Shade The Morning Sun

Я открываю глаза. Солнечные лучи длинным пунктиром ложатся на складки простыней. Мне хочется пить. А еще – поссать. Я спускаю с кровати ноги и чуть не падаю, из под моих пяток выкатывается пустая бутылка от маминого красного вина. От одного вида ее живот скручивает сильнейший спазм и я чувствую на нёбе вкус поднимающейся из недр моего пустого желудка кислой жижи. Я кашляю, громко и отрывисто, только потом понимая, что в доме может быть кто-то, кроме меня. Но дом пуст. Я иду в ванную, переступая через груды разбросанной по полу одежды и книг, на миг останавливаюсь, не в силах выбрать, чего я хочу сильнее, пить или ссать. Выбираю ссать. Встаю над унитазом и сливаю из себя все, чувствуя, как мне легчает. Потом открываю кран и присасываюсь к нему на несколько секунд, жадно хлебая тепловатую воду. Внизу на кухне, я ставлю чайник, завариваю пакетик PG tips до черноты, пока на поверхности не проступает тонкая радужная пленка. Я добавляю в чай молоко, все, что осталось в бутылке с зеленой крышкой, и два сахара. Только когда, размешав чай ложной по часовой стрелке, я делаю первый глоток, я понимаю, что сделал этот чай не себе, а ему. Крепкий и сладкий. Только его нет. Я выливаю чай в раковину, ползу наверх, натягиваю джинсы и футболку, которая лежит сверху в одной их вещевых свалок на полу, и спускаюсь вниз, находу скручивая сигарету. Открыв входную дверь, я осторожно ступаю на улицу, в поток света, прикрывая рукой глаза от солнца. Я сажусь на ступеньки и закуриваю сигарету, глядя в окна дома напротив. Он целиком состоит из социального жилья, поэтому вид невеселый. Крошечные окна с заляпанными стеклами, веревки с бельем, башни из грязной посуды. В одном из окон я замечаю магнитофон и тут, как по волшебству, к нему тянется чья-то рука и подкручивает колесико громкости так, что музыка заполняет все узкое пространство улицы, застроенной двухэтажными домами из красного кирпича. Она вибрирует и отражается от стен и пола. Ну вот, теперь я чувствую себя так, будто я внутри гребанного клипа, думаю я, тщетно пытаясь распознать мелодию. Он бы знал, он бы сразу сказал что это и вспомнил текст, если не куплетов, то припева уж точно. Дым заполняет мои легкие и делает голову легкой. Я верчу головой туда-сюда, сканируя каждого, кто подходит к перекрестку справа и заворачивает из-за угла слева. Не он. Не он. Не он. Я делаю последнюю затяжку и почти со злостью щелчком отправляю окурок вниз по мостовой. Потом я захожу в дом и падаю на диван в гостиной, зарывшись лицом в аккуратно разложенные мамой подушки и покрывала. Я хочу заорать. Но вместо этого я встаю, приоткрываю занавески и начинаю смотреть в окно, притворяясь, что листаю каналы по телевизору. Не он. Не он. Не он. Так теперь проходят мои дни. Дни с тех пор, как он ушел. Я не даю этому никаких названий. Ни одно из тех слов, которые я знаю и которые относятся к вещам, которые мы делаем оставшись вдвоем в моей комнате, не описывает в полной мере того, что чувствую я, когда он рядом. И когда его нет. Все равно, за неимением лучшего занятия, я произношу эти слова вслух. - Я трахаюсь с парнем. Со своим лучшим другом. Я беру в рот его член, я глотаю, я целую его, я с ума схожу от того, как он пахнет, как говорит. Когда я вижу как изгибается его верхняя губа, или как он заправляет волосы за ухо, у меня… аааааааа! – я кричу, наконец, я могу орать. Не от стыда. Мне не стыдно. Я кричу от беспомощности. Я смотрю на телефон. Нет, я не стану звонить, ни за что не стану. Я не звоню. Каждый раз после того, как он… как мы снова делаем это… я не звоню ему первый. Я жду когда он придет ко мне. Раньше, до того, как два месяца назад у нас началось это, он заходил часто, почти каждый день. Просто заваливался напорог и