Последний лист

Боль красным спрутом расползается по телу: Сэму почему-то вспоминается последний фильм бондианы — они смотрели с братом, в хреновом качестве и корейскими субтитрами на пол-экрана, были пьяны и вполне себе счастливы. Странно умереть вот так, с этим воспоминанием в голове и ладонями на лице. Воздуха не хватает, сил отодрать от себя чужие руки тоже, перед глазами вспыхивает ослепительно-красным сверхновая, и Сэм проваливается в темноту. *** Осень застаёт их в Детройте. Или они застают в Детройте осень? Кто знает. Дин кашляет. Надсадно, поначалу негромко, сипло и единично, а потом, через двенадцать часов — Сэм считал — уже долгими приступами. Сэм затаскивает брата в номер дешёвого мотеля — налички катастрофически мало, а кредитку заблокировали — и валит его на продавленный матрац одиночной койки. Словно они в тюрьме. — Дин… — голос дрожит, и Сэм беззвучно материт сам себя. Нельзя, мать твою, нельзя. Никакой слабости сейчас. Дин мечется, сбивая под собой простынь в мокрый от пота комок, подминает под себя и скулит от соприкосновения ткани с кожей. Болен. Как говорит врач, которого Сэм приволок из ближайшего здравпункта, впихнув ему в карман несколько смятых двадцаток, пневмония. Чёрт. За окном огромное дерево раскидывает свои громоздкие ветви. — Он должен упасть, — вдруг говорит Дин — голос звучит ясно и четко, и это до одури пугает Сэма, — внезапно, после трёх дней молчания и надсадного кашля. — Он должен упасть. — Ди!.. — «Н» теряется в Сэмовом выдохе, и выходит лишь «Ди» как в 5 лет. — Ты что… — Он упадёт, — повторяет Дин, невидяще глядя перед собой. Сэм трогает губами лоб: температура зашкаливает, брат горячий, словно доменная печь. — Упадёт. Сэм сжимает кулаки — короткие ногти впиваются в ладони — и подходит к окну. Ветер гнёт дерево, ветви бьются в окно. Листья срывает, унося дальше, во чрево города. Последний, мать твою. Сэм вдруг осознаёт, что кровать стоит как раз напротив окна. Долбанный О’Генри. Ему всего двадцать два, и он бы должен гонять по Калифорнийскому пляжу с плеером в ушах и каждый вечер возвращаться домой, к хрупкой девочке с волосами цвета пшеницы, которая принесёт ему печенье и стакан молока, а может, чипсы и пиво. Но он здесь, в Детройте, рядом с умирающим братом. *** Сэм стоит, прислонившись к косяку, и смотрит куда угодно, только не на брата. — Пойду спать. — Ага. — Дин сжимает в руках стакан виски — до белых костяшек — и вдруг окликает Сэма. — Эй! По поводу вчерашнего разговора. — Я думал, тебе пофигу. — бросает Сэм, пытаясь говорить безразлично — не выходит. Злость берёт своё. — Знаешь, я снова спас тебе жизнь. Как тогда, в церкви. И в больнице. — Дин прямо смотрит на брата. — Может, о последствиях я не думал, но по-другому не мог. Потому что так было правильно, — кивает он сам себе. — И сделал бы это снова. — О-ох. —Сэм падает на соседний табурет. Хочешь правды? Поговорить хочешь, братец? На! — Я был готов умереть, и должен был умереть, но ты не хотел остаться один! — В голосе проступает злость. — Вот в чем вся беда: ты не выносишь даже мысли об одиночестве! — Хватит! — взвивается Дин. Сэм качает головой и ухмыляется: — Ты готов пойти на любые жертвы, лишь бы не страдать самому! Призна… — Ты считаешь, что у тебя есть право умереть? — Дин в упор смотрит на него — прямо, в глаза, не отвертеться — и повторяет: — Так ты думаешь? Сэм давится словами и обвинениями. Туше, Дин. Туше. *** Один из десяти — все Диновы шансы, один из десяти: хуже, чем в долбанной лотерее, что крутят по телеку воскресным утром. Один из десяти — проигрыш, прикрывающийся фантомной единицей. Сэм волочёт брата в больницу, уже