Мерзость

Я помню только, как стоял вечером в душном июльском переулке. На голову давят красные кирпичные стены, легкие с каждым вдохом все больше забиваются пылью, а я смотрю в застывшие глаза человека напротив. Я не знаю его — просто какой-то бледный, осунувшийся, мерзкий и отталкивающий персонаж, насчет которого все нутро словно бы кричит «Расправься с ним!». А кому доверять, как не себе? В радужке его отражается помимо моего оскаленного лица еще и первобытный ужас, объясняемый лишь страхом мучительной смерти. Я внимательно оглядываю все детали: светлые длинные волосы явно забыли, что вообще такое — это ежедневное мытье, под глазами пролегли темные круги, одежда мешковата и словно висит на парне, как на причудливой полумертвой вешалке. Этот пацан сейчас одной ногой в могиле.Я оцениваю его. Емко спрашиваю «Ты ведь сам хочешь этого, верно? Просто разреши мне убить тебя и все такое». В крепкой мозолистой руке уверенно лежит тяжелый стальной нож, а я искренне верю, что все зависит от его решения. — Нет, блять, скажи, ты болен? — белобрысый осмеливается на сиплый срывающийся крик, отступая назад, — тебе в дурку надо, дебил, лучше добровольно сдайся! Я слышу лишь первое «Нет» и с сожалением оглядываю блестящее в фонарном свете острие своего орудия. Задыхаюсь. Такой низший и опущенный, такой жалкий человек — как он может мнить о себе столько и при этом не желать умереть от стыда? Его жизнь — каждое сказанное слово, каждое действие, каждая его вещь, да даже каждая купюра, попадавшая когда-либо в его руки, именно после этого считалась грязной. Он ничтожен. Я чуть морщусь и припираю его к стенке. Резкий выпад ножом, который оказывается глубоко в ноздре блондина, после прокручивается, будто заводя в голове его механизм адских криков. Как машинное масло, из шестеренок этих льется красная горячая кровь, недавно еще протекавшая по рекам мерзкого тела. Никто не знает, сколько здесь веществ и сколько из них запрещенные. Лишь взгляда на все это со стороны хватает, чтобы понять, что еще несколько мучительных поворотов деревянной ручки и этот такой живой, противный и теплый человек превратится в остывшую безвольную куклу с распахнутыми глазами. Сразу становится легче дышать — из легких пропадает каждая пылинка, что накапливалась с годами городской жизни. Свобода, идиотский смех. Ушедшая жена, дети и потерянная работа — их нет. Я обезличен, а значит неосудим. Я в этот момент почему-то не осознаю возможности наказаний. Все правильно. Органы сгниют, но не больше, чем разум их носителя, который уже и сейчас отдает десятками видов наркотиков. Жалкий. Он мертв — вот и все. Я брезгливо морщусь и обтираю нож о край его желтой майки с логотипом популярной группы. Вот так незатейливо я совершил свое первое убийство. На следующее утро об этом в колонке «Криминал» писала одна из тех безмозглых ватных газетенок, которые я почему-то никогда не читал, что оказалось большой ошибкой.