Духовное исцеление

      Он вспоминает тьму.       Студёную, скверную, сокрушающую; следы чуждых ему ощущений, резкие удары ножом в живот; образы у него перед глазами ведут свой хоровод — ненастоящие, нет, да вот только ничего истинней он ещё не видел.       Мир — немой и незыблемый, а он в нём — мальчик, о нём все позабыли; он мальчик, он отрёкся от имени, отца, он — Милосердие, он...       Он содрогается — судорожно. Справедливость переполняет его мысли, Тень — знакомая своей неизведанностью — он чувствует её в иных духах, в духах, что гораздо лучше него, а он — он изгой, отщепенец.       — Что... что ты делаешь?       Голос дрожит, плечи вздрагивают.       Пальцы сжимаются вокруг посоха, костяшки белеют. Человек зовёт свой посох «Зовом Свободы». Мальчик сам встречал Свободу однажды, встречал в Тени много её ипостасей — мелькающих, и мерцающих, и пренебрегающих временем, и им не было счёта, и их было не удержать.       Он повторяет за человеком, повторяет за его рукой, и он — Коул, он — Милосердие, а перед ним — Андерс, перед ним — Справедливость.       — То, что ты сейчас делаешь, это... — Андерс не может подобрать нужных слов, и Справедливость тоже молчит. В нём пылает свет.       Коул чувствует касание Справедливости — сдержанное, осмотрительное, — вторит его движениям, словно водная рябь — не точь-в-точь, нет, ведь Справедливость не всегда милосердна, а Милосердие не всегда справедливо, и оба они — полу-духи с обрывками человеческих жизней внутри.       Но Коул чувствует боль под ладонью, и та крутит, путает, ранит — да так, что целитель бессилен.       Среди мутных туманов своей памяти он вспоминает магию.       Ещё прежде чем он стал Коулом, прежде чем он стал настоящим, подчас его тянуло на запах крови, шум боли, утешительный шёпот заклинаний, и Коул, бывало, выглядывал из-за Завесы, отдавал целителю все свои силы, покуда, наконец, боль не утихала, либо целитель был не в состоянии продолжать.       Он узнаёт то же самое на границах Справедливости, чувствует в его руках магию — несоизмеримую с собственной; к сожалению, он также чувствует боль.       Он изменился, и мальчику, который и не дух, и не человек, больше не под силу излечить чужую плоть. Но ведь раньше он не мог исцелять человеческую душу, мысли, поэтому — говорит он себе — всё хорошо.       — Ты не человек, — говорит Справедливость, голос его гаснет, слабеет.       Они с Андерсом скучали друг по другу, и Коул прервал их, и Справедливость сердится.       — Но ты не... ты не демон.       — Кажется, я был им раньше, — отвечает Коул. — Но ты — нет, никогда. И теперь мы оба нечто большее.       Справедливость сторонится, его озаряет свет, — и Коула ослепляет Тень.       — Всё в порядке, — обращается он к Андерсу. — Я хочу помочь.       Справедливость не всегда милосердна, а Милосердие не всегда справедливо, а мир перед ним — подлинный, сложный, капризный.       — Ты изменился, но это нестрашно, — говорит он им обоим. — Людям свойственно меняться. Меня научил этому Варрик.       Он замирает.       — Он очень зол, но всё равно считает тебя другом.       Андерс отскакивает назад, его лицо корчится, скручивается живот. Коул ещё только учится: ему предстоит усвоить, что «снаружи» и «внутри» — не одно и то же, хоть они и тесно между собой связаны.       Справедливость возносится к поверхности — на лице Андерса отражаются фрагменты Тени. Им кажется, Коул суёт нос не в своё дело, но хоть он теперь и стал лучше, быть ещё лучше — ему не под силу.       — Почему тебе так нравится страдать? — спрашивает Коул.       Справедливость — это идея.       В мире идей это что-то да значит, но в нашем — нет.       Нет, она неправа.       Есть вещи неизменные, определённые, но от Кристофа убегает жена, и Коул не знает, что ему делать. По мнению Андерса, это не одно и то же, вот только это действительно одно и то же, а может, и нет, и ни один из них больше ничего не понимает. Коул больше не чувствует их боли. Она всё ещё где-то здесь, но они оба исчерпаны, израсходованы, иссякшие, вне предела его досягаемости.       Он чувствует боль беженцев, пережитки войны, и связь эта хрупкая, хлипкая, и вокруг него смыкается паутина, вокруг него и Фионы, и Каллена, и годов, и километров, и храмовников, и магов, и Церкви, и в масштабе всей этой войны не может быть виноват один лишь Андерс.       Но в нём боль — броская, горькая, — боль из-за выживших, из-за друзей, из-за сомнения и предательства.       Коул чувствует эту боль. Коул не чувствует противоречий.       Он — Коул, но он также и Милосердие, и его это совсем не пугает.       Но Справедливость не знает, что ему делать со всем эти злом, он, как и Андерс, погряз в темноте.       — Чтобы исцелиться, не обязательно страдать, — обращается Коул к ним обоим. — Прости себя — и боль пройдёт.       — Я не знаю как, — говорит Андерс, и они со Справедливостью замолкают.       Коул всё ещё помнит: Завеса движется, его тащат наружу, маги вокруг него излечивают больных с помощью милосердия.       — Всё хорошо, — говорит им обоим Коул. — Я умею исцелять.