Убийство в классной комнате

Лето начало набирать обороты, потому было жарко и даже душно. В городе появилось много насекомых, повсюду слышалось пение сверчков и цикад, летали бабочки. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Тсунаёши начал учиться в старшей школе Кунугигаока. За это время он немного пообвыкся в новом коллективе и со многими нашёл общий язык. Больше всего общался с Нагисой и Карумой, с ними было проще, потому что эти двое были ему ближе по характеру. А ещё они не доставали. Удовлетворившись ответами, которые Тсуна им дал, или же просто решив отстать на время, Нагиса и Карума не лезли в его жизнь, чем сильно радовали. Учёба шла своим чередом, ученики готовились к тестам. Карасума-сенсей расстарался на своих уроках физподготовки, гоняя учеников по пересечённой местности. Коро-сенсея регулярно пытались прикончить. После покушения на фабрике Тсунаёши больше не принимал активного участия в планах одноклассников. Если его просили встать «туда-то» и сделать «то-то», он соглашался, но никаких стратегий больше не разрабатывал, чем сильно обижал и злил большую часть класса и вызывал недоумение у Коро. Ребята быстро оценили всю полезность планирования Тсуны, но поделать с его упёртостью ничего не могли. Карума иногда пытался развести его на что-то, хотя бы на интересную идею, но Савада не поддавался, ехидно улыбаясь приятелю или устало вздыхая, жалостливо смотря на Нагису. А Шиоте почти всегда удавалось немного приструнить Акабане. Тсунаёши продолжал прогуливать физкультуру Карасумы, к этому быстро все привыкли. В конце концов, кому какое дело до его прогулов? В это время он обычно выбирался на холм с Ириной-сенсей или же оставался с ней в классе поболтать и перекусить. С учительницей у него сложились приятельские отношения, она много знала и была весьма интересным собеседником. За её стервозностью прятался цепкий ум и твёрдый характер, а уж опыта общения с типичными цундере у Савады было навалом. Ирина не знала о причастности Тсуны к мафии или просто изображала неведение. Сам Савада склонялся к мысли, что о чём-то она догадывалась, но уж точно не в таких масштабах, которые были в действительности. Возможно, она решила, что родители Тсунаёши имели отношение к мафии. Это легко объясняло их проживание в Европе, знание Тсуной языков, жизнь в одиночестве и многое из его поведения. Но Елавич не докапывалась, просто принимала как должное и была рада общению. Они много говорили о разных странах, их кухне и менталитете населения, рассказывали друг другу смешные или странные случаи из своих жизней. Ирина-сенсей в открытую говорила, что это случалось именно в мафии, и была даже рада, что на собеседника это не производило особенного впечатления, а Тсунаёши рассказывал, опуская подробности, но между строк Елавич смотреть умела. Было забавно. Карума часто подшучивал, что Тсуна просто запал на Бич-сенсей, потому что не понимал, как вообще с этой стервой можно что-то обсуждать вне уроков, но Тсунаёши только отшучивался и предлагал завидовать молча. Нагиса несколько раз пытался подслушать их разговоры, но быстро сдался, так как всё равно ни слова по-итальянски не понимал. А если и удавалось что-то записать и попробовать перевести — выходил какой-то непонятный бред. Тсунаёши нравился Коро-сенсей. С каждым новым днём, уроком, он всё больше проникался искренним уважением к учителю. К его методикам, чем-то схожим с реборновскими, но всё же разительно от них отличавшихся. Подкупало его искреннее отношение к ученикам. В то же время Тсуне казалось, что Коро-сенсей знал, чего хотел добиться, понимал и прекрасно просчитывал, какими методами этого достичь, но не мог прочувствовать всё это до конца. Коро ощущался очень холодным, отстранённым. Он подходил к обучению как к интересному заданию, которое обязательно должен выполнить. Тсуна считал, что Коро-сенсей не всегда понимал те эмоции, которые вызывал в учениках. И те понятия, которые пытался им привить — тоже. Интуиция подсказывала, что его учитель совершенно особый случай, человек, который учился всему вместе со своими учениками. И если так всё шло сейчас, когда он был классным руководителем уже больше года, то каким же тогда он пришёл в этот класс? Было любопытно, хотелось побольше разузнать о нём. Тсуна чувствовал фальшь во многих словах сенсея, его непонимание или откровенное вранье. В один летний день позвонил Ланчия. Это было необычно, он редко связывался без причины, помимо установленного ими времени. Ланчия попросил срочно приехать и извинялся за неудобство. Что-то случилось с его другом, потому помощь Савады и его гипер-интуиции была бы очень кстати. Так что Тсуна объяснил учителям, что будет отсутствовать какое-то время, пообещал сделать всю пропущенную им домашнюю работу и сел на ближайший рейс. Ради Ланчии Савада был буквально готов свернуть горы. Когда он остался один, когда сомнения и