часами сидел со мной в комнате или валялся на диване в гостиной засыпая с пультом от телека в руке. Сейчас все не так. Я пересчелкиваю каналы, вновь и вновь возвращаясь к МТV2. Сейчас на экране Oasis, братья Галлагеры, они что-то говорят, но я не могу заставить себя прислушаться. Я вообще не могу сконцентрироваться ни на чем, кроме ожидания. Я провожаю глазами прохожего, спешащего мимо моего окна. Не он. Потом снова смотрю на Галлагеров. Старший накрывает рукой колено младшего. Интересно, думаю я, они тоже любили запираться в комнате вдвоем и делать музыку погромче? Я отгоняю картинку прочь. Потом встаю, зачерпываю горсть мелочи из блюдца, куда мама ссыпает всё найденное в наших карманах перед стиркой, беру ключи. Мне нужно молоко. Чай и вино это единственное, что мой организм способен принять в эти дни. На секунду я задумываюсь над тем, брать ли с собой свой walkman. Я беру его в руки, открываю и смотрю что внутри. Его кассета, какой-то из сборников которые он записал. Я смотрю на список треков, нацарапанный мелкими каракулями. В нем нет никакой логики. Дре, Оазис, Сайпрес Хилл, какой-то галимый блюз… как это вообще можно слушать? Как вообще чей-то мозг может так перескакивать с одного ритма на тругой в течении 45 минут записи? Я швыряю плеер об землю. Потом выхожу, хлопнув дверью. Через секунду возвращаюсь, подбираю отлетевшую крышку и приделываю ее на место, вставляю наушники в уши и снова выхожу на улицу. Мне нравится жара. Она добавляет моей томительной апатии особую чувственную грань, от которой становится особенно сладко мастурбировать в своей комнате в послеобеденные часы, представляя себе его осыпанное созвездиями капелек пота тело, изгибающееся на ковре под каждым моим прикосновением. На деле все не так. На деле у нас с ним все занимает секунд тридцать. Но кого интересует правда, когда можно запустить руку в треники и, закрыв глаза, заставить его делать все, что всегда хотел, в своей голове. Произносить мое имя, например. Впрочем, у него нет проблем называть меня по имени, думаю я, нажимая на кнопку светофора. Это я не могу сказать его вслух, даже у себя в голове. С тех самых пор, как он заявился ко мне однажы утром, два месяца и шесть дней назад. На нем была чужая футболка, женская, едва прикрывающая исцарапанный живот. Он стоял под окном и швырял камешки в стекло, пока я не высунулся наружу и он не показал мне знаком впустить его. Я тихонько спустился вниз, стараясь не наделать шума и отпер дверь. Он стоял на пороге, щурясь от лучей утреннего солнца под огромными черными очками и улыбаясь как безумный. То, что было дальше… не то, чтобы это было сюрпризом. Но я никак не ждал, что наверху, в моей комнате, когда он снимет свои огромные очки обнажив черную засасывающую внутрь себя бесконечность зрачков, и включит музыку в плеере, все будет именно так. В магазине играет радио. Я слышу его в перерывах между песнями на его дебильной микс тейп. Это Ван Халлен – Can’t Stop Loving You. Да пошло оно на хрен. Я беру молоко и пару пачек мармелада и иду к кассе. У меня есть немного травы, я хочу посвятить остаток дня до прихода мамы курению на заднем дворе и рассасыванию кислых тягучих конфет под языком. Я не могу больше смотреть в окно. Сегодня последний день. Завтра я пойду погоняю мяч с парнями или поеду куда-нибудь. Я в наушниках, поэтому я не слышу, как позади меня брякает колокольчик над дверью, но я чувствую волну горячего воздуха с улицы, бьющую по ногам. Я оборачиваюсь. Он стоит посреди прохода, осматриваясь вокруг как турист. Позади него девченка, блондинка с большими круглыми сиськами, едва прикрытыми самодельной майкой из завязанных в узелки веревочек. Он держит ее за руку. Я отворачиваюсь и молча выгребаю из карманов мелочь, которая звеня падает