more hard, more tender

— Ну и что это, блять, такое? Юнги, казалось, был готов убивать: охватившему его гневу вполне по силам было испепелить все в радиусе нескольких километров. Холодные синие вены, изгибами спускавшиеся по его рукам, проявились еще сильнее, когда он напряженно, до побелевших костяшек сжал кулаки. — Юнги-я, послушай, - пытался было урезонить его менеджер, сутулый и худощавый мужчина в очках, но был грубо прерван следующей репликой вспылившего музыканта: — Нет! Я спрашиваю еще раз: с хера ли вы все решаете сократить время нашего выступления? Все было обговорено заранее, разве не так, мать вашу? — Д-да, конечно же, уфф, - сказал, вытирая ситцевым платком пот со лба, один из организаторов концерта, полный, лысеющий мужчина. — Но Вы должны нас понять, Юнги-шши, нам поступил звонок сверху, мы ничего не можем сделать, - для пущей убедительности он развел руками. Юнги с шумом приземлился на свободное кресло, все еще сгорая со злости. — То есть, дело в том, что кому-то нужно выделить время, не так ли? - он испытующе прищурился, забарабанив по деревянному подлокотнику. — И кто же это? Менеджер, нервно захрустев пальцами, переглянулся с организатором, без вины виноватым, и решил принять удар на себя, озвучив название группы. Юнги во мгновение прекратил отбивать неровный ритм. Выражение, застывшее на его лице, не предвещало ничего хорошего. Впрочем, он и прежде не лучился дружелюбием. Он встал, подошел к столу, и, оперевшись о край, склонился к своим собеседникам: — Вы полагаете, я соглашусь? Тон его голоса, нарочито спокойный, пугал не меньше потока брани, лившейся с его уст несколькими минутами прежде. — Боюсь, выбора нет, - полный мужчина, испытывая желание как можно скорее избавиться от скандалиста, спешно комкает несчастный платок и убирает в карман пиджака. — Наш спонсор поставил условие, не выполнить которое мы не можем. — Тогда я отказываюсь выступать! - рявкнул Юнги, стукнув кулаком по столу и расставив тем самым все точки. — Я ухожу. — Нет, Вы не можете!.. - раздался глубоко несчастный вскрик, но Юнги, наплевав на все, резко развернулся. — Либо мы выступаем обговоренное время, либо не выступаем вообще, - зло бросил он. — Я не потерплю такой хуйни. К компромиссу они не пришли. Уязвленный и рассерженный, Юнги рискует выломать дверь, от души хлопнув ею. Он ненавидит мудаков, готовых на все ради денег, ненавидит тех, кто срывает его планы, но больше всего он терпеть не может человека, из-за которого и произошел конфликт. Чон Чонгук, так его зовут. Солист группы N., сопляк, у которого молоко на губах не обсохло. Юнги не уверен, есть ли тому восемнадцать, да и не хочет знать, если начистоту. Он знает лишь то, что не благодаря одному только таланту мальчишка пробился наверх в немыслимо короткие для новичка сроки. Дебют его группы вызвал настоящий ажиотаж: СМИ разрывались, называя парней "настоящим прорывом в музыкальной индустрии" и "глотком свежего воздуха", альбомы были раскуплены, стоило им только поступить в продажу, а фан-база, словно снежный ком, росла с каждым днем. Заголовки газет и журналов пестрили именем Чонгука, и неудивительно - высокий, статный, имевший при этом детское очарование, он быстро обрел всеобщее обожание и стал героем девичьих (и не только) грез. Юнги таким похвастаться, увы, не мог. За несколько лет упорной работы особой славы его коллектив не снискал. Группа, лидером которой он являлся, была на слуху, периодически появлялась на страницах светской хроники, но от избытка популярности не страдала. В своих текстах Юнги бесстрашно критиковал правительство, подвергал осуждению нетерпимость и ограниченность в любых проявлениях. Тонкости ориентации и личной жизни он не афишировал, но любой, мало-мальски догадливый человек, единожды взглянув на на него, мог понять, что к чему и почему Мин Юнги в свои года не удосужился обзавестись девушкой. Он был красив, и очень, и потому ему нередко поступали спонсорские предложения, от которых трудно отказаться. Юнги категорически отвергал каждое и презирал всех тех, кто соблазнялся на легкие деньги. Его путь не был устлан розами, он был тернист, и музыкант пробивался сам, слезами, потом и кровью. Но время шло, и вместе с ним увеличивалось число новичков. Некоторые из них угасали столь же быстро, как и загорались, другие, более