Рыжего нет

Найти себя в груде пустых бутылок, проблеваться, надеть штаны. В его рецепте от воображаемого психиатра сказано: повторяйте каждое утро и каждый вечер. Повторяйте до тех пор, пока не придет осознание: вы по самые ноздри в дерьме. Станет ли от этого проще дышать? Воображаемый психиатр не знает. Он не дает гарантий и не отвечает на вопросы. Он может порекомендовать повторять вышеуказанный рецепт до тех пор, пока в глазах не потемнеет навечно, но это не самый благоприятный расклад. Ваше тело найдут спустя месяц, и его некому будет забрать из морга. Скорее всего, ваши останки сожгут, и прах будет развеян над южным Чикаго. Светлана никогда не покажет Евгению могилу отца. Мэнди никогда не принесет цветов на могилу брата. Никакой могилы не будет — вы просто канете в небытие. Вся ваша жизнь — плевок в лицо мироздания. Плевок в лицо чести, этики и культуры, но лучше бы вам собрать себя по частям прежде, чем она подойдет к логическому завершению. Другого шанса не будет, если только вы не верите в реинкарнацию. Его воображаемый психиатр — тот еще ублюдок, но настоящий был не лучше. Сухопарый мужчина с землистым цветом лица, вечно занятой, нервный, он не стал уходить в словесные дебри и прописал ему курс групповой терапии после того, как Микки в очередной раз оказался на больничной койке, смешав что-то с чем-то. Самое смешное, что он пошел. Это было странное начало дня. В последнее время все дни Микки Милковича начинаются не лучшим образом. Его жизнь идет по наклонной — унылая проза жизни. Глухие серые ночи перетекают в глухие серые дни. Он удивляется, обнаружив, что к окну липнет снег. На заднем дворе воет сигнализация чьей-то машины. Чьей-то чужой — его собственную Мэнди забрала на прошлой неделе, чтобы ехать в Нью-Йорк со своим новым бойфрендом. Или это было сегодня. Что бы ни происходило кругом, Микки точно знает одно: Рыжего нет. Рыжий не участвует в окружающем его пиздеце, и вместе с тем — он его причина. Первая пластинка домино, чье падение повлекло за собой необратимые последствия. Теперь это никто не сможет остановить. Он — поезд, сошедший с рельс. Ведь Рыжего нет. Перед этой слепой уверенностью больше ничего не имеет значения. Рыжего нет — и эта мысль как бетонная стена, о которую события окружающего мира бьются, как хрустальные елочные игрушки. Рыжего нет в комнате, в доме. Дни перетекают в недели, недели перетекают в месяцы, месяцы — в годы. Рыжего нет в Чикаго. Может, даже в США. Кто знает, куда заведет его биполярная припизднутость. Бессмысленный и беспощадный праздник жизни. Возможно, его расфасовали по пакетам и закопали в лесу, возможно, продали в сексуальное рабство, или он ушел туда добровольно, потому что — почему бы и нет. Микки заебало это дерьмо. Иногда он закрывает глаза и хочет оказаться на необитаемом острове как можно дальше отсюда, и чтобы Рыжего вообще никогда не было в его жизни, и никого не было — он бы сутками лежал в тени пальмовых ветвей и сбивал с деревьев кокосы себе на завтрак. Кокосы на завтрак были бы лучше паленой водки. Иногда он хочет, чтобы Рыжий пришел сюда и увидел, во что превратилась его жизнь. Иногда он ничего не хочет. Такие дни случаются все чаще. Переживаются все острее. Мэнди возвращается в конце зимы. Сначала Микки не верит в ее реальность, хотя это, определенно, она — чуть прибавившая в весе, наманикюренная, кутающаяся в весеннее пальто, но все та же Мэнди, которую он знал. От нее пахнет сигаретами с ментолом и мятной жвачкой. В ее носу больше нет металлического кольца, волосы лежат на плечах упругими локонами. — Хреново выглядишь, — говорит она. Ставит на стол пакеты. Там продукты и две банки холодного пива. — Как ты? Он ничего не отвечает, лишь красноречиво обводит кухню широким жестом руки. Слова здесь излишни. Раковина завалена грязной посудой, пол — пустыми бутылками. Ему плохо. Он болен. Болен смертельно опасной рыжей болезнью, и лекарства нет. По неподтвержденным данным эта болезнь поразила еще с десяток несчастных, точное число не известно. Эпидемия грозит всему миру. Даже лесбиянкам, даже гетеросексуальным цисгендерным пуританкам, примерным семьянинам, голодным африканским детям, порно-звездам, политическим деятелям, кассирам и священнослужителям, проституткам и нобелевским лауреатам. Никто не застрахован. Берегите себя. Держитесь подальше от подозрительных личностей, подальше от рыжих геев с биполярным расстройством. Соблюдайте технику безопасности, и это спасет вам жизнь. — Мой брат бы никогда не довел себя до такого состояния, — с сомнением