Ошибки наших родителей

— Напоролась на те же грабли, что и мать, — судачат злые языки. — Самая настоящая клуша! Тсунаеши рассеянно поглаживает растущий живот и пренебрежительно дергает плечиком, отмахиваясь от язвительного шепота, льющегося в уши. Тсунаеши умеет держать спину прямо и смотреть свысока, даже будучи на полголовы ниже собеседника. — Надо же, принцесса выискалась, — шипят соседи. — Цаца! Ходит, нос задрав, а сама-то!.. Тсунаеши ничуть не напоминает Нану: ее взгляд обжигает соседей холодом, а походка все так же легка и упруга — под свободным льняным платьем живота почти не видно. Одноклассницы завистливо вздыхают: как же, Никчемная Тсуна, а нашла себе мужа раньше любой из них, да и богатого, судя по дорогим букетам, которые доставляет курьер каждые две недели. Тсуна презрительно хмыкает и привычно натягивает на лицо широкую глуповатую улыбку, мол, смотрите, это все еще я! Наглая ложь. Тсунаеши получила то, что хотела: мирную жизнь вдали от мафии, в своем родном городе, и нет больше никаких разборок, взрывов по утрам и украденного завтрака. Жизнь стабильна и размеренна, и мысли Савады сейчас занимает не очередной конфликт, но цвет стен в детской. Нана настаивает на розовом, Тсуна голосует за персиковый, и эти хлопоты, эти домашние шутливые споры с матерью куда приятнее разборок с вражескими семьями. И Нане не нужно знать, что под подушкой у Тсуны всегда лежит пистолет. Тсунаеши — домашняя девочка, тепличный цветок, нежный и ранимый, такой хрупкий, что от неосторожного прикосновения может надломиться. Тсунаеши — счастливая маленькая донна Вонгола, взвалившая на плечи мужа заботы о семье. — Беременность тебе к лицу, — Реборн подпирает голову рукой и легко, едва заметно улыбается, наблюдая за жующей эклеры Савадой. Сейчас она мало напоминает то недоразумение, встреченное им много лет назад: ни болезненной костлявости, ни мертвенной бледности, ни заполошного взгляда. Тсунаеши как никогда похожа на Луче, и это причиняет солнечному аркобалено почти физическую боль; где-то глубоко-глубоко в душе он надеется, что маленькая Савада не повторит печальную судьбу Первой Небесной. — Я хочу, чтобы ты стал ее крестным, — Тсунаеши прикладывает ладонь к животу и будто прислушивается к чему-то, замирая на долю секунды. Под узкой ладонью загорается мягкое пламя, но тут же гаснет. — Ее? — поднимает брови Реборн. — Да, — Тсунаеши совершенно серьезно кивает. — Это девочка. Я чувствую. — Почту за честь, — приподнимает шляпу аркобалено и позволяет себе — впервые за многие годы — расслабиться. В этом доме он в безопасности. Савада смущенно, радостно улыбается, прикрывая глаза. Днем позже Нана красит стены детской в персиковый, а Тсунаеши рисует на потолке восемь разноцветных круглых пятен-пустышек — персональную маленькую радугу с лишним лучом; сердце в груди бьется раненой птицей. День идет к завершению.

***

Дочь донны Вонголы появляется на свет шестого августа около восьми часов утра; Нана утирает слезы, держа за руку усталую бледную Тсуну. Дочь донны Вонголы зовут Сэчико Луче, и ее глаза — это глаза погибшего бога. — Ну вот и все, — Тсунаеши слабо улыбается, когда Реборн осторожно берет новорожденную крестницу на руки; девочка не плачет, только смотрит трогательно-серьезно и морщит лоб. Вот и все. Пистолет смиренно ждет своего часа под подушкой. Тсуна будет готова, если за ее дочерью придут, как когда-то пришли за ней; конечно же, за спиной маленькой Сэчико будут стоять те, кого никогда не было у Тсуны: крестный, бабушка, остальные аркобалено, мать с пламенем, пляшущим на узких ладонях. Тсунаеши смотрит на счастливую Нану, играющую с внучкой, на Реборна, пьющего кофе на крошечной кухне, на дочь, держащую в руках старую погремушку, улыбается и швыряет огромный букет от мужа в мусорное ведро; Тсуне не нужно букетов. Тсунаеши умеет держать спину прямо, смотреть свысока и улыбаться понимающе-мягко. Тсунаеши клянется, что не позволит Сэчико повторять своих ошибок. Тсунаеши клянется. На лбу ее дочери загорается пламя Неба.