Свита в Одессе

Полночь приближалась, пришлось поспешить. Лиля смутно видела что-нибудь. Запомнились свечи и самоцветный какой-то бассейн. Когда девушка стала на дно этого бассейна, Гелла окатила ее какой-то горячей, густой и красной жидкостью. Лиля ощутила соленый вкус на губах и поняла, что ее моют кровью. Кровавая мантия сменилась другою — густой, прозрачной, розоватой. Потом Лилию бросили на хрустальное ложе и до блеска стали растирать какими-то большими зелеными листьями. * Я и не думала, что я настолько важна. * Возгордилась собой девушка Тут ворвался кот и стал помогать. Он уселся на корточки у ног Лилии и стал натирать ей ступни с таким видом, как будто чистил сапоги. туфли, и как эти туфли сами собой застегнулись золотыми пряжками. Какая-то сила вздернула Лилию и поставила перед зеркалом, и в волосах у нее блеснул королевский алмазный венец. Откуда-то явился Коровьев и повесил на грудь Лилии тяжелое в овальной раме изображение черного пуделя на тяжелой цепи. Это украшение чрезвычайно обременило темную ведьму. Цепь сейчас же стала натирать шею, изображение тянуло ее согнуться. — Ничего, ничего, ничего! — бормотал Коровьев у дверей комнаты с бассейном, — ничего не поделаешь, надо, надо, надо. Разрешите, вам дать совет. Среди гостей будут различные, ох, очень различные, но никому, никакого преимущества! Если кто-нибудь и не понравится… Я понимаю, что вы, конечно, не выразите этого на своем лице… Нет, нет, нельзя подумать об этом. Заметит, заметит в то же мгновение. Нужно полюбить его, полюбить. И еще: не пропустить никого. Хоть улыбочку, если не будет времени бросить слово, хоть малюсенький поворот головы. Все, что угодно, но только не невнимание. От этого они захиреют… — Я думала это должна делать королева — Вы мало осведомлены, если это темная ведьма, то посвящение иногда совмещается с этим процесом Сладко ухмыльнулся Фагот — А то, что хозяйку бала все непременно должны звать Маргарита… В редких случаях, делаются исключения -Как например сегодня Лилия в сопровождении Коровьева и Бегемота шагнула из бассейной в полную темноту. — Я, я, — шептал кот, — я дам сигнал! — Давай! — ответил в темноте Коровьев. — Бал и посвящение! — пронзительно визгнул кот, Лилия вскрикнула, прижимаясь к Фаготу на несколько секунд закрыв глаза. Бал упал на нее сразу в виде света, вместе с ним — звука и запаха. Невысокая стена белых тюльпанов выросла перед девушкой, а за нею она увидела бесчисленные огни в колпачках и перед ними белые груди и черные плечи фрачников. На нее обрушился рев труб, а вырвавшийся из-под него взмыв скрипок окатил ее тело, как кровью. Оркестр человек в полтораста играл полонез. Возвышавшийся перед оркестром человек во фраке, увидев Лилию, побледнел, заулыбался и вдруг взмахом рук поднял весь оркестр. Ни на мгновение не прерывая музыки, оркестр, стоя, окатывал девушку звуками. Человек над оркестром отвернулся от него и поклонился низко, широко разбросив руки, и Лилия улыбнулась ему. — Нет, мало, мало, — зашептал Коровьев, — он не будет спать всю ночь. Крикните ему: «Приветствую вас, король вальсов!» Лилия крикнула это и подивилась тому, что ее голос, полный как колокол, покрыл вой оркестра. Человек от счастья вздрогнул и левую руку приложил к груди, правой продолжая махать оркестру белым жезлом. — Мало, мало, — шептал Коровьев, — глядите налево, на первые скрипки, и кивните так, чтобы каждый думал, что вы его узнали в отдельности. Здесь только мировые знаменитости. Вот этому, за первым пультом, это Вьетан. Так, очень хорошо. Теперь дальше. — Кто дирижер? — отлетая, спросила спросила Лилия. — Иоганн Штраус, — закричал кот, — и пусть меня повесят в тропическом саду на лиане, если на каком-нибудь балу когда-либо играл такой оркестр. Я приглашал его! И, заметьте, ни один не заболел и ни один не отказался. В следующем зале не