чувство вины пожирали его изнутри и снаружи, когда он полностью потерял способность контролировать своё пламя и вообще как-либо его призывать, именно Ланчия сумел помочь. Именно он поддержал Тсунаёши, буквально вытащив с того света. Пламя Посмертной Воли — это решимость. Решимости у Тсуны тогда ни на что не было. Когда Тсуна потерял способность вызывать пламя, от него все отвернулись. Нет, отреклись намного раньше, на самом-то деле, но это стало последней каплей и прекрасным поводом, который и оспорить-то было невозможно. И все, кого Тсуна когда-либо любил — ушли, не оборачиваясь и, наверное, даже не сожалея. Ланчия не пытался заставить Саваду именно вернуться к тренировкам, взяться за оружие, нет. Он помог, прежде всего, вернуть душевное равновесие, принять и понять всё случившееся, смириться. И жить дальше, идти дальше. Вот тогда оно и вернулось, его пламя, став намного сильнее, потому что сильнее стал и сам Тсунаёши. На большой обеденной перемене в аудитории класса 2-Е было шумно. Обычно все разбредались по любимым или же просто свободным местам компаниями и съедали взятый с собой обед. Но сегодня никто не спешил покидать классную комнату. Причиной тому было любопытство, которое тревожило большинство учеников. Найти что-то интересное про нового одноклассника хотелось уже давно, но делать это у него на глазах было как минимум некрасиво. И даже у представителей столь особенного класса было достаточно такта и воспитания не делать что-то подобное настолько палевным образом. Так что когда Тсунаеши Савада сообщил о своём отъезде, его одноклассники начали активную подготовку. — Я нашла данные, которые вы просили, — отрапортовала Рицу. Некоторые активно повскакивали со своих мест и столпились возле терминала одноклассницы, но большинство осталось сидеть, приготовив для просмотра свои телефоны. Карума презрительно хмыкнул, поражаясь идиотизму — Рицу в любом случае могла всем скинуть информацию, торчать в куче было вовсе не обязательно. Коро удивлённо замер прямо в просвете окна и залез обратно. Он хотел слетать на перемене до Сингапура, но разговор учеников его затормозил. Какие такие данные интересовали весь класс, если покушения точно не планировалось в ближайшее время? — Не тормози давай, железяка! Что этот хмырь скрывает? — возмущался задержкой Терасака. Одергивать его никто не стал. Савада не нуждался в защите от нападок Ремы и сам прекрасно его отфутболивал. Так что грубость в адрес Тсуны никого особо не напрягла, а Рицу тем более было всё равно. — Мною была найдена информация в свободном доступе на Саваду Тсунаёши. Отсылаю вам на мобильные. Класс тут же схватился за свои телефоны. Было не ясно — откуда новенький, кем он был. Тсуна упоминал пару месяцев назад, что не посещал школу несколько лет и поступил в Кунугигаока только из-за приёма по общему экзамену за пройденные классы. Ещё ребята знали, что он жил один. Совсем. И что у него были деньги. Савада знал несколько языков и готовил странные, совсем не японские блюда в больших количествах. На этом доступная информация о прошлом одноклассника заканчивалась. Тсунаёши был замкнутым, немного мрачным и нелюдимым, но достаточно добрым парнем. Если его о чём-то просили, он не отказывал. На насмешки Тсуна вообще никак не реагировал. Вообще мало было того, на что он хоть как-то обращал внимание. Словно его ничто не удивляло и особенно не интересовало. Савада общался со всеми понемногу, но другом фактически никому не был, часто зависал с Карумой и Нагисой. Компашка эта была настолько непостоянного формирования, что чаще все они были порознь. Тсуна был умным. Он не безупречно справлялся с уроками, многого не понимал, но навёрстывал. Учёба давалась ему упорством, не талантом. Но вот всё остальное было просто запредельным. Он разбирался почти во всём, о чём его только удавалось спросить: машины, техника, расчеты, теории. Он делал вид, что не слишком умел управляться с оружием, но для ребят, которые видели Карасуму-сенсея и столько профи в деле, не составило труда заметить притирку Савады с огнестрелом. Он мог сколько угодно изображать незнание и задавать вопросы, но то, как Тсуна держал руку, ставил пальцы, смотрел — всё это с головой выдавало опытного стрелка. У Тсунаёши была запредельная интуиция. Он знал, что через час пойдёт дождь, что победит в споре Итана, что Коро-сенсей принесёт из-за границы панакоту, а не мороженое. Он предугадывал, что в него летит мяч, что обязательно будет контрольная, что Каяно и Канзаки поменяются партами и что сегодня отменят последний урок. Он знал, казалось, всё. Его невозможно было застать врасплох. Савада казался каким-то пустым, отстранённым. Он чаще всего не вмешивался ни во что, и только иногда, очень и очень редко, Тсуна задавал какой-то вопрос или повторял за кем-то слова. И это всегда было неожиданно весомо и страшно. Когда Савада спрашивал о соответствии поступков