талантливые, не спешили покинуть сцену так скоро, и, не без финансовой поддержки со стороны, были вовлечены в самые разнообразные медиа-игры. Те, кому уповать приходилось лишь на себя, пытались бороться, как и Юнги, но не каждый находил силы удержаться на плаву. Индустрия развлечений - те же джунгли, животное царство, где тебя задавят, растопчут, изорвут в клочья, окажись ты слабее. Чон Чонгук, взлетевший на вершины чартов, явно не собирался сдавать позиции. Юнги не мог умалять его достоинств, каким бы предвзятым ни было его отношение. Мальчишка умен, хорош собой, держится спокойно, но не заносчив, да и слухом не обделен. Корень подозрений крылся разве что в оглушительной славе младшего, и Юнги, с самого начала чувствовавший подвох, однажды уверился в своих сомнениях. ... Дверь в кабинет оказывается не заперта, и в щель, при желании, можно увидеть достаточно. Юнги видит сальный взгляд продюсера, скользящий по крепким бедрам Чонгука, руки, бесцеремонно сжимающие округлые ягодицы. Слышит, припав ближе, хриплое: "В отель?" и мягкое чонгуковское: "Я так устал сегодня, может, прямо здесь..?". Его словно пригвождает на месте. Шорох одежды, мокрые звуки поцелуев, полузадушенные стоны и сдавленные ругательства наполняют помещение, выходят за его пределы и оглушают Юнги, который, наблюдая, едва ли может дышать. Его пробивает холодный пот, когда, наконец, он в полной мере осознает происходящее. Что ж, это было вполне ожидаемо. Такова цена славы, и Чонгук сполна выплачивает ее, обслуживая своих покровителей. Юнги, задумавшись, не успевает ретироваться: через какое-то время из кабинета, взъерошенный и взмокший, выходит сам Куки. Заметив старшего, он будто теряется на несколько мгновений, а после, вновь приосанившись, бросает на него взгляд, наполовину кокетливый, наполовину насмешливый: — Хен? Юнги пристально смотрит на его лицо. В уголках его губ что-то белое, впрочем, несложно догадаться, что именно. Челка, обычно расчесанная и аккуратная, всклокочена, а подводка слегка размазалась. — Вытри кончу с губ, шлюха. И я для тебя сонбэ. Чонгук, ничуть не смущаясь, послушно следует указанию. Кончик его розового язычка огибает линии губ, слизывая сперму. Юнги, как зачарованный, следит за каждым его движением. — Конечно, сонбэним. Он улыбается так блядски, что Юнги вдруг ловит себя на мысли, что не прочь повторить с ним то же. Вслед Юнги доносятся мольбы одуматься, которые он, конечно же, игнорирует. Слишком уж долго ему приходилось терпеть. Чаша исполнилась до краев, пошатнулась и с грохотом стукнулась оземь, разлив содержимое. Юнги жаждет крови. Едкое чувство несправедливости изъедает его душу, и без того неспокойную. И там - пустота, черная, вязкая, будто болотная топь. Винит он, разумеется, Чонгука, хотя и понимает, что на деле причастны исключительно деньги. Ничего личного, чистый бизнес. Хорошо продается лишь то, на что есть спрос. Юнги в ярости, и потому в данный момент не желает видеть кого бы то ни было, в особенности - своего конкурента. В его планы вовсе не входило столкнуться с ним за первым же углом. Чонгук, впрочем, тоже был несколько ошарашен, захлопав ресницами, словно самый невинный на свете ребенок. — Значит, так, - кулак Юнги впечатался в стену аккурат близ его головы. Впечатляюще, что и говорить. — По вине малолетки, которая, к тому же, еще и блядь, у меня отняли время выступления? — Придержите язык, - Чонгук прозвучал неожиданно холодно, чего прежде за ним замечено не было. Юнги зло усмехается: — Научился зубки показывать, да? Молодец, навык-то не лишний. Как и работать ртом. Чонгук закусил губу. Смутился, досадует, не зная, что ответить. Вероятно, это была первая настоящая эмоция, которую довелось лицезреть Юнги. Не рафинированная вежливость, не улыбка, полная лицемерия, а что-то искреннее, неподдельное. Юнги, сказать по правде, даже слегка опешил. Не то, чтобы он вдруг вспыхнул желанием извиниться за издевки, но намерение излить агрессию поутихло. Чонгук мягко снимает его руку, открывая себе путь, и отчего-то Юнги не противится, затихнув. Дар речи возвращается к нему, когда мальчишка, отойдя за достаточное расстояние, нагло спрашивает: — Что, хотите, чтобы я и Вам отсосал, хен? Он смеется, легко, беззаботно, и вскоре его и след простыл. "Хочу", звучит в голове Юнги.