не думая о Калифорнии, другой жизни и деньгах: заработает, найдёт, украдёт — похрену. Палата светлая, с большим окном, в которое врезаются тонкие ветви огромного вяза, тревожно раскачивающиеся от порывов ветра. — Он упадёт, — хрипит Дин и проваливается в тяжёлый сон. Сэм крепко сжимает его безвольную руку. *** Больно. Боже, как же больно. Лёгкие, кажется, разорвутся от недостатка кислорода, но Сэм не может даже шевельнуть пальцем. Ирония — столько раз спасти мир и сдохнуть здесь, на грязном деревянном полу. Спрут расползается, щупальцами оплетая голову и руки, опутывая ноги — не вырваться. Спрут добирается до сердца — и оно бьётся всё медленнее. *** — Сколько? — только и хватает Сэма. Дину хочется врезать, Дина хочется обнять, на Дина хочется наорать и прижать к себе — всё одновременно, но Сэм только хрипло спрашивает: — Сколько? — Год. — Дин пытается улыбнуться — выходит криво и больше похоже на оскал. — Год, полный секса и холестериновой жратвы. Расслабься, Сэмми. Мы справимся. Всегда справлялись. Сэм вдруг вскидывается, налетает на брата и прижимает его к капоту какой-то ржавой развалюхи. Бобби застывает, готовый в любой момент сорваться, но не вмешивается. — Как ты… — выдыхает Сэм куда-то в братову шею и беспомощно утыкается лбом в Динову грудь — Как ты… Мог? Посмел? Тысячи слов, сотни формулировок, один смысл. Спасти, чтобы умереть. — Я не имею права. Ответственность, помнишь? — шепчет Дин ему в макушку и успокаивающе ведёт ладонями по спине брата. *** — Всё лечение теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах похоронной компании. — Врач устало потирает переносицу, в который раз объясняя лохматому высокому недоумку прописные истины. — Все зависит от вашего брата. Только от него. В Детройте штормовое предупреждение, ливень хлещет в окно палаты косыми струями, и ветви вяза царапают стекло корявыми пальцами. Листья обрывает и разносит по улице. *** Он не видит брата, не чувствует его пальцев на своем лице и шее, не может сказать ему, что он все еще здесь. Остается только слушать. — Ты не имеешь права! — Упрек ли? Осуждение ли? — Я вернусь за тобой. Новые-старые картинки возникают из слепой темноты. *** — Мы — семья. Это все что у нас есть, — устало повторяет Сэм, набирая в шприц очередную порцию освящённой крови. — Значит, у нас ничего не осталось! Сэма вдруг накрывает удушливой волной ярости, и он, в два широких шага подойдя к брату с черными провалами вместо зеленых глаз, шипит, вгоняя ему в шею иглу: — Ты не имеешь права так говорить, сволочь! Только не ты. *** Дин умирает внезапно. Оглушительно пищит кардиомонитор, вырывая Сэма из тяжёлой дрёмы. Он подскакивает, растерянно озирается по сторонам и вцепляется в брата. Бригада дежурных медиков отталкивает его, но Сэма клещами не отодрать — хватка мёртвая, как у питбуля Сэм мельком смотрит в окно: ветки, тонкие и хлёсткие, словно розги, голы — ни одного листа. Сэм цепляется за идиотскую больничную рубашку в горошек и шепчет: — Ты не имеешь права, слышишь? Ты не имеешь права, сволочь! Ты несешь ответственность не только за меня, но и за себя тоже! Я запрещаю тебе! И Дин делает судорожный вдох. Сэма всё же оттаскивают в сторону, бригада медиков колдует над братом, а Сэм, так и оставшись сидеть на полу, плачет, и слезы бегут по щекам, крупные, как в детстве. *** — Ты не имеешь права! — вытаскивает его из пустоты. — Ты несёшь ответственность. Вдвоем против всего мира, да, Сэмми? Сэм долго пытается подняться, шипит сквозь зубы от боли, но все же встаёт. Сторожка пуста. Сэм с трудом добирается до Импалы и гонит в город. Он не имеет права. Он ответственен за две жизни.