детей будто котят, которых находят на улице. Майкл ими не занимался, женщина, которую отец назвал их мамой, в доме так больше и не появлялась, а пёс только недобро рычал и огрызался, когда кто-нибудь из детей пробовал выйти (или выползти) за пределы садовой ограды. Так Майкл лишился ночных прогулок по берегу реки и чуть не лишился пальца, когда попробовал схватить собаку за ошейник. Оставалось только рыться в документах отца ему же на зло и ждать, когда он придёт домой, чтобы показать сделанные уроки (в которых он нарочно делал наиглупейшие ошибки) или подгоревшую яичницу, приготовленную ему на ужин. Уильям яичницу не ел, ошибок в заданиях не видел, а на тетради сына смотрел так, будто он принёс в дом дохлую кошку. Иногда Майклу казалось, что и это не вызовет в нем каких-то сильных эмоций. Через пару лет, когда возраст Майкла медленно и верно формировал в нем вторичные половые признаки, подростковую истеричность и тягу к вниманию за неимением его в детстве, отец начал проводить дома большую часть времени. И то ли до этого сын его просто редко видел, то ли проблемы на работе делали своё дело, но поведение Уильяма начало меняться. Если раньше чаще всего на любую выходку он реагировал с совершенно каменным спокойствием, выгибая бровь и только на время отнимая у Майкла любимую игрушку, то сейчас любой косяк с вероятность в восемьдесят процентов приводил его в ярость. Злился он странно, но от того не менее страшно: глаза мужчины моментально становились красными (иногда Майклу казалось, что он сам видел, как в склере отца лопается сосуд), он плотно сжимал губы и долго на него смотрел. Дальше все зависело от его настроения: Майкл мог получить, причём вовсе не методично, а очень подло – например, огромной вазой по затылку или канцелярским ножом в руку, мог остаться полностью игнорированным в течение месяца (что было самым страшным) или вовсе без сиюминутного наказания, но ждать, что в течение ближайших дней его комната будет заперта или в его отсутствие отец поменяет замки на входных дверях. В последнем случае он много и долго плакал под дверью, больше всего напоминая себе младшего брата, и ждал, пока отец выкинет ему в окно новый ключ. Как бы то ни было, наказание было действенным: на короткое время Майкл успокаивался и переставал терроризировать отца своими капризами, но хватало его ненадолго, и скоро все возвращалось на круги своя – сын требовал внимания, а отец хотел все меньше и меньше его оказывать. В их семье все знали, чем занимается Уильям. В смысле, знали все до единой мелочи, но ни у кого и в мыслях не было рассказать об этом ещё кому-то, это была своеобразная семейная тайна, которую негласно объявили настоящим табу. Но об этом знали. Майкл не помнил, откуда эта информация появилась у него в голове – день, когда отец рассказал ему, запомнился очень смутно, и спустя много лет вопросы к нему все ещё оставались без ответа, потому что Уильям никогда и ни на что не любил отвечать. Майкл понимал, что его отец был тяжело болен, но не знал, что заставляет его убивать и зачем ему самому дети. С возрастом и регулярными наказаниями игнорированием более или менее нормальное общение с отцом стало сродни самой настоящей награде, и тогда, когда Майкл, семнадцатилетний парень, должен был вести себя как проблемный подросток, он за редким исключением вел себя абсолютно примерно, молча наблюдая за работой Афтона-старшего и принимаясь ему помогать. В такие минуты Уильям смотрел на него и видел своё собственное отражение. Это не могло ему не нравится, пусть он и сам себе редко в этом признавался. Почему-то отвратительное воспитание не сделало из него истеричного, забитого и ненавидящего мир и собственную семью человека. Уильям был для него недосягаемым идеалом, загадочным и все ещё молодым мужчиной, а не ненавистным родственником, виноватым в его блеклом и одиноком детстве, а младшие братья и сестра – обыкновенной, хоть и не слишком-то нормальной семьей. Он испытывал неприязнь разве что к матери, с которой за жизнь не обмолвился и словом. Но спустя года Майкл понял, что она едва ли была той, кто виноват больше всех. Спустя года… многое поменялось. Тогда Майкл был впечатлительным и юным парнем, и ему не казалось странным то, что у его отца так много детей. Но он не понимал очень многих поступков Уильяма, и об этом тоже решил не думать спустя какое-то время, когда обнаружил интересную деталь его характера. То, что долгие годы парень принимал за холодность и полное нежелание взаимодействовать, оказалось всего лишь инертностью, и вовсе необязательным стало бесконечно ждать, когда ему наконец окажут внимание или намеренно обращать его на себя истериками или отвратительным поведением, можно было просто прийти к Уильяму и обнять его, точно зная, что мужчина обнимет его в ответ или может быть даже рассеянно погладит по голове. Также оказалось, что отец принимает ещё многие и многие инициативы, самые странные больные, не осуждая и не спрашивая, зачем Майкл ложится с ним спать или почему мучительно краснеет, стоит Уильяму только провести рукой по его часто вздымающимся рёбрам. Он ничего не спрашивал, потому что и так прекрасно знал, что значит любое действие сына, и эта странная, мучительная связь заставляла его самого на короткое время забывать о том, что ко многому он равнодушен. Промежуток времени, когда их отношения вдруг переросли во что-то более нездоровое для отца и сына и коснулись постели, тоже исчез из его памяти, будто потёртый кусок старой киноленты, истасканный временем. Это было будто бы как во сне - Майкл помнил сам факт того, что в какой-то момент желал Уильяма так, как никогда не желал кого-нибудь другого, но не помнил ничего конкретного из того, что происходило между ними на смятых и влажных простынях его кровати. Быть может, этого никогда и не было, и в воспалённом, навсегда сломанном сознании Майкла родились эти фантазии? Может, он просто всегда слишком сильно этого хотел, а больной мозг больше ничего не умел, кроме как кроить ложные воспоминания? А может, было что-то гораздо большее, но всего этого Майкл просто не помнит? Может, отец очень сильно его любил, но это забылось и стерлось из тонкой сепии ленты его жизни? Он ничего не знал наверняка. Но у него было много времени, чтобы думать и отчаянно вспоминать, надеясь, что при очередной прокрутке его маленького проектора он вдруг вспомнит, что все случившееся с ним никогда не было подстроено, а Уильям до сих пор очень по нему скучает. И, может быть, эта глухая и горькая надежда сжимала его сердце горячей рукою, и оно измученно пухло в груди, электризуясь и сокращая мышцы, толкавшие кровь по уцелевшим сосудам. Может ли быть, что она сращивала его кости и мышцы с металлом эндоскелета, держала открытыми вечно ищущие что-то глаза и заглушала тупую боль во всем теле, от которого давно осталось так мало? Или это просто чья-то злая шутка, жертвой которой он стал в очередной раз? Надежда даёт невероятные силы даже тем, кто никогда не доверял себя ей, сторонясь любых ожиданий и предпочитая доверяться судьбе. Майкл не знал, что движения старого аниматроника доступны ему от того, что его включили люди, задумавшие сделать аттракцион из старой и гнилой трагедии. Но он думал, что судьба наконец встала на его сторону – может, прошло всего лишь пару лет и ничего не поздно изменить. Может быть, можно найти отца, ведь он наверняка ему поможет, он ведь разбирается в аниматрониках, он ведь так любит Майкла… И для этого «может быть» другого варианта у него уже не было. Поэтому гнилые кости двигались вместе с металлическими, а высохшие и подслеповатые глаза все время искали кого-то. Кого-то, кто несомненно был жив и мог все изменить.