было колонн, вместо них стояли стены красных, розовых, молочно-белых роз с одной стороны, а с другой — стена японских махровых камелий. Между этими стенами уже били, шипя, фонтаны, и шампанское вскипало пузырями в трех бассейнах, из которых был первый — прозрачно-фиолетовый, второй — рубиновый, третий — хрустальный. В розовой стене оказался пролом, там гремел нестерпимо громко джаз. Лишь только дирижер увидел девушку, он согнулся перед нею так, что руками коснулся пола, потом выпрямился и пронзительно закричал — Алилуйя! * О дьявол! Алилуйу еще не пели! * В мыслях проклиная мужчину, девушка на лице изобразила подобие улыбки Фагот ухмыльнулся, прочитав ее мысль Вылетив на площадку девушка зажмурилась. глаза слепли от света, льющегося из хрустальных виноградных гроздьев. Лилию установили на место, и под левой рукой у нее оказалась низкая аметистовая колонка. — Руку можно будет положить на нее, если станет очень трудно, — шептал Коровьев. Ей подкинули подушку с вышитым на ней золотым пуделем, и на нее она, повинуясь чьим-то рукам, поставила, согнув в колене, свою правую ногу. Лилия огляделась. Коровьев стоял возле нее в парадной позе. В спину веяло холодом. Оглянувшись, девушка увидела, что из мраморной стены сзади нее бьет шипящее вино и стекает в ледяной бассейн. У левой ноги она чувствовала что-то теплое и мохнатое. Это был Бегемот. Лилия была в высоте, и из-под ног ее вниз уходила грандиозная лестница, крытая ковром. Внизу, так далеко, как будто бы девушка смотрела обратным способом в бинокль, она видела громаднейшую швейцарскую с совершенно необъятным камином, в холодную и черную пасть которого мог свободно въехать пятитонный грузовик. Швейцарская и лестница, до боли в глазах залитая светом, были пусты. Трубы теперь доносились издалека. Так простояли неподвижно около минуты. — Где же гости? — спросила Лиля у Коровьева. — Будут, сейчас будут. В них недостатка не будет. И, право, я предпочел бы рубить дрова, вместо того чтобы принимать их здесь на площадке. * Да это будет трудно, но я выдержу * Прошептала Лиля, осматривая помещение и понимая происходящее, что должно произойти с минуты на минуту. Все должно быть готово заранее, — объяснял Коровьев, поблескивая глазом сквозь испорченный монокль. — Ничего не может быть гаже, чем когда приехавший первым гость мыкается, не зная, что ему предпринять, а его законная мегера шепотом пилит его за то, что они приехали раньше всех. Такие балы надо выбрасывать на помойку. Лиля в помутнении слушала его шепот, пытаясь приготовится к визиту 1000 гостей — Определенно на помойку, — подтвердил кот. — До полуночи не более десяти секунд, — добавил Коровьев, — сейчас начнется. Эти десять секунд показались девушке вечностью. По-видимому, они истекли уже, и ровно ничего не произошло. Но тут вдруг что-то грохнуло внизу в громадном камине, и из него выскочила виселица с болтающимся на ней полурассыпавшимся прахом. Этот прах сорвался с веревки, ударился об пол, и из него выскочил черноволосый красавец во фраке и в лакированных туфлях. Из камина выбежал полуистлевший небольшой гроб, крышка его отскочила, и из него вывалился другой прах. Красавец галантно подскочил к нему и подал руку калачиком, второй прах сложился в нагую вертлявую женщину в черных туфельках и с черными перьями на голове, и тогда оба, и мужчина и женщина, заспешили вверх по лестнице. — Первые! — воскликнул Коровьев, — господин Жак с супругой. Рекомендую вам, один из интереснейших мужчин! Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник, но очень недурной алхимик. Прославился тем, что отравил королевскую любовницу. А ведь это не с каждым случается! Посмотрите, как красив! Лиля сдержала дрожь в ногах, тая от его голоса. — Я в восхищении, — заорал прямо в лицо поднявшемуся по лестнице господину Жаку кот. В это время внизу из камина появился безголовый, с оторванною рукою скелет, ударился оземь и превратился в мужчину во фраке. Супруга господина Жака уже становилась перед Лилией на одно колено и, бледная от волнения, целовала колено девушки. — Темная ведьма, — бормотала супруга господина Жака. — Она в восхищении, — кричал Коровьев. — темная ведьма … — тихо сказал красавец, господин Жак. — Мы в восхищении, — завывал кот. По лестнице поднимался вверх бегом одинокий фрачник. — Граф Роберт, — шепнул стоявшей Коровьев, — по-прежнему интересен. Обратите внимание, как смешно, — обратный случай: этот был любовником королевы и отравил свою жену. — Мы рады, граф, — вскричал Бегемот. Из камина подряд один за другим вывалились, лопаясь и распадаясь, три гроба, затем кто-то в черной мантии, которого следующий выбежавший из черной пасти ударил в спину ножом. Внизу послышался сдавленный крик. Из камина выбежал почти совсем разложившийся труп. Лестница стала заполняться. Теперь уже на каждой ступеньке оказались, издали казавшиеся совершенно одинаковыми, фрачники и нагие женщины с ними, отличавшиеся друг от друга только цветом перьев на головах и туфель. К Лилии приближалась, ковыляя, в странном деревянном сапоге на левой ноге, дама с монашески опущенными глазами, худенькая, скромная и почему-то с широкой зеленой повязкой на шее. — Очаровательнейшая и солиднейшая дама, — шептал Коровьев, поглядывая на улыбающуюся девушку — рекомендую вам: госпожа Тофана, была чрезвычайно популярна среди молодых очаровательных неаполитанок, а также жительниц Палермо, и в особенности среди тех, которым надоели их мужья. Ведь бывает же так, чтобы надоел муж. — Да, — ответила Лилия, в то же время улыбаясь двум фрачникам, которые один за другим склонялись перед нею, целуя колено и руку. Ну вот, — ухитрялся шептать Коровьев девушке и в то же время кричать кому-то: — Герцог, бокал шампанского! Я восхищен! Да, так вот-с, госпожа Тофана входила в положение этих бедных женщин и продавала им какую-то воду в пузырьках. Жена вливала эту воду в суп супругу, тот его съедал, благодарил за ласку и чувствовал себя превосходно. Правда, через несколько часов ему начинало очень сильно хотеться пить, затем он ложился в постель, и через день прекрасная неаполитанка, накормившая своего мужа супом, была свободна, как весенний ветер. — А что это у нее на ноге? — спрашивала Лиля, не уставая подавать руку гостям, обогнавшим ковыляющую госпожу Тофану, — и зачем эта зелень на шее? Блеклая шея? — Я в восхищении, князь! — кричал Коровьев и в это же время шептал девушке: — Прекрасная шея, но с ней неприятность случилась в тюрьме. На ноге у нее испанский сапожок, а лента вот отчего: когда тюремщики узнали, что около пятисот неудачно выбранных мужей покинули Неаполь и Палермо навсегда, они сгоряча удавили госпожу Тофану в тюрьме. — Как я счастлива, черная ведьма, что мне выпала высокая честь, — монашески шептала Тофана, пытаясь опуститься на колено. Испанский сапог мешал ей. Коровьев и Бегемот помогли Тофане подняться. Я рада, — ответила ей Лилия, в то же время подавая руку другим. Теперь по лестнице снизу вверх поднимался поток. девушка перестала видеть то, что делается в швейцарской. Она механически поднимала и опускала руку и, однообразно скалясь, улыбалась гостям. В воздухе на площадке уже стоял гул, из покинутых бальных зал, как море, слышалась музыка. — А вот это та самая Катрин Вохвольская убившая свою дочь во имя создателя. Совершенно безрасудный поступок — уже не шептал, а громко говорил Коровьев, зная, что в гуле голосов его уже не расслышат Лилия поймала взглядом среди подымавшихся ту, на которую указывал Коровьев. Это была молодая женщина лет двадцати, необыкновенного по красоте сложения, но с какими-то беспокойными и назойливыми глазами — До сих пор злится, что ее отправили в ад. Глупо! Да. Лиля в согласии