Просчет

Сильная стая нуждалась в сильном вожаке. Волк не просто так был окрещен волком, отнюдь не за забавный окрас — звериная. хищная натура ловко пряталась за лукавой улыбкой, за симпатичной внешностью, за легкостью характера, ее мало кому удавалось разглядеть. Самую суть увидел лишь Слепой. Какая ирония! Волк мог бы восхититься этой проницательностью если бы… Если бы он до самой глубины своей волчьей души не был пропитан ненавистью. Такому не место в стае! Такому не положено быть вожаком! Но, несмотря на подобную очевидность, жалкое слепое недоразумение, хилое, но хитрое и чуткое, как куница, держало в руках не только стаю номер четыре, но и негласно управляло всем Домом. Кроме этого застарелую многолетнюю ненависть вызывало и еще кое-что. И это шло из самого детства, с того времени, как вернувшись из Могильника, Волк неожиданно обнаружил, что его друг и спаситель беззаветно предан кому-то еще. То были детские игры. Кузнечик щедро делил свое сердце на двоих. Тепла хватало и Волку, и, крутившемуся возле Любимчика Лося, Слепцу. Но со временем превратившегося из задорного, веселого Попрыгунчика в мрачного, задумчивого Сфинкса, делить со Слепым хотелось все меньше. В душе зарождалась жадность. Он не афишировал это. Не затевал откровенных конфликтов, старался прятать эмоции от состайников, особенно от слишком внимательного и цепкого Шакала. И все же злился, до зубного скрипа, видя, как Зеленоглазый, устроившись рядом со Слепцом, пытался осторожно обрабатывать царапины вожака, регулярно появляющиеся на худой, впалой груди, смотрел вслед Слепому с затаенной нежностью, шептал что-то, почти уткнувшись носом в копну нечесенных грязных волос , вызывая на тонких бескровных губах Слепого тень улыбки… Иногда Сфинкс просыпался ночью с криком. Кошмары явление обычное для обитателей Дома, но друг никогда никому не позволял приближаться к себе, утешить, никому, кроме Бледного. Это Волка тоже выбешивало. Внутри все клокотало, когда он с высоты своей кровати, украдкой наблюдал, как вожак прижимал к своей груди, обтянутой бесформенным грязным свитером, голову Сфинкса, покачиваясь и убаюкивая его, словно ребенка, тихо нашептывал что-то, от чего тот переставал тяжело и загнанно дышать, успокаивался. О том, что это банальная ревность Волк догадался одновременно с принятым решением сместить Слепого с его незаслуженного, по мнению Волка, поста. Сместить можно было лишь одним способом — бросить вызов и порвать сопернику глотку. В теории это казалось несложно. Слепой был хрупок и… слеп. Кто же знал, что за обманчивой, почти детской внешностью скрывалось чудовище? Это не было настоящим поединком. Просто Волк зажал того, кого планировал потеснить с пьедестала в одном из туалетов, еще не решив, помилует ли он Слепца или же… Предпочтительнее было или же. Впрочем, по закону стаи он мог и не убивать, подмять под себя и предложить низвергнутому вождю уйти самому, потребовав при этом отпустить Сфинкса. Давно прошло то время, когда эта парочка была скреплена словом данным Лосю. Его давно нет, как и тех невидимых уз. Пусть пойдет прочь! Так думал Волк, делая шаг в сторону насторожившегося и подобравшегося Слепого. Тот глядел страшными глазами прямо в душу… — Не советую. — Оставь свои советы при себе. — прорычал Волк делая еще шаг. — И оставь его! Он давно не твой Тонкие некрасивые губы Слепца исказило злой усмешкой, белесые глаза обрели какую-то нереальную и невозможную зрячесть. Волку сделалось не по себе. — Всегда мой. — Удивительно мягко для своего облика проговорил Бледный. — Я сильнее. Предупреждаю. Слепец лишь рассмеялся, неожиданно хрипло и вовсе не похоже на себя, и вдруг произошло то, чего Волк понять не мог. Его сбило с ног, что-то страшное, воняющее псиной, капающее на лицо горячей слюной, а совсем рядом с горлом клацнули страшные клыки. — Даже не думай, щенок, — прохрипел зверь, — мне достаточно одного движения. Грудь сдавило тяжестью чужого громадного тела, и сознание стало гаснуть. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на грязном кафеле все того же туалета, но уже один. Грудь жгло. Через силу проведя по ней рукой, Волк обнаружил, что пальцы его окрасились собственной кровью. Проклятье. Сквозь прорехи в порванной на груди рубахи, он, спустя несколько минут смог разглядеть страшные отметины чужих когтей. В назидание… Чтобы не повадно было. С той поры к ненависти добавился еще и страх. А потом разомлевший в Клетке Македонский проболтался о своей необычной сущности. Чудотворец. Именно то, что нужно было Волку, чтобы избавиться от той страшной и всесильной твари. — Избавься от него…. Кто бы мог подумать, что и в этот раз он так жестоко просчитается?