Такое странное... одиночество?

      Вы когда-нибудь испытывали чувство одиночества? Нет, я не про то подавляющее состояние, когда кажется, что вокруг никого нет, кто бы мог понять, а главное — помочь. Обычно, когда испытываешь подобное одиночество, окружающий мир выглядит серым и угнетающе действует на Вас своим случайным счастьем. В таком одиночестве всегда есть место зависти, печали, задавленности, а в самых худших случаях и мыслям о суициде. Сами знаете, всякое бывает. Знакомо? Разумеется. Но я не об этом.       Я говорю о том одиночестве, которое не позволяет до конца быть тем, кем хотят видеть вас другие люди. Я говорю о том странном, иногда гнетущем и пугающем чувстве, не дающем сознанию спокойно существовать среди других таких же сознаний. Наконец, я говорю о том, что, поселившись в Вашем уме, уже никогда не покидает его, крепнет и растет, и вот вы уже не знаете, куда деваться от этого чувства и как заставить самого себя смолчать, лишь бы удержать его. Не находя выхода или ответной реакции, эта сила по мере своего накопления начинает проникать в вашу реальность, перекраивает ее и переворачивает все, даже самые крепкие устои с ног на голову. Продолжая накапливаться, она отравляет обыденность, делая ее невыносимой. Это доводит до… Впрочем, я пока не знаю, до чего она может довести. И очень надеюсь, что никогда не узнаю.       Это была самая обычная среда, день «ни так, ни сяк», как я его называл. Однако это был тот самый день, когда я впервые почувствовал ту силу, что перевернула мою жизнь.       По привычке проснувшись в 07:12 утра, я еще три минуты лежал в постели, положив руки под голову и глядя на слабо покачивающиеся ветки деревьев за окном. За стеной шумела вода, миссис Ридли, у которой я снимал комнату, весело напевала свою любимую мелодию — отрывок из одной из песен Эдит Пиаф — и убирала помытую посуду в шкафчик над раковиной. Она делала так каждый день, перед тем как уйти на работу. Я принял душ, оделся и пошел на кухню, где она уже выключила воду и убирала последние чашки в шкаф. Увидев меня, женщина лучезарно улыбнулась и поздоровалась:       — Good morning, Sergei, — как обычно, смешно пытаясь выговорить мое имя, произнесла она. Я улыбнулся и поздоровался в ответ, по привычке (сам не знаю, откуда ее взял) немного наклоняя голову, словно кланяясь ей. От этого она всегда начинала улыбаться еще шире, и сегодняшнее утро не стало исключением.       Потом мы молча продолжили собираться. Я поставил чайник и, пока он вскипал, стал неторопливо нарезать ветчину для бутербродов. Миссис Ридли в это время, явно опаздывая, носилась по квартире, собирая свою сумку. Ей было уже хорошо за пятьдесят, но вела она себя совершенно как ребенок. Уже стоя в прихожей и завязывая второй кроссовок, она вдруг хлопнула себя по лбу и крикнула мне, чтобы я принес ей какой-то пакет с кухни. Я вопросительно посмотрел на сложенные в углу разноцветные сумки, и тогда она быстро добавила:       — The orange one near the chair.       Я сразу нашел его и отнес ей.       — Он морковный, не оранжевый, — внезапно произнес я, продолжая задумчиво глядеть на темно-рыжий пакет с эмблемой местного супермаркета.       — Sorry? — она непонимающе нахмурилась, осторожно принимая из моих рук пакет.       — Oh, nothing, — опомнившись, поправился я, улыбнувшись ей своей обычной добродушной улыбкой. Увидев ее, женщина успокоилась и, все так же торопливо пожелав мне хорошего дня, убежала на работу.       Я продолжил собираться. С того момента, как я последний раз говорил с кем-то по-русски прошло уже больше пяти лет, а с тех пор, как перестал произносить свои мысли вслух, не обдумав их, уже не меньше двадцати. Все мои действия всегда либо тщательно обдумывались, либо были частью обычных, бытовых, так сказать, привычек, выработавшихся еще в детстве. Я никогда не делал ничего спонтанно, просто не умея нормально импровизировать в своих поступках, а переехав в Нью-Йорк, я еще и стал абсолютно четко следить за своей речью, не допуская ни одного лишнего слова или выражения. Все всегда было идеально структурировано, а потому мне все время удавалось избегать многих неловких как для меня, так и для окружающих ситуаций. Я не хотел выделяться. Всегда четко следил и сейчас слежу за этим. Тогда что это было?       Я еще раз прокрутил в голове то, что произошло, а когда перед мысленным взором возник тот злосчастный темно-рыжий пакет, я снова почему-то подумал, что он вовсе не оранжевый, как сказала миссис Ридли, а морковный. Как-то это странно и, кажется, немного ненормально. Впрочем, он ведь и правда, морковный. И должен быть именно «морковным», а не всего лишь «the orange one».       Ровно в восемь часов я вышел из дома и привычным маршрутом двинулся в сторону автобусной остановки, все продолжая думать о странном утреннем инциденте. Все было абсолютно точно так же, как и всегда: автобус подъехал ровно через четыре минуты, после того как я пришел, и группа людей в различной одежде, в основном, в строгих костюмах, погрузилась внутрь. Урча двигателем, автобус тронулся. Дома, идеально ровные улицы, толпы прохожих, машины и снова дома одинаково мелькали за окном, за двадцать минут — именно столько длилась моя поездка — мы остановились ровно двенадцать раз. Никогда раньше не обращал на это внимания.       Я вышел возле гигантского торгового центра и, все так же думая о своем, поднялся на пятый этаж, где располагался кинотеатр, в котором я работал последние несколько месяцев.       Здесь тоже все было как обычно. Ко мне обратился другой служащий, и мы стали говорить с ним о чем-то совершенно несущественном, но казавшемся ему очень важным. Так же, как и всегда.       Через некоторое время я перестал думать о морковном пакете и совершенно успокоился, влившись в обыденный ритм собственной жизни. Я снова думал и говорил исключительно на английском языке — он стал звучать для меня так же естественно, как родной русский — следил за каждым своим действием и добродушно улыбался посетителям и коллегам. Все снова стало хорошо, правильно, в общем, так, как должно было быть.       Ближе к полудню возле кассы появились трое: женщина и двое мальчиков лет семи. Они держали в руках по мороженому и о чем-то весело болтали друг с другом. Купив билеты, они некоторое время побродили между игровыми автоматами, а затем направились ко мне. Я улыбнулся своей привычной добродушной улыбкой, мысленно отрепетировал приветствие и приготовился принять их билеты.       — Винсент, достань билеты и отдай их билетеру, — мягким голосом произнесла женщина, обращаясь к одному из мальчиков. Тот, что стоял ближе ко мне, послушно кивнул и стал доставать из кармашка штанов три красноватых квадратика. Внезапно второй мальчуган резко отпихнул его, выхватывая из маленькой ручки билеты, после чего, широко и счастливо улыбаясь, протянул их мне.       — Johnathan! — вскрикнула женщина недовольно глядя на мальчика, упрямо продолжавшего протягивать мне билеты.       В это же время Винсент, чуть не падая, остановился. Затем с округлившимися глазами сделал несколько шагов в сторону, нижняя губа его задрожала. И он разревелся.       — Hush, Vinny, — тут же пробормотала женщина, испуганно оборачиваясь на мальчика, но он зарыдал еще громче, заставляя всех обратить на него внимание. Тут же рядом с ним появились еще какие-то женщины и добрыми ласковыми голосами принялись успокаивать его. Это не помогало. Я тоже приблизился и посмотрел на его раскрасневшееся, мокрое от слез полноватое лицо. И тут мне в голову пришла мысль, что он очень похож на…       — Пух, — вдруг сказал я, снова напрочь забыв об осторожности. Женщины недоуменно обернулись ко мне, а мальчик на секунду прекратил плакать. Тогда, не теряя ни мгновения, я присел рядом с ним и тихим, смешным голосом стал петь:       — Хорошо живет на свете Винни-Пух, оттого поет он эти песни вслух, — дальше я забыл слова и начал следующую песенку. — Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь, а как приятно тучке по небу лететь. А в синем, синем небе порядок и уют, поэтому все тучки, так весело поют!       Затем я стал петь что-то еще и еще, и все в это время молча слушали меня. Никто из них не понимал ни слова, в том числе и тот мальчик, но он с интересом ловил каждый звук непонятной песни и жадно вглядывался в мое лицо. Женщины все так же недоуменно переглядывались между собой, но ни единым звуком не нарушили той странной связи, возникшей между мной и этим мальчиком.       Когда я наконец закончил, Винсент широко улыбнулся и счастливо захлопал в ладоши, я засмеялся, а женщины почти разом облегченно вздохнули, но как-то странно посмотрели на меня.       Через некоторое время, после того, как все ушли, ко мне подошел управляющий и тихо сказал:       — Ты, конечно, молодец, но не делай так больше. Понял?       Я молча кивнул, хотя и не понимал, в чем была проблема. Мне казалось, что все в полном порядке, ведь я успокоил ребенка. Какая разница, как? Тем не менее, по привычке я просто согласился.       Но только тогда, когда я возвращался домой, я вдруг понял, что нарушил буквально все свои правила, которые ревностно соблюдал на протяжении всей жизни. Войдя в темную квартиру, я испуганно осмотрелся по сторонам. Все было так, как прежде. Изменилось только одно — я сам. Внезапно я почувствовал, что просто не могу больше находиться здесь. Голова закружилась, и темнота поплыла перед глазами.       Я резко распахнул окно, глубоко вдыхая ночной воздух, и попытался успокоиться. В памяти снова всплыл кинотеатр, маленький Винни Пух и тот пакет морковного цвета. Что происходит? С улицы доносилась чья-то быстрая английская речь. Я заткнул уши и с силой захлопнул окно. Снова воцарилась тишина.       Некоторое время я молча слушал собственное дыхание и далекий гул машин.       А затем я стал говорить. То ли разговаривать с самим собой, то ли просто четко выговаривать какие-то слова — я не помнил, не запоминал, просто не думал об этом. Я слушал самого себя и все говорил и говорил, не останавливаясь, наслаждаясь этими прямыми, четкими, звучными словами своего языка. Мне не хотелось останавливаться ни на секунду, но тут послышался звук открываемой двери, и я замолчал. Это вернулась миссис Ридли.       Сначала я расстроился, что она заставила меня прекратить говорить. Но потом я почувствовал то необыкновенное, могущественное и не такое, как все, что наполняло меня и делало счастливым. Я понял, что если бы не позволил себе говорить, оно просто убило бы меня.       С тех пор я каждый день, приходя домой, садился на пол в темной комнате и сначала осторожно, а затем все смелее и громче начинал говорить. Сложно объяснить то счастье, которое наполняло меня теми вечерами. Я понимал, что это странно и сильно отличается от всех моих прежних понятий о нормальном времяпровождении. Тем не менее, я был уверен, что только так теперь мог быть счастливым. Это странно. И совершенно непонятно. Кроме того, я ни с кем не мог поделиться этим счастьем и никому не мог его объяснить. Но без него я просто не мог больше существовать. Это странное, непонятное чувство своеобразного одиночества… Оно стало моей жизнью.