Time to leave

Sail away, it's time to leave Rainy days, are yours to keep Fade away, the night is calling my name You will stay, i'll sail away

Костяшки пальцев касаются лакированного белого дерева… — Бьякуран-сама, разрешите войти? …он стоит перед высокой двустворчатой дверью, украшенной затейливой цветочной резьбой. — Конечно, Шо-чан… Золочёную ручку вниз, бесшумный поворот петель, и навстречу ему дуновением тёплого воздуха летит запах хвои, корицы, гвоздики и горького шоколада… Он шагает вперёд. — Я уже заждался, — глава Миллефьёре с вкрадчивой, кошачьей улыбкой поднимается из-за стола; Шоичи мельком выхватывает взглядом серебристые блюда, поблёскивающие высокие бокалы на тонких ножках и накрахмаленные салфетки в ажурных подставках. Стол накрыт на двоих. Шоичи чувствует неприятный, предупреждающий холодок в ладонях и начинает торопливо оправдываться: — Примите мои извинения, Бьякуран-сама, погода нелётная, вылет задержали и… — Да, — легко обрывает его Миллефьёре, — зима в этом году выдалась снежная. Похоже, что Бьякуран совсем не зол; Шоичи чуть улыбается и кивает: — Бьякуран-сама, я постараюсь впредь не допускать… — Перестань, — Бьякуран смеётся, и Шоичи встревожено вскидывает глаза. — Сегодня канун нового года, оставим эти формальности, — голос его мягкий и ласковый, как густые хлопья снега за окнами. И такой же холодный. Они на севере Италии, в главной резиденции Миллефьёре. