Перерисованный

      В семнадцать Карверу не чужда своего рода философия, столь свойственная юношам его возраста: в самой вспыльчивой, самой резкой и недвусмысленной форме заявлять о своей приверженности к тем или иным вещам; философия с простой концепцией: хоть пальцем тронь его семью, и Карвер Хоук тебе башку с плеч снесёт.       Или руки-ноги поотрывает.       Это уж смотря что ему захочется. Что, скажем, будет лучше всего смотреться на стене в качестве трофея, на который можно будет взглянуть и предаться воспоминаниям под бутылку коньяка — ту самую, что Карвер тайком ото всех держит у себя под кроватью.       В семнадцать философия Карвера терпит крах, рассыпается мелким щебнем однажды вечером где-то на Имперском тракте.       Они выбрались за город, в руках у каждого по корзинке с яблоками, и Гаррет без умолку болтает о новеньком заклинании, которому он сам научился, негодует, что Карвер его совсем не слушает, уверяет, что такого он ещё никогда не видел (видел, на самом деле).       Подмышкой Карвер сжимает пару метров ткани, потому что выполнять поручения матери — дело необычайной мужественности, потому что стёжки на его одежде то и дело не выдерживают, рвутся: Карвер растёт не по дням, а по часам, словно подсолнух, вот только без свойственной тому грации.       Он хочет быть похожим на Гаррета, который ступает по жизни со всей привычной ему неспешностью, который носит латаные-перелатаные носки, как король носит золото и меха. Все рубахи Карвера малы ему в плечах, а сапоги слишком сильно жмут. Карвер растёт с такой скоростью, что мать не успевает перешивать его одежду, и, кажется, никогда не перестанет.       Гаррет говорит что-то беспардонное, и Карвер смеётся — вопреки себе самому — семнадцатилетний и дерзкий, мальчишка с полувыдуманным будущим, что таится в складках его натруженных ладоней.       Гаррет толкает его локтем в бок, Карвер толкает того в ответ, затем Гаррет толкает его сильнее.       Они смеются.       Удар приходится ему со спины, потому что так устроена жизнь.       — Отступник, — говорит незнакомец — грабитель, вор, солдат, храмовник — Карвер понятия не имеет, да и это, говорит он себе, не имеет значения.       Широким шагом он идёт в их сторону, в сторону Гаррета, потому что Гаррет никогда не стремился казаться неприметным: он открыто носит посох за спиной, плетёт в маленькие огненные косы свои заклинания, смотрит на незнакомца грозно, с вызовом.       — Кто выпустил тебя из клетки, отступник?       Он плюётся словами, точно те — смола у него на языке, кипит от злости, пылает гневом и ни с того ни с сего, полуобнажив меч, кидается прямо на Гаррета, и Карвер знает, знает, что он должен делать, знает куда бить и знает как.       Он знает.       Знает.       Всё происходит гораздо быстрее, чем он всегда себе представлял: один стремительный, широкий удар меча, и его тунику орошает кровью; она везде — на руках, сапогах, горячая, влажная, давит на сердце запахом железа и смерти.       До него доносятся слова, но он не может их расслышать, а затем повисает тишина. На земле перед ним лежит меч — чужой, чистый, неиспользованный; на земле перед ним лежит человек; он открывает рот, закрывает рот и не может говорить, потому что Карвер разом выбил из него все слова.       Возможно, у него была семья.       Возможно, он верил в свою правоту, как Карвер верил в свою, как Карвер был в ней уверен.       Его друзья, возможно, подивятся, когда он спустя пару дней так и не присоединится к ним в таверне.       Сын, друг, отец, возлюбленный.       Однажды он был столь же юн, как Карвер.       Гаррет что-то говорит — кажется, зовёт его по имени, — но Карвер не слышит его слов за шумом крови в ушах; земля под его ногами набухает, тянет вниз, на колени.       До чего же это было просто.       Одно резкое, плавное движение запястья, которым Карвер обычно забивает козлёнка по просьбе матери, только в этот раз всё куда проще, не так обдуманно. И вот он стоит на коленях у дороги, и его рвёт всем, что он съел за последнюю неделю и что по ощущениям больше похоже на красную, бьющуюся плоть его сердца.       — Карвер, — говорит Гаррет хриплым, суровым голосом, что напоминает Карверу их отца, и в то же время столь ласково, что ему хочется свернуться рядом с ним клубком и больше не двигаться.       — Карвер. Давай. Подъём.       Он встаёт на ноги, и Гаррет гладит его по спине, держит за талию, не даёт снова повалиться наземь.       Они вместе делают шаг, и Карвер крепко сжимает челюсть, сжимает руки в кулаки, лишь бы только те так сильно не тряслись.       И весь мир кажется ему таким непредсказуемым, странным, огромным и незнакомым; его снова обнимает брат, и всё должно было произойти совсем иначе, но всё всегда происходит не так, как хочется Карверу.       Когда они возвращаются домой, именно Гаррет говорит матери, что Карвер плохо себя чувствует и заталкивает его к ним в комнату, которую они делят с тех самых пор, как Карвер родился.       Именно Гаррет усаживает его на кровать, стягивает с него сапоги, вычищает кровь из-под ногтей и не произносит ни слова, потому что слов нет и в то же время им нет числа. Бетани ни о чём не спрашивает, потому что Бетани — его близняшка, его младшая сестрёнка, его левая рука, лучшее, что в нём есть — и так всегда всё понимала.       Именно Гаррет кладёт голову ему на плечо, и ни на один вопрос Карвера у него нет ответа.       Именно Гаррет — тёмноглазый и измождённый — сидит подле него всю ночь, и они вместе распивают бутылку коньяка — ту самую, что Карвер тайком ото всех держит у себя под кроватью.       Однако утром именно Карвер отмывает от лезвия кровь и затачивает своё сердце, прежде чем его брат успевает проснуться.       Именно Карвер латает себе новую кожу — кожу воина — и крепко сжимает зубы, дабы стёжки не разошлись.       Именно Карвер бросает взгляд в сторону Лотеринга и несёт дозор на рубежах своего дома, своего мира, своей семьи и своей жизни — единственным способом, на который он способен.       Именно Карвер сам зашнуровывает сапоги и уходит, оставляя за собой дерзкие, уличающие красные следы.