Свита в Одессе

Шел 2017 год, люди передвигались как сонные мухи по горячему тротуару, спеша на свои пыльные и застарелые годами такой короткой жизни свои работы. Воздух на улице был еще жарче чем обычно, хотя было только раннее утро. Ночь 13 августа выдалась для всех какой-то беспокойной и загадочной, словно была предзнаменованием чего-то: небо было затянум, тучи ложились на город, увлекая затянутой дыбкой густо сочного неба, что выделяло цвета крови и мрака и выдавало людям необьяснимую тревогу. На улице прошли грозовые ливни, резко сменяясь поленным солнцем, что прожигало воздух, не давая горожанам легко дышать, действуя на них одушающим дурманом. — Какие сегодня прогнозы? Необычайная сегодня погода, палит не по детски. Подошла светлая женщина к своей подруге в собственном необычайно ярком наряде, что идеально сидело по ее не совсем идеальной фигуре. Сумочка из Милана идеально висела на ее загорелом плече. — Да как обычно жарко, все же на дворе лето. Середина августа почти. Вот скоро дочка в пятый класс пойдет, а сыну год исполняется Подметила Вероника, обмахиваясь золотым веером, от назойливой мошкары, взявшейся непонятно от куда го. — Да дети быстро растут. Вот и у меня дочька в следующем году школу оканчивает. А Мишутка классный парень вот закончится учеба и свадьбу сыграем. Все чем можем поможим молодым! Улыбнулась ей Полина, и поправила свой волос с плеча, облокачиваясь на пыльную скамейку и доставая из сумки живачку « Ментол » На остановке по от даль от них стояла сероглазая брюнетка в своем обыденном черном наряде, с завитыми локанами волос, что развевались на легком летнем ветру, попадая прядями ей в лицо, теребя в руках свои наушники, мельком слушала разговор обоих людей. « О Дьявол опять эти идиоты ко мне прикопались! Опять им нужно, что бы я им подчинялась! Они требуют уважения к себе, но это невозможно! Хотят, что бы я жалела… Хотят поменять меня! Черт возьми сколько можно? Да я не работаю, не учусь в каких-то жалких аудиториях, я не желаю быть в людском обществе, но я в отличии от них не какая та жалкая рабыня! Ненавижу! Не страдаю я депрессией, я просто живу! Живу! О черт, когда это закончится? » Вдохнула жаркий воздух в свои легкие девушка и вставив наушники, села в подъехавший автобус, прислоняясь головой к запотевшему стеклу, в котором смутно различался силуэт улицы, и размытые контуры спешачих по своим личным мелких людей. *** По греческой улице прохаживались 2 гражданина. первый был Николай Павлович директор писательского дома Фламель, он как всегда был в своем деловом костюме и под мышкой держал кожанный портфель, волосы были каштановые и взьерошенные, сальные концы давали о себе знать. Второй же Константин Никитич был одет в белую рубашку и серые брюки, волосы его были приглажены, в руках он держал напиток гранатового сока. — Вот, что я тебе скажу Костя, тебе всего 22 года, самородок так скажу, не верь ты во все эти знаки и гороскопы — Но работу мою не приняли! А я корпел над ней 7 лет! Скажите, что бог есть? — Ни бога, ни дьявола не существует. Это банальная чушь! Только мы управляем своей судьбой и не кого выше нас нет! Усмехнулся Николай Павлович, похлопав своего ученика по его коренастому плечу. Около них прошел горожанин, сильно смахивающий на иностранца лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Пройдя мимо скамьи, на которой помещались директор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей. «Немец», — подумал Николай Павлович. «Англичанин, — подумал Константин, — ишь, и не жарко ему в перчатках». А иностранец окинул взглядом высокие дома, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало. Он остановил свой взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Николая Павловича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки. Те удивленно переглянулись — Извините меня, пожалуйста, — заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, — что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что… Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться. «Нет, скорее француз…» — подумал Николай Павлович. «Поляк?..» — подумал Костя. — Разрешите мне присесть? — вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор. — Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? — спросил иностранец, обращая к Николаю Павловичу свой левый зеленый глаз. — Нет, вы не ослышались, — учтиво ответил мужчина, — именно это я и говорил. — Ах, как интересно! — воскликнул иностранец. «А какого черта ему надо?» — подумал Костя и нахмурился. — А вы соглашались с вашим собеседником? — осведомился неизвестный, повернувшись вправо к парню. — На все сто! — подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально. — Изумительно! — воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: — Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? — он сделал испуганные глаза и прибавил: — Клянусь, я никому не скажу. — Да, мы не верим в бога, — чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Николай Павлович. — Но об этом можно говорить совершенно свободно. Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства: — Вы — атеисты?! — Да, мы — атеисты, — улыбаясь, ответил Николай Павлович, а Никитич подумал, рассердившись: «Вот прицепилось заграничное сало!» — Ох, какая прелесть! — вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора. — В нашей стране атеизм никого не удивляет, — дипломатически вежливо сказал Николай Павлович, — большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге. Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному директору руку, произнеся при этом слова: — Позвольте вас поблагодарить от всей души! — За что это вы его благодарите? — заморгав, осведомился Костя. — За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, — многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак. Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту. «Нет, он не англичанин…» — подумал Николай, Костя подумал: «Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» — и опять нахмурился. — Но, позвольте вас спросить, — после тревожного раздумья спросил заграничный гость, — как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять? — Увы! — с сожалением ответил Николай Павлович, — ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может. — Браво! — вскричал иностранец, — браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство! — Доказательство Канта, — тонко улыбнувшись, возразил образованный директор, — также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством. Николай Павлович говорил, а сам в это время думал: «Но, все-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?» — Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! — совершенно неожиданно бухнул Константин Никитич — Костя! — сконфузившись, шепнул Николай Павлович Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг. — Именно, именно, — закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к мужчине, засверкал, — ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут». Николай Павлович выпучил глаза. «За завтраком… Канту?.. Что это он плетет?» — подумал он. — Но, — продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Николая и обращаясь к поэту, — отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас! — А жаль! — отозвался задира-поэт. — И мне жаль! — подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал: — Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле? — Сам человек и управляет, — поспешил сердито ответить Константин на этот, признаться, не очень ясный вопрос. — Виноват, — мягко отозвался неизвестный, — для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, — тут неизвестный повернулся к Николаю Павловичу, — вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого… — тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, — да, саркома, — жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, — и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье — совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Симферопаль, — тут иностранец прищурился на Николая Павловича, — пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет и попадет в аварию, машина в хлам, тело неопознать, летальный исход. Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? — и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком. Николай с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и аварию, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. «Он не иностранец! Он не иностранец! — думал он, — он престранный субъект… Но позвольте, кто же он такой?» — Вы хотите курить, как я вижу? — неожиданно обратился к Константину неизвестный, — вы какие предпочитаете? — А у вас разные, что ли, есть? — мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились. — Какие предпочитаете? — повторил неизвестный. — Ну, « Camel », — злобно ответил Костя. Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его парню: — «Camel». И директора и поэта не столько поразило то, что нашелся в портсигаре именно «Camel », сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник. Тут литераторы подумали разно. Николай Павлович: «Нет, иностранец!», а Никитич: «Вот черт его возьми! А?» Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Николай отказался. «Надо будет ему возразить так, — решил Николай Павлович, — да, человек смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что…» Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец: — Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер. «Какая-то нелепая постановка вопроса…» — помыслил Николай Павлович и возразил: — Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Деребасовской мне свалится на голову кирпич… — Кирпич ни с того ни с сего, — внушительно перебил неизвестный, — никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другой смертью. — Может быть, вы знаете, какой именно? — с совершенно естественной иронией осведомился Николай, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор, — и скажете мне? — Охотно, — отозвался незнакомец. Он смерил мужчину взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть — несчастье… вечер — семь…» — и громко и радостно объявил: — Вам отрежут голову! Никитич дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного Враги? Коллекторы? — Нет, — ответил собеседник, — украинская женщина, историк — Гм… — промычал раздраженный шуточкой неизвестного Николай Павлович, — ну, это, извините, маловероятно. — Прошу и меня извинить, — ответил иностранец, — но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет? — Секрета нет. Сейчас я заеду к себе в офис, а потом в десять часов вечера в Фланцере состоится заседание, и я буду на нем председательствовать. — Нет, этого быть никак не может, — твердо возразил иностранец. — Это почему? — Потому, — ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, — что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится. Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание. — Простите, — после паузы заговорил Николай Павлович, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, — при чем здесь подсолнечное масло… и какая Аннушка? — Подсолнечное масло здесь вот при чем, — вдруг заговорил Никитич, очевидно, решив объявить незванному собеседнику войну, — вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных? — Костя!.. — тихо воскликнул Александр Павловский Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся. — Бывал, бывал и не раз! — вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, — где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Константин Никитич! — Откуда вы знаете, как меня зовут? — Помилуйте, Константин Никитич, кто же вас не знает? — здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «Читательской газеты», и Константин Никитич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта. — Я извиняюсь, — сказал он, и лицо его потемнело, — вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать. — О, с удовольствием! — воскликнул неизвестный, — здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу. — Вот что, Коля, — зашептал поэт, оттащив Николая Павловича в сторону, — он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет… — Ты думаешь? — встревоженно шепнул Николай Павлович, а сам подумал: «А ведь он прав!» — Уж ты мне верь, — засипел ему в ухо поэт, — он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, — поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, — идем, задержим его, а то уйдет… И поэт за руку потянул Николая Павловича к скамейке. Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку в темно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку. — Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Одессу для консультации, — веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов. Те сконфузились. «Черт, все слышал, » — подумал Николай Павлович и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их директору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово «профессор» и начальную букву фамилии — двойное «В». — Очень приятно, — тем временем смущенно бормотал директор, и иностранец спрятал документы в карман. Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на скамью. — Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? — спросил Николай Павлович. — Да, консультантом. — Вы — немец? — осведомился Никитич. — Я-то?.. — Переспросил профессор и вдруг задумался. — Да, пожалуй, немец… — сказал он. — Вы по-русски здорово говорите — заметил Никитич. — О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, — ответил профессор. — А у вас какая специальность? — осведомился Николай Павлович. — Я — специалист по черной магии. «На тебе!» — стукнуло в голове у Николая Павловича. — И… и вас по этой специальности пригласили к нам? — заикнувшись спросил он. — Да, по этой пригласили, — подтвердил профессор и пояснил: — Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист. — А-а! Вы историк? — с большим облегчением и уважением спросил Николай. — Я — историк, — подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: — Сегодня вечером возле оперного театра будет интересная история! И опять крайне удивились и директор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал: — Имейте в виду, что Иисус