на кассу. Мой живот и затылок сводит, как будто в них разом воткнулись тысячи горячих иголок. Я чувствую на нёбе жгучий вкус блевотины, подступающий из пищевода. - Привет, - он шлепает ладонь мне на плечо. – Как жизнь? Я поворачиваюсь и смотрю ему в лицо, такое загорелое, будто все эти дни без меня он провел на чьем-то заднем дворе, купаясь в солнечных лучах и подпевая поп хитам, несущимся из колонок. Я отгоняю картинку прочь. Я знаю, что молчу слишком долго и выгляжу как идиот. - Привет. Я отлично. Как сам? - Неплохо, неплохо. Такая погода классная. Люблю лето. - Ну ладно, мне пора. Хорошего дня. Я сгребаю в охапку свои покупки и иду к дверям. - Эй, слушай… - окликает меня он. – Я думал, может… я у тебя свои кассеты оставил. Зайду… попозже? Девка за его плечом нетерпеливо подергивает его рукав. - М-мм, меня не будет. У меня планы, я еду в Лондон, там на Брик Лейн сегодня какая-то движуха, - я вру, глядя прямо в его широко распахнутые бесстыжие глаза. – Я встретил одних ребят и они меня вписывают там на три дня. - Вот как. Я молчу, молясь, чтоб он не услышал, что играет у меня в наушниках. - Могу Крису их занести, - наконец, говорю ему я. - Давай, да, - пожимает плечами он, улыбка так и не сходит с его наглого рта. – Хорошая мысль. Я слышу как дверь захлопывается за мной и ускоряю шаг. Мне плевать на него. Он может делать что хочет с кем хочет. Я представляю себе его большие ладони, ползущие под майку девченки, мнущие ее жирные белые сиськи, ее пальцы с обгрызанными розовыми ногтями, теребящие его ширинку. Как он ебет ее, закинув ее тощую покрытую голубыми синяками от пьяных падений ногу, себе на плечо. Как изгибаются его губы, когда он кончает. Я хочу орать, но вместо этого еще ускоряю шаг. Дома я достаю из плеера его гребанную касету и топчу ее ногами, пока пластик не трескается, потом ложусь на диван, включаю МТV2, представляю себе его наглое глупое беззаботное лицо и опускаю руку себе в трусы. Стук раздается в тот момент, когда там, в моей голове, он встает передо мной на четвереньки. Я разлепляю глаза и прислушиваюсь. Снова стук. В окно. Я чувствую спазм, идущий из солнечного сплетения. - Привет, - он стоит на пороге, заправляя волосы за уши. – Как-то по-дурацки вышло там, в магазине. - М-мм… что? – отвечаю я, стараясь выгнать из головы картинки, который только что так тщательно вырисовывал в своей голове. Мне страшно, что он увидит их у меня в глазах, что он догадается о том, что я делал минуту назад. - Я зайду? – не дожидаясь моего ответа, он протискивается внутрь и идет в гостиную не снимая ботинок. Я наблюдаю за ним молча, пока он плюхается на диван, на то самое место, где только что сидел я, и берет в руки пульт. - Что ты хотел? – спрашиваю я, наконец, прислонившись к стене у дверей. - Да просто, давно не виделись. Я… соскучился. - М-ммм. - Я не кстати? - Да нет. Куда делась твоя подруга? - А? Я… она домой пошла. - М-мм. - А что там валяется? – сказал он, поднимаясь с дивана и поднимая с пола обломки кассеты. – Это же…? - Случайно вышло. Сделаю новую. - Случайно? – с сомнением в голосе произносит он, присев на корточки и рассматривая осколки. - Да. Она упала. - И разбилась, - добавляет он с дурацкой ухмылкой. - Типа того. Он встает с пола и подходит ко мне. - Можно мне чай? Я чувствую его запах. Пот, стиральный порошок, сигареты, пыль, солнце. - Ага. Он следует за мной на кухню. Я хочу, чтоб он ушел. Не хочу никогда больше видеть это лицо, и не чувствовать это назойливое интенсивное присутствие рядом. - И что это за ребята, с которыми ты теперь тусуешься? – спрашивая он, пока я наливаю в чайник воду. Я хочу его руки на своем теле. Хочу вкус его пота. - Да так, классные ребята, музыканты. - Ого, музыканты… - Ага. - Я скучал. - Сколько тебе