кивнула, не пропуская каждого. — Я счастлива, темная ведьма, быть приглашенной на великий бал посвящения — А я, — ответила ей Лилия, — рада вас видеть. Очень рада. Теперь снизу уже стеною шел народ, как бы штурмуя площадку, на которой стояла девушка. Голые женские тела поднимались между фрачными мужчинами. На Лилю наплывали их смуглые, и белые, и цвета кофейного зерна, и вовсе черные тела. В волосах рыжих, черных, каштановых, светлых, как лен, — в ливне света играли и плясали, рассыпали искры драгоценные камни. И как будто кто-то окропил штурмующую колонну мужчин капельками света, — с грудей брызгали светом бриллиантовые запонки. Теперь девушка ежесекундно ощущала прикосновение губ к колену, ежесекундно вытягивала вперед руку для поцелуя, лицо ее стянуло в неподвижную маску привета. — Я в восхищении, — монотонно пел Коровьев, — мы в восхищении, темная ведьма в восхищении. — Я восхищен, — вскрикивал кот. — Маркиза, — бормотал Коровьев, — отравила отца, двух братьев и двух сестер из-за наследства! Темная ведьма в восхищении! Госпожа Минкина, ах, как хороша! Немного нервозна. Зачем же было жечь горничной лицо щипцами для завивки! Конечно, при этих условиях зарежут! Темная ведьма в восхищении! Секунду внимания: император Рудольф, чародей и алхимик. Еще алхимик — повешен. Ах, вот и она! Ах, какой чудесный публичный дом был у нее в Страсбурге! Мы в восхищении! * У лили болезненно сжалось в груди, но она продолжила улыбатся * Московская портниха, мы все ее любим за неистощимую фантазию, держала ателье и придумала страшно смешную штуку: провертела две круглые дырочки в стене… А дамы не знали? — спросила Лилия. — Все до одной знали — отвечал Коровьев, — я в восхищении. Этот двадцатилетний мальчуган с детства отличался странными фантазиями, мечтатель и чудак. Его полюбила одна девушка, а он взял и продал ее в публичный дом. Лиля завороженно слушала Фагота, стараясь не пропустить ни одного слова. Снизу текла река. Конца этой реке не было видно. Источник ее, громадный камин, продолжал ее питать. Так прошел час и пошел второй час. Тут девушка заметила что цепь ее сделалась тяжелее, чем была. Что-то странное произошло и с рукой. Теперь перед тем, как поднять ее, Лиле приходилось морщиться. раскосые монгольские глаза, и лица белые и черные сделались безразличными. Острая боль, как от иглы, вдруг пронзила правую руку Лилии, и, стиснув зубы, она положила локоть на тумбу. Какой-то шорох, как бы крыльев по стенам, доносился теперь сзади из залы, и было понятно, что там танцуют неслыханные полчища гостей, и казалось, что даже массивные мраморные, мозаичные и хрустальные полы в этом диковинном зале ритмично пульсируют. Ноги Лилии подгибались, каждую минуту она боялась заплакать. Наихудшие страдания ей причиняло правое колено, которое целовали. Оно распухло, кожа на нем посинела. В конце третьего часа девушка глянула вниз совершенно безнадежными глазами и радостно дрогнула: поток гостей редел. — Законы бального съезда одинаковы — шептал Коровьев, — сейчас волна начнет спадать. Клянусь, что мы терпим последние минуты. Вот группа Брокенских гуляк. Они всегда приезжают последними. Ну да, это они. Два пьяных вампира… Все? Ах нет, вот еще один. Нет, двое! По лестнице подымались двое последних гостей. — Да это кто-то новенький, — говорил Коровьев, щурясь сквозь стеклышко, — ах да, да. Как-то раз Азазелло навестил его и за коньяком нашептал ему совет, как избавиться от одного человека, разоблачений которого он чрезвычайно опасался. И вот он велел своему знакомому, находящемуся от него в зависимости, подложить взрывчатку в его машину. — Как его зовут? — спросила девушка, стараясь стоять прямо. — А, право, я сам еще не знаю, — ответил Коровьев — А кто это с ним? — А вот этот самый исполнительный его подчиненный. Я восхищен! — прокричал Коровьев последним двум. Лестница опустела. Из осторожности подождали еще немного. Но из камина более никто не выходил. Через секунду, не понимая, как это случилось, Лилия оказалась в той же комнате с бассейном. Гелла опять повлекла ее под кровавый душ, опять размяли ее тело, и девушка вновь ожила. Еще, еще, потерпи те, — шептал появившийся рядом Коровьев, — надо облететь залы, чтобы почтенные гости не чувствовали себя брошенными. И Лилия вновь вылетела из комнаты с бассейном. На эстраде за тюльпанами, где играл оркестр короля вальсов, теперь бесновался обезьяний джаз. Громадная, в лохматых бакенбардах горилла с трубой в руке, тяжело приплясывая, дирижировала. В один ряд сидели орангутанги, дули в блестящие трубы. На плечах у них верхом поместились веселые шимпанзе с гармониями. Два гамадрила в гривах, похожих на львиные, играли на роялях, и этих роялей не было слышно в громе и писке и буханьях саксофонов, скрипок и барабанов в лапах гиббонов, мандрилов и мартышек. На зеркальном полу несчитанное количество пар, словно слившись, поражая ловкостью и чистотой движений, вертясь в одном направлении, стеною шло, угрожая все смести на своем пути. Живые атласные бабочки ныряли над танцующими полчищами, с потолков сыпались цветы. В капителях колонн, когда погасало электричество, загорались мириады светляков, а в воздухе плыли болотные огни. Потом девушка оказалась в чудовищном по размерам бассейне, окаймленном колоннадой. Гигантский черный нептун выбрасывал из пасти широкую розовую струю. Одуряющий запах шампанского подымался из бассейна. Здесь господствовало непринужденное веселье. Дамы, смеясь, сбрасывали туфли, отдавали сумочки своим кавалерам или неграм, бегающим с простынями в руках, и с криком ласточкой бросались в бассейн. Пенные столбы взбрасывало вверх. Хрустальное дно бассейна горело нижним светом, пробивавшим толщу вина, и в нем видны были серебристые плавающие тела. Выскакивали из бассейна совершенно пьяными. Хохот звенел под колоннами и гремел, как в бане. Голова Лилии начала кружиться от запаха вина, и она уже хотела уходить, как кот устроил в бассейне номер, задержавший ее. Бегемот наколдовал чего-то у пасти Нептуна, и тотчас с шипением и грохотом волнующаяся масса шампанского ушла из бассейна, а Нептун стал извергать не играющую, не пенящуюся волну темно-желтого цвета. Дамы с визгом и воплем: — Коньяк! — кинулись от краев бассейна за колонны. Через несколько секунд бассейн был полон, и кот, трижды перевернувшись в воздухе, обрушился в колыхающийся коньяк. Вылез он, отфыркиваясь, с раскисшим галстуком, потеряв позолоту с усов и свой бинокль. Девушке показалось, что она пролетела где-то, где видела в громадных каменных прудах горы устриц. Потом она летала над стеклянным полом с горящими под ним адскими топками и мечущимися между ними дьявольскими белыми поварами. Потом где-то она, уже переставая что-либо соображать, видела темные подвалы, где горели какие-то светильники, где девушки подавали шипящее на раскаленных углях мясо, где пили из больших кружек за ее здоровье. Потом она видела белых медведей, игравших на гармониках и пляшущих камаринского на эстраде. Фокусника-саламандру, не сгоравшего в камине… И во второй раз силы ее стали иссякать. — Последний выход, — прошептал ей Коровьев, — и мы свободны. Она в сопровождении Коровьева опять оказалась в бальном зале, но теперь в нем не танцевали, и гости несметной толпой теснились между колоннами, оставив свободной середину зала. Лилия не помнила, кто помог ей подняться на возвышение, появившееся посередине этого свободного пространства зала. Когда она взошла на него, она, к удивлению своему, услышала, как где-то бьет полночь, которая давным-давно, по ее счету, истекла. С последним ударом неизвестно откуда слышавшихся часов молчание упало на толпы гостей. Тогда девушка опять увидела Воланда. Он