существовал. — Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвался Николай, — мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения. — А не надо никаких точек зрения! — ответил странный профессор, — просто он существовал, и больше ничего. — Но требуется же какое-нибудь доказательство… — начал Николай Павлович. — И доказательств никаких не требуется, — ответил профессор. Наступило молчание, и Николай Павлович побледнел. — Вы… вы сколько времени в Одессе? — дрогнувшим голосом спросил он. — А я только что сию минуту приехал в Одессу, — растерянно ответил профессор, и тут только приятели догадались заглянуть ему как следует в глаза и убедились в том, что левый, зеленый, у него совершенно безумен, а правый — пуст, черен и мертв. «Вот тебе все и объяснилось! — подумал Николай в смятении, — приехал сумасшедший немец или только что спятил на Греческой. Вот так история!» Да, действительно, объяснилось все: и страннейший завтрак у покойного философа Канта, и дурацкие речи про подсолнечное масло и Аннушку, и предсказания о том, что голова будет отрублена, и все прочее — профессор был сумасшедший. Николай Павлович тотчас сообразил, что следует делать. Откинувшись на спинку скамьи, он за спиною профессора замигал Никитичу, — не противоречь, мол, ему, — но растерявшийся поэт этих сигналов не понял. — Да, да, да, — возбужденно говорил Николай Павлович, — впрочем, все это возможно! Даже очень возможно, и Понтий Пилат, и балкон, и тому подобное… А вы одни приехали или с супругой? — Один, один, я всегда один, — горько ответил профессор. — А где же ваши вещи, профессор? — вкрадчиво спрашивал Николай, — в «»? Вы где остановились? — Я? Нигде, — ответил полоумный немец, тоскливо и дико блуждая зеленым глазом по Греческой остановке — Как? А… где же вы будете жить? — В вашей квартире, — вдруг развязнош ответил сумасшедший и подмигнул. — Я… я очень рад, — забормотал Николай Павлович, — но, право, у меня вам будет неудобно… А в «Центральной » чудесные номера, это первоклассная гостиница… — А дьявола тоже нет? — вдруг весело осведомился больной у Константина Никитича — И дьявола… — Не противоречь! — одними губами шепнул Николай Павлович, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая. — Нету никакого дьявола! — растерявшись от всей этой муры, вскричал Константин Никитич не то, что нужно, — вот наказание! Перестаньте вы психовать. Тут безумный расхохотался так, что из липы над головами сидящих выпорхнул воробей. — Ну, уж это положительно интересно, — трясясь от хохота проговорил профессор, — что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет! — он перестал хохотать внезапно и, что вполне понятно при душевной болезни, после хохота впал в другую крайность — раздражился и крикнул сурово: — Так, стало быть, так-таки и нету? — Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, — бормотал Николай Павлович, опасаясь волновать больного, — вы посидите здесь с товарищем Никитичем, а я только сьезжу в свой офис, узнаю обстановку, а потом мы вас проводим, куда вы хотите. Ведь вы не знаете города… План Николая Павловича следует признать правильным: нужно было доехать до близжайшей полиции и сообщить в бюро иностранцев о том, что вот, мол, приезжий из-за границы консультант сидит на греческой в состоянии явно ненормальном. Так вот, необходимо принять меры, а то получается какая-то неприятная чепуха. — Поехать? Ну что же, поедьте, — печально согласился больной и вдруг страстно попросил: — Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет предъявлено. — Хорошо, хорошо, — фальшиво-ласково говорил Николай Павлович и, подмигнув расстроенному поэту, которому вовсе не улыбалась мысль караулить сумасшедшего немца, устремился к тому выходу где стояла его новая ауди. А профессор тотчас же как будто выздоровел и посветлел. — Николай Павлович! — крикнул он вдогонку мужчине. Тот вздрогнул, обернулся, но успокоил себя мыслью, что его имя и отчество известны профессору также из каких-нибудь газет. И, ничего не слушая более, Николай Павлович побежал дальше. Тут у самого выхода на стоянку со скамейки навстречу директору поднялся гражданин. Николай Павлович отчетливо разглядел, что усишки у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки. Николай Павлович так и попятился, но утешил себя тем соображением, что это глупое совпадение и что вообще сейчас об этом некогда размышлять. — Стоянку ищете, гражданин? — треснувшим тенором осведомился клетчатый тип, — сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете куда надо. С вас бы за указание на четверть литра… поправиться… бывшему регенту! — кривляясь, субъект наотмашь снял жокейский свой картузик. Николай Павлович не стал слушать попрошайку и ломаку регента, подбежал к машине и наспех открыв дверь сел за руль, пытаясь