Дрессировщица

Ее звали Эва. Сама археолог и бывшая жена археолога, отпуск она предпочитала проводить в цивилизованных местах - то есть в европейских отелях, в номерах с собственной ванной и большой мягкой кроватью. Смешно, я уже не помню город, где мы встретились. Помню теплый ветер с моря, тенты открытых кафе на набережной и кафедральный собор, подавляющий своими размерами снаружи и гулкий изнутри. И устрицы... или это были мидии? Упругие студенистые существа, так крепко держащиеся за свои раковины, что выковырять оттуда их можно было только при помощи пинцета. Мы говорили, молчали, и снова говорили, а потом гуляли по городу, по сверкающей вечерними огнями набережной, пили что-то в кафе, будто сошедшее с полотна Ван Гога. Подозреваю, что Эве давно хотелось выговориться, а я неплохо умею слушать. Ликер, бренди и кофе были только поводом. Думаю, она не воспринимала меня как мужчину - и к лучшему, с мужчиной она вряд ли стала бы откровенничать на "постыдные" темы. Эву воспитывали как типичную английскую леди, в традиции "закрой глаза и думай об Англии". Особенно усердствовала не то тетка, не то бабка по линии отца, полусумасшедшая как по мне пожилая особа, повернутая на женской греховности и наказании. Все естественные желания она находила отвратительными и постыдными, и пыталась внушить то же самое Эве. Желать мужчину, испытывать удовольствие от близости, находить свое тело красивым - черт, кажется, даже мыться нагишом! - могла лишь исключительно порочная и погрязшая во грехе особа. Эва понимала неимоверную дикость всего этого, но страшно подумать, чего ей стоило просто оставаться человеком и по-прежнему хотеть любви и радости. С другой стороны, была Дрессировщица. Не знаю, как к незамужней девушке из приличной семьи попал комикс, настолько откровенно порнографический, что даже в мужских компаниях в то блаженно-сдержанное время - середина семидесятых, если не ошибаюсь - не всякий решился бы обсуждать. Дрессировала она... кажется, тигров. Вначале тигров, а потом и парочку юных акробатов, при помощи все тех же хлыста и горящего обруча. И при помощи тигров тоже - не знаю, как оно возможно анатомически... тем более тигриный язык - как терка, бррр, он же им мясо с костей жертвы может сдирать! Потом, как я понял, циркачи и дрессировщица поменялись ролями - ее связали канатами (вы когда-нибудь пробовали связать кого-нибудь канатом НЕ в комиксе?) прямо на посыпанной опилками арене и долго и со вкусом укрощали. Хлыстом и тиграми, да, и всяким подходящим по размерам и форме цирковым инвентарем, под крики "Але-оп!" и аплодисменты зрителей. Дрессировщица, конечно же, была порочной и разнузданной - и поэтому ей не возбранялось получать от происходящего удовольствие. Эва сказала, что не испытывала ничего более яркого и волнующего, чем то чувство, с которым она смотрела на сцену "укрощения". Ей хотелось оказаться то на месте дрессировщицы, то на месте ее укротителей - и в то же время ничего более постыдного и отталкивающего с разумной, трезвой, сдержанной Эвой просто не могло бы произойти. Эва, какой она тогда была, не могла позволить себе чувствовать радость и удовольствие, не испытывая при этом стыда. Эва-Дрессировщица в фантазиях своих корчилась от наслаждения, познавая все новые и новые его грани и оттенки. Но допустить подобное обращение с собой не в фантазиях, в жизни - разве смогла бы она после такого - не то что уважать себя, даже смотреть в зеркало без стыда и отвращения? С мужем она развелась после того, как тот отвесил ей пощечину - не помню уже за что. Нет, Эва вовсе не была мазохисткой или "идеальной жертвой" для насилия, и становиться такой не собиралась. Не знаю, какой черт меня дернул это предложить - возможно, нашептали остатки бренди из бокала. "Почему бы тебе не попробовать с другой стороны? Например, скрутить меня, как ту дрессировщицу, поставить в изощренную позу и проделать все, что там положено для качественного укрощения?" Это не было состраданием или подобной ерундой. Не знаю, как так случилось, что Эва заразила меня своим настроением