морали и нормальности происходящего, ему было неудобно смотреть в глаза. Иногда у Карумы и Нагисы бывали такие взгляды, словно горевшие, яркие. Тсунаёши же смотрел так почти всегда, особенно, если он о чём-то думал или задавал важный и сложный вопрос. Ребята увлечённо погрузились в чтение информации о Саваде Тсунаёши, а Коро-сенсей, пристроившись к Нагисе, подглядывал тоже. Ему так же было любопытно, хотя он и не одобрял такой метод узнавания человека. Своим ученикам он пытался привить понимание друг к другу, по его мнению, такие методы были не слишком уместны. Однако ему тоже хотелось узнать о Тсуне побольше. Чем больше знаешь, тем проще понимать человека и направлять его в нужную сторону. Коро хотел подружить, наконец, Саваду с остальным классом как следовало бы. Из данных, которые нашла Рицу стало ясно, что жил и учился Тсуна в городе Намимори. Закончил городскую начальную школу и поступил в среднюю, часто попадал в больницы с дурацкими травмами. — Тсуна-кун очень плохо учился, — пропищала Курахаши, скорчив при этом умилительную непонимающую мордашку. — Не больше тридцати баллов за тест! — Нью... какой я хороший учитель, у меня он набирает в разы больше! — Коро ползал кругами вокруг Шиоты, счастливо улыбаясь. На дружный оскорбительный возглас учеников в свою сторону Коро скорчился в уголочке и показательно загрустил. — По английскому у него был один из самых низких баллов, а сейчас без акцента вообще говорит, как на родном! — возмутилась Накамура. — Это точно его анкета, Рицу? Для Рио отличное знание английского языка у Тсуны было больной темой, до его прихода она была лучшей в классе по этому предмету. Во время тестов на неё полагались, а в прошлом году она написала выпускной экзамен по английскому на высший балл, но новенький с лёгкостью её переплюнул, даже не напрягаясь. — Точность данных — сто процентов. Прилагаю папку с фотографиями, которые были залиты через хостинги в Намимори. В папке оказалось несколько общих фотографий последнего класса Тсунаёши, стандартных для всех школ. На них были дети, школьники в светлой бежевой форме, ничего примечательного. А дальше шло множество снимков личного характера. На первом же Тсунаёши с короткими, торчащими во все стороны волосами задорно и искренне улыбался. Его под руку держали с двух сторон симпатичные девушки, светленькая и тёмненькая, а за ними была целая толпа каких-то ребят. Подростки занимались кто чем — позировали, стояли со странными предметами, боксировали, шли якобы мимо. На снимке царила атмосфера веселья и тепла. А в милом, наивном и простоватом мальчике с добрым открытым взглядом посередине кадра с трудом можно было узнать их взрослого и закрытого одноклассника. Даже не верилось, что Савада Тсунаёши мог вообще выглядеть так. На следующем кадре эти же ребята играли в снежки зимой. Фотографировал кто-то со стороны. Дети весело закидывали друг друга снежными снарядами, к компании присоединились ещё одна девочка с повязкой на глазу и девушка постарше с длинными розовыми волосами. Было несколько совсем маленьких детей. Большая часть людей в кадре смеялась, белый снег хлопьями оседал на их шапках и шарфах. А на следующем фото, сделанном, скорее всего в этот же день, Тсунаёши держал за руку мило краснеющую светленькую симпатичную девочку. Они оба в объектив не смотрели, даже не знали наверное, что их фотографируют. На этом снимке Савада выглядел настолько счастливым, что глядя на него, хотелось растянуть губы в улыбке. Кадров было ещё много, на всех мелькала одна и та же компания друзей, с небольшими изменениями в составе попадая в самые разные ситуации. Они купались в бассейне, гуляли по парку, обедали на школьном дворе, сидели дома у кого-то из них. Был снимок со школьного фестиваля, а на следующем друзья сидели в японском кафе, один из них сам готовил суши. Тсунаёши выглядел то испуганным, то весёлым. На каком-то из снимков он был покрыт сажей, нашлась так же фотография со свидания Тсуны и милой светленькой девушки из парка аттракционов. Иногда на фото становилось больше маленьких детей, иногда странновато выглядевших взрослых. Но самым главным было то, что неизменным оставался Савада и его счастье, царившее на этих фотографиях. Невольно, почти все участники маленького заговора с целью вызнавания информации прочувствовали себя ворами. Чего-то очень личного и ценного, по-настоящему дорогого. И вроде бы, что в этом было такого? Фотографии увидели, да еще и фактически чужого человека. Но было стыдно за знание того, что их одноклассник когда-то был... таким. Совсем ещё маленьким, наивным, наверное, совершенно непохожим на себя теперешнего. Не имеющего с собой нынешним ничегошеньки общего. Всем от этого сделалось грустно. Ребята на фотографиях выглядели дружно, живо, как настоящая большая семья. «Нет у меня семьи» — словно в ответ на эти мысли пронеслись в голове у Нагисы слова Тсунаёши.