как можно скорее завести авто. Повернув и выйдя на прямую, он внезапна заметил красную машину, что никак не останавливалась и неслась на бешенной скорости. Осторожный Николай Павлович, хоть и стоял безопасно, решил выйти из машины, кабы чего не случилось. И тотчас рука его скользнула по заклиневшей дверце, пытаясь открыть злополучную колымагу нога неудержимо, как по льду нажала на педаль и другую руку подбросило на ручник, и Николая Павловича выбросило на двойную сплошную Стараясь остановить транспорт, Николай Павлович ударившись головой о руль, успел повернуться на бок, бешеным движением в тот же снимая ставя машину на ручник, развернувшись разглядел несущееся на него с неудержимой силой совершенно белое от ужаса лицо женщины и ее белую кофту. Николай Павлович не вскрикнул, но вокруг него отчаянными женскими голосами завизжала вся улица. Женщина водитель рванула ручник и и машина просела в землю.после этого мгновенно подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон полетели стекла. Тут в мозгу Николая Павловича кто-то отчаянно крикнул — «Неужели?..» Еще раз, и в последний раз, мелькнуло солнце, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно. Машина пробив бамбер обрушила на Николая Тонну стекла, и под решетку Греческой улицы выбросило заасвальтированную дорогу, круглый темный предмет. По дороге прокатился круглый предмет Это была отрезанная голова Николая Павловича. Костя ахнул и глянув вдали увидел ненавистного неизвестного. Тот был уже у выхода в греческий переулок, и притом не один. Более чем сомнительный регент успел присоединиться к нему. Но это еще не все: третьим в этой компании оказался неизвестно откуда взявшийся кот, громадный, как боров, черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами. Тройка двинулась, причем кот тронулся на задних лапах. Костя устремился за злодеями вслед и тотчас убедился, что догнать их будет очень трудно. Тройка мигом проскочила по переулку и оказалась на Дерибасовской сколько Никитич не прибавлял шагу, расстояние между преследуемыми и им ничуть не сокращалось. И не успел поэт опомниться, как после тихой Дерибасовской очутился у гор сада, где положение его ухудшилось. Тут уж была толчея, Иван налетел на кой-кого из прохожих, был обруган. Злодейская же шайка к тому же здесь решила применить излюбленный бандитский прием — уходить врассыпную. Регент с великой ловкостью на ходу ввинтился в автобус, летящий с поселка котовского, и ускользнул. Потеряв одного из преследуемых, Костя сосредоточил свое внимание на коте и видел, как этот странный кот подошел к подножке трамвайного вагона «7», стоящего на остановке, нагло отсадил взвизгнувшую женщину, уцепился за поручень и даже сделал попытку всучить кондукторше 3 гривны через открытое по случаю духоты окно. Поведение кота настолько поразило парня, что он в неподвижности застыл у магазина Обжора на углу и тут вторично, но гораздо сильнее, был поражен поведением кондукторши. Та, лишь только увидела кота, лезущего в трамвай, со злобой, от которой даже тряслась, закричала: — Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь! Слезай, а то полицию позову! Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела: не то, что кот лезет в трамвай, в чем было бы еще полбеды, а то, что он собирается платить! Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным зверем. При первом же окрике кондукторши он прекратил наступление, снялся с подножки и сел на остановке, потирая 3 гривнами усы. Но лишь кондукторша рванула веревку и трамвай тронулся, кот поступил как всякий, кого изгоняют из трамвая, но которому все-таки ехать-то надо. Пропустив мимо себя весь вагон, кот вскочил на заднюю дугу последнего, лапой вцепился в какую-то кишку, выходящую из стенки, и укатил, сэкономив, таким образом, 3 гривны. Занявшись паскудным котом, Никитич едва не потерял самого главного из трех — профессора. Но, по счастью, тот не успел улизнуть. парень увидел серый берет в гуще в начале малой арнаутской В мгновение ока Иван и сам оказался там. Однако удачи не было. Поэт и шагу прибавлял, и рысцой начинал бежать, толкая прохожих, и ни на сантиметр не приблизился к профессору. Как ни был расстроен Никитич все же его поражала та сверхъестественная скорость, с которой происходила погоня. И двадцати секунд не прошло, как после вновь оказавшись на греческой Константин Никитич был уже ослеплен огнями на улице. Еще несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с покосившимися тротуарами, где Никитич грохнулся и разбил колено. Опять освещенная магистраль — улица малиновского потом переулок, потом мост и еще переулок, унылый, гадкий и скупо освещенный. И вот здесь-то Иван Николаевич окончательно потерял того, кто был ему так нужен. Профессор исчез.