тянет Мэнди. Она отправляет продукты в пустой холодильник, скидывает пальто и закатывает рукава своей шелковой блузки цвета бургунди. Принимается мыть посуду. Мэнди рассказывает, что у нее есть парень, и он такой потрясающий, он работает в юридической конторе, он сын успешного адвоката с крупнейшей практикой на Северо-западном побережье. Микки падает на стул и невнимательно слушает. На нем растянутая майка со следами от пива и сырного соуса. На нем старые джинсы и выражение полнейшего безразличия. Это не тот человек, которому интересно слушать про пикник на газоне под Эйфелевой башней, про заблеванный Париж и пестрящий, пульсирующий жизнью Нью-Йорк. Но больше Мэнди некому этого рассказать, и она продолжает — уже нарезая салат. — Хотела повидаться с Йеном, не видел его? — она на секунду замолкает, озадаченно хмурится. Ненадолго воцаряется полная тишина. Нож прекращает конвульсивно биться о деревянную доску, но синхронно с возобновлением ее торопливой речи возобновляется и этот монотонный звук. — Конечно, ты его не видел. Иначе был бы в другом состоянии. Мне Лип сказал, что он опять работает в «Белой ласточке», месяц назад вернулся из своего путешествия по Индии. Тебе бы тоже не помешало прийти в себя. Может, сходим к нему? Вдвоем. Как тебе идея? Идея ему — никак. Он недвусмысленным жестом дает Мэнди понять, куда ей следует направить свои миротворческие потуги, и она обиженно замолкает. Его вариант ей не нравится. Его состояние ей не нравится. Его взгляд на жизнь и перспективы будущего. Она, понимаете ли, ухватила удачу за хвост. Ей показали кусочек мира, о котором она никогда не подозревала, который считала вымыслом — и это озарение было слишком ярким. Оно выжгло, или, по крайней мере, основательно подпалило личность прежней Мэнди Милкович, подпалило ее инстинкт самосохранения. Теперь она считает своим долгом отсыпать божественного сияния членам семьи. Пытается стать достойной своего парня из престижной конторы. — Была в тюрьме у отца, он неважно выглядит. — Туда ему и дорога. — Он любит тебя. Все равно. Эй, Мик?.. — Чего? Она мнется, вытирает руки полотенцем. — В общем, если захочешь повидать Йена — он трясет задницей во втором зале. — Пошел он нахер. Меня больше не интересует его задница. — Не похоже. Мне плевать, если что. Она застегивает пальто и бросает на стол несколько мятых купюр, пропахших парфюмом. В день, когда Микки находит себя у черного хода «Ласточки» и не вполне осознает реальность происходящего, на тротуаре лежит грязный снег. Это весна. Март, если быть точнее — самая его сердцевина, влажно-пахучее время. Микки курит, стряхивая пепел на землю, изредка задирает голову и упирается в серое небо пасмурным взглядом. Ему кажется, что что-то пошло не так. Он вообще не собирался приходить. Он, как минимум, трезв. Он, как минимум, шел к Светлане, шел к Евгению, чтобы оставить ему несколько сотен и напомнить о своем существовании. Даже побрился по такому случаю. Просто ноги сами свернули не туда, в вечернем Чикаго легко заплутать. Он даже не помнил, где находится эта треклятая «Ласточка». Честное слово не помнил. Но сейчас он стоит здесь. И он полон решимости пройти внутрь. За месяц до их разрыва у Йена началась депрессивная фаза. Не то, чтобы Микки не был готов — со временем он научился готовиться ко всему. Он знал, где лежит самое необходимое, то, что может понадобиться: документы, вещи, чемоданы. Веревка, фонарик, плоскогубцы. Деньги. Паспорта. Седативные. Антидепрессанты. Случиться могло все, понадобиться могло все. Возвращаясь домой, Микки вспоминал местоположение отмычки, обезболивающего или антисептика, и только затем заваливался на диван с бутылкой пива. Он научился расслабляться в мире постоянной тревоги. В мире, где могло случиться что угодно. Когда угодно. Ему казалось, что теперь ситуация всегда будет под контролем. Эта депрессия проходила спокойно. Не было ни попыток суицида, ни истерик. Однажды Йен тихо попросил: — Оставь меня. — Чего? — Микки подумал, что ослышался. Йен повторил громче: — Брось меня. Тебе не нужна эта хуйня. — Я справился с маниакальной фазой, думаешь, твои полежанки под одеялом меня шокируют? Микки нервно рассмеялся и не воспринял этого разговора всерьез. А наутро вещи Йена исчезли. Как и он сам. Не было слезливых прощаний, не было записок, просьб передать родственникам, что он их любит. Не было ничего. Микки помчался к Галлагерам — но там тоже были не в курсе, что, в общем, оказалось ожидаемо. Лип учился, Фиона проебывалась, Дэбби взрослела. Микки Милкович