сахара? - Ты никогда не звонишь мне, почему? - Две ложки, правильно? - Я… я тоже не понимаю что за херня происходит у нас, но я мать твою точно не хочу, чтоб ты так себя со мной, вел, слышишь? - Молока немного перелил, ничего? - Ты не можешь вот так игнорить меня неделями. Я не баба тебе, слышишь? То, что мы с тобой… что ты… это не значит, что ты так можешь! Заставляешь меня бегать за собой, а сам тусуешься с какими-то другими людьми. Блять, да ты слушаешь меня? Я чувствую его горячие руки на своих плечах. Он разворачивает меня к себе одним резким движением и я едва успеваю поставить чашки на стол. - Твой тот, где ложка, - успеваю сказать я, прежде чем он хватает мое лицо и зажимает в ладонях так, что мне становится больно. - Может для тебя это нормально, ты такой весь из себя творческий, богемный и все такое. Но я, блять… нахрен… Ты… Он делает шаг на меня не отпуская мое лицо из своих рук. Я приподнимаюсь, мой зад оказывается на кончике кухонного шкафа, а он – между моими ногами. Я сглатываю, но не свожу с него глаз. Сейчас они искрятся гневом, мне кажется, он убьет меня. Через секунду я понимаю, что это слезы. Он моргает. Я облизываю губы. - Я ненавижу тебя, - говорит он как раз в ту секунду, когда его язык оказывается у меня во рту. Так, что, может, он сказал что-то еще, но мне кажется, именно ненавижу. Он кусает мою губу до крови, перекрывает мне кислород, опрокидывает чай. Я чувствую его руки, скользящие вниз по моей пояснице, чувствую пот, проступающих от каждого прикосновения. - Пойдем наверх, - только и успеваю сказать ему я, когда его пальцы добираются до моих трусов. Он, конечно, не слышит, он тащит меня вниз, на пол, попутно стаскивая с меня футболку и раздирая меня на части зубами и пальцами. Это снова длится тридцать секунд, а потом я дотягиваюсь рукой до рулона кухонных полотенец. Он улыбается, но в его глазах я вижу тревогу. Он заправляет волосы за уши, облизывает опухшие розовые губы, а потом, наконец, говорит: - Блять… Я улыбаюсь ему в ответ. - Курить хочу. Я вытаскиваю из кармана пакет с табаком и протягиваю ему. Он неловкими пальцами криво закручивает самокрутку, попутно засовывая расцарапанную задницу обратно в трусы. Мы выходим на задний двор и ложимся на нестриженный газон, подставив лица солнцу. Мы курим одну сигарету на двоих, а когда она заканчивается, я достаю спрятанный внутри цветочного горшка завернутый в пластик недокуренный косяк. Он закуривает, с улыбкой, и выпускает облачко прозрачного дыма в небо над нашими головами. Я чувствую его нервные пальцы на своей ладони, они отстукивают какой-то одному ему слышный ритм. Мы лежим так еще час или около того. Он рассказывает мне про своих друзей, про брата и его девушку, про то, что он смотрел вчера по телевизору, перессказывает мне какой-то фильм. Я не особо прислушиваюсь, но мне хорошо просто от звука его эмоциональной невмеру бодрой болтовни. Потом я иду за мармеладом и учу его как рассасывать его под языком, чтобы растянуть вкус. Но ему никогда не хватает терпения и он просто набивает рот конфетами, пока не наедается сладостями до тошноты. Потом я закрываю глаза и, кажется, засыпаю. Когда я поднимаю веки, солнце уже почти зашло за дом. Его нет. Я ищу его во всех комнатах, но нахожу только засохшую лужу чая и груду грязных салфеток на кухне. Я поднимаюсь к себе в комнату как раз тогда, когда раздается щелчок замка входной двери. Мама. У себя, я сажусь по-турецки на пол посреди комнаты и делаю что-то, чего не делал уже два с лишним месяца. Я беру в руки гитару и начинаю бренчать на ней, думая о его горячих липких руках и ритме, который заключен в том, как он поправляет свои волосы, пританцовывает с ноги на ногу когда говорит, смеется и целуется. В этот момент я чувствую, что я счастлив.