шел в окружении Азазелло и еще нескольких, черных и молодых. теперь Лилия увидела, что напротив ее возвышения было приготовлено другое возвышение для Воланда. Но он им не воспользовался. Поразило то, что Воланд вышел в этот последний великий выход на балу как раз в том самом виде, в каком был в спальне. Все та же грязная заплатанная сорочка висела на его плечах, ноги были в стоптанных ночных туфлях. Воланд был со шпагой, но этой обнаженной шпагой он пользовался как тростью, опираясь на нее. Прихрамывая, Воланд остановился возле своего возвышения, и сейчас же Азазелло оказался перед ним с блюдом в руках, и на нем стоял желтоватый, с изумрудными глазами и жемчужными зубами, на золотой ноге, череп. Крышка черепа откинулась на шарнире. — Сию секунду, мессир, — сказал Коровьев, заметив вопросительный взгляд Воланда, — он предстанет перед вами. Я слышу в этой гробовой тишине, как скрипят его лакированные туфли и как звенит бокал, который он поставил на стол, последний раз в этой жизни выпив шампанское. Да вот и он. Направляясь к Воланду, вступал в зал новый одинокий гость. Внешне он ничем не отличался от многочисленных остальных гостей-мужчин, кроме одного: гостя буквально шатало от волнения, что было видно даже издали. На его щеках горели пятна, и глаза бегали в полной тревоге. Гость был ошарашен, и это было вполне естественно: его поразило все, и главным образом, конечно, наряд Воланда. Однако встречен был гость отменно ласково. — А, милейший господин Шквалов, — приветливо улыбаясь, обратился Воланд к гостю, у которого глаза вылезали на лоб, — я счастлив рекомендовать вам, — обратился Воланд к гостям, — почтеннейшего господина Шквалова, служащего зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями города. — Милый господин, — продолжал Воланд, радостно улыбаясь, — был так очарователен, что, узнав о моем приезде в Одессу, тотчас позвонил ко мне, предлагая свои услуги по своей специальности, то есть по ознакомлению с достопримечательностями. Само собою разумеется, что я был счастлив пригласить его к себе. В это время Лилия видела, как Азазелло передал блюдо с черепом Коровьеву. * Понимая, что сейчас будет девушка внимательно следила за действиями * — Да, кстати, господин, — вдруг интимно понизив голос, проговорил Воланд, — разнеслись слухи о чрезвычайной вашей любознательности. Говорят, что она, в сочетании с вашей не менее развитой разговорчивостью, стала привлекать всеобщее внимание. Более того, злые языки уже уронили слово — наушник и шпион. И еще более того, есть предположение, что это приведет вас к печальному концу не далее, чем через месяц. Так вот, чтобы избавить вас от этого томительного ожидания, мы решили прийти к вам на помощь, воспользовавшись тем обстоятельством, что вы напросились ко мне в гости именно с целью подсмотреть и подслушать все, что можно. господин стал бледнеть, а затем, что-то сверкнуло в руках Азазелло, что-то негромко хлопнуло как в ладоши, господин стал падать навзничь, алая кровь брызнула у него из груди и залила крахмальную рубашку и жилет. Коровьев подставил чашу под бьющуюся струю и передал наполнившуюся чашу Воланду. Безжизненное тело господина в это время уже было на полу. Воланд оказался в какой-то черной хламиде со стальной шпагой на бедре. Он быстро приблизился к Лиле, поднес ей чашу и повелительно сказал: — Пей! У девушки закружилась голова от дурманещего запаха, ее шатнуло, но чаша оказалась уже у ее губ она, сделала глоток, и сладкий ток пробежал по ее жилам, в ушах начался звон. Ей показалось, что кричат оглушительные петухи, что где-то играют марш. Толпы гостей стали терять свой облик. И фрачники и женщины распались в прах. Тление на глазах Лилии охватило зал, над ним потек запах склепа. Колонны распались, угасли огни, все съежилось, и не стало никаких фонтанов, тюльпанов и камелий.