шел на дно. Учился, проебывался и взрослел. — Я ждал тебя. Йен выныривает из рваной раскадровки лиц. Его заретушированное лицо лижет неоновый свет, под глазами — густые подтеки блесток. Микки шарахается. Кривит рот. Сердце колотится, как загнанный хорек. Это похоже на сон. Этого не может быть. Спустя столько времени, спустя столько бутылок, столько хронической ненависти к себе — его улыбающаяся рожа. Микки пытается взять себя в руки. — Сестрица заходила? — Сказала, ты совсем плох. — Напиздела. Я все такой же красавчик. Йен улыбается в угол рта и исчезает в толпе, словно его никогда и не было. Микки вертит головой, ищет его взглядом и вскоре находит — уже на сцене. Йен улыбается еще шире, прогибается в пояснице, трется задницей об какого-то мудака. Пальцы Микки плотно обхватывают запотевшую бутылку, и холод режет ладонь, но он не дергается. Его глаза неподвижны. Он сосредоточен на происходящем на сцене, словно ребенок из семьи творческих интеллигентов, впервые увидевший постановку на Бродвее. Он столько слышал об этом последнее время. Столько думал. Он не знает, как реагировать. — Ты Микки, да? Кто-то хватает его за плечо. — Что надо, выблядок? — Я вроде как парень Йена… Он много о тебе говорит. Микки поворачивает голову и всматривается в лицо напротив. Холеный ублюдок. Йен ненавидит таких. Хуйня. — Что бл… — Много хорошего. В смысле, ты для него очень яркое событие. Незнакомец лыбится, а Микки смотрит исподлобья, и это взгляд, наполненный таким очевидным посылом, что не понял бы только отбитый. Этот не понимает. Он легко подергивает плечом и улыбается еще шире. Наверное, это улыбка вросла в его морду, как сорняк. Наверное, он улыбается так каждую секунду своей жизни. Микки невпопад представляет, как этот уебок дерет Рыжего с такой же улыбкой на лице, и у него рефлекторно сжимаются кулаки. Воображаемый психиатр угрожающе задерживает руку над телефоном — он вызовет санитаров и вас нашпигуют седативными, как индейку, молодой человек. Но Микки похер — пускай шпигуют хоть анальными шариками. Он не соображает, что творит, когда с размаху мажет костяшками по холеной щеке. Ему хочется брезгливо скривиться. Пижон сплевывает на пол кровавый сгусток и начинает орать что-то о том, что он на короткой ноге с хозяином заведения, что он может купить здесь кого угодно. Или что там обычно орут в таких ситуациях. Микки не слушает. — Ты, блядь, больной… Йен ошарашено вращает глазами. Секунда — и он спрыгивает со сцены, подлетает к Микки, молниеносно увлекает за собой в гущу толпы, тянет за руку дальше и дальше. Рассеянный свет бьет по глазам. Неоновая раскадровка лиц вызывает тошноту. Микки кажется, что сейчас у него начнется приступ эпилепсии. Он точно не знает, что это, но слышал, что такое случается в клубах. И с ним наверняка случится. Он ведь больной. Действительно больной. Его диагноз: рыжая биполярная сволота. Его диагноз: ненужные чувства. Эпилепсия может быть побочным эффектом сраной неразделенной любви? В его жизни может случиться и не такое. — Это тебя надо было упрятать в лечебницу, — шипит Йен, — психопат. — Что у вас с ним? — Не твое — не ревнуй. Микки не сразу замечает, что они оказываются на холоде. Он без куртки, но ему кажется, что его вены плавятся, будто по ним вместо крови пустили раскаленное железо. Йен глубоко дышит, опираясь о кирпичную стену угловатым плечом. Достает из кармана мятую пачку сигарет. Теперь он больше не кажется взвинченным. Его не прошивает кокаиновая лихорадка, мания не выкручивает шестеренки в его голове. На мятом худом лице — только тоска и немного усталости. Он кажется нормальным. Кажется прежним. — Значит, не мое? Микки флегматично хмыкает. Йен дает ему сигарету не глядя, избегает контакта глазами. Только бормочет тихо: — Это ты так решил. — И замолкает, шмыгая носом. — Охуенно, бля. А ничего, что это ты сбежал? — А ты и не догонял. — Да я заебался тебя догонять. — Если бы ты принимал меня тем, кто я есть, тебе бы не пришл… Микки дергается в его сторону конвульсивным рывком, вспышкой. Он не планировал его целовать. Не планировал двигаться с места, но это кажется единственным, на что он способен. Единственным, что сейчас в его силах — толкнуться языком во влажный горячий рот и прекратить этот поток словоблудия. «Принимал меня тем, кто я есть». — Ты сам, бля, не знаешь, кто ты есть, — хрипит Микки. — Заткнись, — хрипят в ответ. Йен прижимается к нему, льнет, как недолюбленный кот, и под ребрами Микки взрывается радужный фейерверк. Воображаемый психиатр немедленно подает в отставку.