***

Их столкновения неизбежны, но место клокочущей ненависти теперь занимает сексуальное напряжение. В гримерной, окутанной вуалью духов и лака для волос, Юнги может лицезреть то, как Чонгук наносит косметику. Резким отточенным движением изгибает стрелки, проводит кисточкой по багрянцу губ. Юнги дурманит смесь из его парфюма, по-девчачьи сладкого, и запаха гибкого пряного тела. Чонгук пахнет сексом. Он сочетает абсолютно цветочную хрупкость и животную похоть. Он продает свое тело, но при этом все еще неприступен, чем разжигает еще больший интерес. И это тоже бизнес, ни больше, ни меньше. И спрос на этого мальчика определенно высок, вот только, взрослея, он научился выбирать. Волею случая они приглашены на одно из популярных ток-шоу. Темой эфира, как выясняется по ходу съемок, становятся не столько таланты, сколько внешние данные лидеров рок-групп нынешнего поколения. В креслах гостей еще двое парней, один из которых практически без умолку болтает, в жалких попытках привлечь внимание к своей не самой известной персоне. Взгляд Юнги, обращенный в его сторону, исполнен плохо скрываемым отвращением. В отличие от недружелюбного сонбэ, вальяжно полулежавшего в своем кресле, Чонгук, с чинно сведенными коленями, внимательно слушает историю каждого. Он мил и любезен, охотно поддерживает разговор и, кажется, - такое возможно? - краснеет, когда речь заходит о личной жизни. — ... Такой красивый юноша наверняка не обделен вниманием со стороны противоположного пола, не правда ли? - весьма бестактно интересуется ведущий, улыбаясь до ушей. — О, ну что Вы, - тотчас ответствует Куки, смущенно вжимая голову в плечи. — Мне только восемнадцать, я и не думал пока... Юнги почти восхищен его умением так вдохновенно лгать. Зрительницы в зале взрываются возгласами умиления. Дешевый популизм как он есть. — ... Ну а что же насчет работы со старшими коллегами, Чонгук-шши? Например, коллаб? Ждать ли сотрудничества в будущем? - спрашивает ведущий. — О, сочту за честь, если сонбэнимы заинтересуются этим, особенно... - Чонгук выдержал интригующую паузу, достаточно долгую, чтобы привлечь к себе больше внимания. — особенно мне хотелось бы поработать с Юнги-хеном, - признается он, после чего обращает взор на избранника. "Маленький говнюк", думает тот с нежностью. Своеобразной, конечно, нежностью, - что не распалась на мельчайшие крупицы в зияющей черной дыре, располагавшейся вместо его сердца. О, разумеется, он не воспринимает это как комплимент, но "отблагодарить" хочет. Не сводя глаз, он упирается кончиком языка в правую щеку, после чего принимается слегка толкаться в нее. Чонгук, определенно, умел понимать намеки. Но к чему торопить события, верно? Он аккуратно перекинул ногу на ногу, вмиг принимая куда более расслабленный вид, нежели поначалу. Будто нарочно он обнажает свою истинную сторону, и Юнги все труднее противиться влечению. Быть может, между ними никогда и не было острой неприязни. Лишь игра, основанная на обоюдном согласии. Чонгук не был легкой добычей и Юнги это только подстегивало. Каждому хищнику нужна жертва, равно как и жертве - ее истязатель. Они собственноручно возводили стены меж собой, чинили преграды, и все ради того, чтобы снести их, взорвать и предаться друг другу на пепелище. Чонгук провоцирует, Юнги поддается. Стоит чиркнуть спичкой, как шквал огня поглотит все и вся. В конце концов, они оба не выдерживают. Юнги, не церемонясь, вталкивает Чонгука в тесный закуток в гардеробной комнате, отворачивает лицом к стене и хватает за шею, удерживая. Как и положено, Кук пытается сопротивляться грубому напору, но, ощутив меж ягодиц горячий крепкий член, становится куда сговорчивее. — Хочешь, чтобы я оттрахал тебя? Не вопрос - утверждение. Голос Юнги чуть срывается, когда он водит головкой по тугому отверстию. — Да... — Что? Я тебя не слышал, - мужчина оттягивает его за темные, как смоль, волосы, упиваясь доминирующим положением. — Да, да! Прошу, возьми меня... Чонгук кричит, когда Юнги вгоняет в него член на всю длину. Ему больно, но разве его свежеиспеченному любовнику есть до этого дело? Он лишь хочет отыметь его. Сломать, подчинить себе, как и все его предыдущие партнеры. Юнги испытывает по-настоящему садистское удовольствие, видя, как изнемогает его партнер. Ему нравится лицезреть слезы и взмокшую от пота спину, слышать пошлый звук шлепков о чужое тело, возраставший по мере наращивания темпа, чувствовать его запах. Он хочет сделать еще больнее, и впивается зубами в шею, прикусывая нежную тонкую кожу, не снижая частоты фрикций. Из глаз Чонгука брызжут слезы. — Разве тебе не нравится? - в исступлении шепчет Юнги и сипло стонет, заполняя Куки горячей вязкой спермой. Чонгук, мелко задрожав, пачкает чей-то синий велюровый пиджак. С трудом стоя на ногах, он опирается на стену, чувствуя, как болезненно пульсирует у него меж ягодиц. Конечно, ему нравится. Они не разговаривают, только трахаются, причем делают это где придется. Юнги воплощает все свои животные желания, а Чонгук готов служить средством для этого. И на данный момент им достаточно того, что есть. Ни привязанности, ни обязательств. Только секс, жаркий, безумный, порывистый. Чонгук все еще несвободен, будучи под крылом спонсора. Они встречаются в дорогих гостиницах поздним вечером. Его нынешний любовник - преуспевающий бизнесмен средних лет. Седина припорошила его виски, придавая солидности, но тело все еще в отличной форме. Женат, есть дочь десяти или двенадцати лет, Чонгук точно не помнит. Он и ему в отцы бы сгодился. Бизнесмен любит брать его в коленно-локтевой, до синяков сжимая упругие бедра, и не пренебрегает презервативами. Кончив, он почти сразу начинает одеваться - нужно поцеловать жену на ночь. Примерный семьянин, что и говорить. Чонгук обязан выжидать не менее получаса, прежде чем покинуть номер. В это время на его счет поступает неплохая сумма. Любой труд должен оплачиваться. Раньше он спал с человеком куда старше. У того, кажется, были внуки, целый выводок. Сентиментальный старик хранил их фотографии в кошельке: Чонгук заметил, когда тот доставал для него несколько крупных хрустящих купюр. Он и с Чонгуком обращался, как с ребенком. Большой его слабостью было лицезреть молоденького любовника в облегающих шортах и белых носочках с кружевами по краям. Куки не был против эксплуатации образа Лолиты и вел себя в соответствии с ролью. Хоть он весьма умел в постельных делах, никто, впрочем, не дарил ему должной любви. И потому он счастлив, отдаваясь. Ведь именно тогда он чувствует себя любимым и нужным, пусть и временно. И он готов заниматься сексом сколь угодно, если в это время его будут ласкать и лелеять, словно самое большое свое сокровище. Но, увы, по окончании действ запал уходит, оставляя после себя битое стекло, хаос, пустоту и одиночество. Чонгук вновь становится мальчиком, оказывающим секс-услуги, и никому не интересно, сыт ли он, как себя чувствует и тепло ли одет. Он разграничивает чувства и секс, считая последнее не более чем средством достижения целей. Со временем он даже научился получать удовольствие, когда приходилось ложиться под кого-то ради продвижения по карьерной лестнице. Время не щадит никого, заставляя костенеть самые хрупкие и чистые сердца. В Чонгуке все еще теплилась весна с ее розовыми лепестками и белыми ночами. Жила надежда на лучшее, на то, что его полюбят. Как в книгах пишут. По-настоящему. То, что происходит между ним и Юнги нельзя назвать любовью в полном смысле этого слова. Нет места нежности и теплым словам, нет пылкого восхищения, но есть нечто другое. Юнги честен, и в пропитанном фальшью мире звезд это имеет куда бОльшую ценность, нежели лживое дружелюбие тех, кто не погнушается вонзить нож в спину. Юнги ни разу не романтик. Спектр его эмоций весьма скуден, и часто это или раздражение, или усталость. Однако бессознательно он раскрывает перед Чонгуком иные свои черты. "Твой кофе на столике", - как-то бросает он, выходя из гримерной. Чонгук немало удивлен, потому что прежде ничего подобного за Юнги он не замечал. Ну, в смысле... Как это расценить? Забота? Внимание? Кофе, между прочим, был как раз кстати, ведь Куки предстояла работа до самого утра, и Юнги был об этом осведомлен. Значит, знал и решил проявить себя с положительной стороны? Но зачем? Разве ему не плевать? В то же недоумение ввел и случай, когда Юнги, увидев Чонгука, разгуливавшего по холодной улице в одной только майке, осведомился, все ли в порядке у него с головой. То было после изнурительной подготовки к концерту, и уставший и вспотевший Чонгук вышел на свежий воздух, дабы охладиться. "Мне как бы все равно, просто говорю, что ты рискуешь заболеть", - добавил мужчина, затушив тлеющий окурок. И таких мелочей было достаточно, чтобы составить мнение о том, какой Юнги на самом деле. Вспыльчивый, жесткий, но и умеющий позаботиться в то же время. По мере общения, которое по большей части состояло из подобных ситуаций или обмена короткими фразами Чонгук все чаще осознавал, как привязывается к тому, кто, казалось бы, ничего, кроме отвращения к нему не испытывает. И, вероятно, Юнги тоже начал это понимать, так как постепенно агрессия, кипевшая в нем, сошла на нет. То, что он питал ко младшему совершенно точно выходило за прежние рамки. Теплый майский луч Чонгука коснулся ороговевшего сердца Юнги, стапливая корку льда. "На уик-энд поедешь с компанией наших партнеров за город. Шикарная вилла, тебе понравится. Хорошенько поработаешь и тебя осыплют деньгами, гарантирую. Выйдешь на мировой музыкальный рынок." Чонгук не верит своим ушам, когда слышит это. Продюсер же, напротив, говорит это настолько же будничным тоном, каким обычно кассиры интересуются способом оплаты. Он возвращается к бумажным делам, не обращая ровным счетом никакого внимания на то, как сменился в лице его подопечный и не видит, как тот, сам не свой, выходит из кабинета.

***

Необычайно красивое время - закат. Тягучее, словно мед, зарево оволакивает небо, повисает рваными языками алого пламени. В эти минуты следует хотя бы на мгновение взглянуть на красоту, разлившуюся по линии горизонта и отбросить все тяготившие мысли. Когда очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце*. Выбравшись на площадку, располагавшуюся на крыше здания, Чонгук вовсе не хотел любоваться закатом. Он только и мог, что тихо плакать, опустив голову. Кабала, в которую он ввязался, все разрасталась, и чем дальше, тем тяжелее было мириться с собственным подчиненным положением. О, если бы еще тогда, будучи совсем юным, он знал, чем все обернется!.. Ничто так не страшило его, как неопределенность. В попытках устроить себе лучшее будущее, он делал все, чтобы избежать возможных тяжб, однако порой уйти от мук выбора было почти невозможно. Как и сейчас. Человеку нужен человек. Минуты душевных невзгод куда легче сносить, если знаешь, что рядом есть тот, кто всегда поддержит, поймет и утешит. Чонгук же был одинок. Он плакал до тех пор, пока не почувствовал присутствие кого-то рядом. Подняв глаза, полные жгучих слез, он увидел Юнги. Слезы застилали взор, и Чонгук не мог разглядеть эмоцию, застывшую на лице мужчины. "Может, и к лучшему", - с горечью подумал он. "Наверняка он смеется надо мной." Однако Юнги не торопился с издевками. Он достал сигарету из наполовину опустевшей пачки и со вкусом закурил, окружая себя табаком. — Что случилось? - поинтересовался он, выдыхая сладкий плотный дым. — Я... Да так, ничего, - всхлипнул Кук, судорожно пытаясь найти хоть какое-то подобие салфетки в кармане. — Ага, - кивнул Юнги. — Вот только твои щеки в зоне бурных осадков туши. Не спрашивая, цепкими пальцами он поддевает штрипки на джинсах Чонгука и притягивает за них к себе. — Не ной, слышишь? — Я не ною... - плаксиво протянул несчастный ребенок и, не сдержав порыв, разрыдался еще горше. Он затрясся, пачкая потекшей тушью чужое пальто цвета горчицы, но Юнги, вопреки ожиданиям, не оттолкнул, не разразился бранью. Он терпеливо ждал, закусив порядком истлевшую сигарету. Скоро Чонгук успокаивается и отстраняется, раскрасневшись то ли от рыданий, то ли от смущения. — На, затянись, - придерживая указательным и большим пальцами сигарету, он подносит ее к губам Чонгука. Тот следует указанию, но почти сразу заходится кашлем под смех Юнги: — Ты что, не умеешь? — Я вообще не курю, - признается он, зардевшись. — Ну и правильно. Мелкий ты еще, - хмыкнув, Юнги бросает окурок наземь и наспех стаптывает его. — Из-за чего ревел, ну? Чонгук мог быть лицемерным с теми, кого на дух не переносил, мог быть подчеркнуто-вежливым, но с Юнги ему не хотелось прятать себя настоящего. И он решил быть с ним честен. Он рассказал про поступившее предложение, про возможности, которых лишится, если откажется. Он говорил об этом и видел, каким жестким становится взгляд Юнги, как леденеют его тонкие черты. Его внешность, почти что кукольная, контрастировала с волевой, непримиримой личностью. Чонгука это удивляло и восхищало. Закончив, он вздохнул и замолчал, однако Юнги, судя по его взгляду, явно не намеревался оставить все, как есть. — Ты же понимаешь, что тебе придется отказаться? - сказал он тоном, не терпящим возражения. — Да... - прошептал Чонгук. — Но тогда... Даже не знаю, смогу ли удержаться на плаву. — И ради славы ты готов на такое? - вспылил Юнги и, сжав цепкими пальцами плечи младшего, встряхнул его. — Готов и дальше ложиться под кого попало? Отвечай! — Нет, я не хочу этого! - в сердцах воскликнул Кук, чувствуя себя, словно загнанный в угол зверек. — Но ты не знаешь ничего, чтобы так говорить! Не знаешь, через что мне пришлось пройти... Он не продолжил - ком в горле душил, не давая возможности сказать что-либо еще, однако Юнги понял все и так. Ослабив хватку, он спускает ладони на предплечья, по-прежнему удерживая, но куда мягче. — Мне пришлось выполнять определенные требования, иначе я бы никогда не смог достичь успеха самостоятельно, - продолжил Чонгук, и, всхипнув, добавил: — Но, по сути, я добился всего только через постель. Он смотрит на расплывшееся пятно от туши на плече сонбэ, не испытывая, пожалуй, ничего, кроме апатии. Он слишком истощен морально, чтобы думать о чем-либо. И тут происходит совершенно невероятное. Юнги обнимает его, и делает это с такой нежностью, что на Чонгука с удвоенной силой накатывает желание возрыдать. Он цепляется, словно в попытке удержаться на ногах, жмется, чувствуя себя совершенно беспомощным и слабым. Прежде Юнги ни разу не обнимал его, равно как и другие партнеры. Он вплетает пальцы в мягкие, иссиня-черные волосы и позволяет Куки все. — Если у тебя есть гордость, ты не будешь больше заниматься этим ради карьеры, - негромко говорит Юнги. — И ради меня. Чонгук непонимающе смотрит на него, чуть отстранившись. — Что? Надеюсь, ты не думаешь, что я позволю тебе спать с кем-то, кроме меня? - усмехается старший. — И, кстати, что-то я не припомню, чтобы разрешал обращаться к себе на "ты". Чонгук смеется. Заплаканный и счастливый, он вновь повисает на шее Юнги, но менее отчаянно, чем до того. Чувство влюбленности переполняет его. Он вновь чувствует себя живым.