и желаниями. Она была очень храброй и, да, красивой, хоть не считала себя ни тем, ни другим. Она страшно мне понравилась, и в тот момент меня... не знаю, будто электрическим током ударило. Может, канаты из ее фантазий сделались настолько реальными, что захватили в плен и меня тоже. Вместо канатов у нас были провода, которые я на ломаной смеси французского и итальянского добыл через портье. Я уже говорил, что Эва была археологом? Еще она коллекционировала всякие любопытные штуки, не то чтобы древние, но старинные, которые можно купить во всяких там лавочках в экзотических местах. В ее багаже обнаружился... нет, он был не нефритовый. Отлитый из какого-то темного сплава в виде мифического змея, с раздутой сердцевидной головой, с небольшим, но очень ощутимым гребнем и рельефными чешуйками. С обратной стороны эту штуку можно было закрепить ремнями на поясе, и Эва позаботилась. чтобы я в полной мере прочувствовал каждый выступ гребня и каждую из чешуек. Помимо этой штуки, на ней был причудливый не то головной убор, не то массивное украшение, и тяжелое ожерелье в виде змеи почти лежало на ее обнаженных грудях. Голые люди кажутся беззащитными, особенно женщины, но только не Эва. Она была похожа на египетскую царицу - прекрасную, грозную, жаждущую повелевать и обладать. Провода гораздо жестче веревки, они впивались в тело при каждом намеке на движение, и я чувствовал себя как тигр в клетке... но Эва, напротив, только сейчас будто вышагнула из клетки на волю и стала настоящей. Ее ремешок, сплетенный из нескольких полосок кожи, напротив, выглядел совершенно декоративным... так я думал до тех пор, пока он не ужалил меня в первый раз. Может, эта дьявольская штука на самом деле была из буйволовой и крокодильей кожи, а может, в руках Дрессировщицы кнутом могла обратиться даже шелковая тесьма. От плеч до колен она украшала меня темно-красными и бордовыми полосами, будто задалась целью превратить в одного из своих тигров. Я не тигр, у меня не такая гладкая и прочная шкура, пришлось вжиматься лицом в гостиничное покрывало, чтобы не орать в голос, когда сантиметр за сантиметром она, казалось, сдирает с моей задницы кожу. А потом... потом настал черед склянки, источавшей ароматы восточного базара, и чешуйчатого змеефаллоса, и вот тогда-то Эве все же пришлось зажать мне рот. Не знаю, как это вышло - я не закрывал глаз, но в какой-то момент исчезла сначала кровать, между столбиками которой я был растянут, потом отражавшее нас зеркало в полстены, и, наконец, сами стены. Коленями, грудью и щекой я ощущал слежавшиеся цирковые опилки, а вокруг нас - мы были точно в центре огромного круга - раздались глухие рукоплескания. Горячие ладони Эвы лежали на моих истерзанных плечах, ее бедра крепко притерлись к исхлестанным моим ягодицам, и я излился с долгим стоном боли и наслаждения прямо на опилки, сжимая внутренностями шершавую змеиную голову. Хорошо, что в нашем номере было зеркало - иначе, когда оно вернулось вместе со стенами и прочей обстановкой, я не смог бы увидеть, как смеется Эва. Кажется, она кончила, даже не коснувшись себя, тоже там - на арене, на глазах у нескольких сотен зрителей. И теперь она смеялась - звонко, яростно, в египетской короне и ожерелье, с опоясывающим бедра змеем, влажно блестящим каждой чешуйкой, готовая шагнуть в зеркало так же легко, как на круглую цирковую арену... Наутро мы расстались, чтобы никогда больше не увидеться. В то время "никогда", не сказанное ни Эвой, ни мной, но повисшее между нами значило для каждого из нас совершенно разные вещи. Она была уверена, что мы больше не встретимся, я - знал, что когда-нибудь встретимся вновь, но, скорее всего, не узнаем друг друга. То, чем становилась... нет, то, чем всегда была Эва, лишь начинало сознавать себя, отбрасывать ненужную шелуху человеческих привычек и оковы человеческой морали. Кто знает, как будет выглядеть новорожденный змей, когда чешуя его затвердеет, обретет форму и цвет? Тогда зеркало откроется - уже насовсем, и возможно, пути наши пересекутся вновь. Когда-нибудь, однажды.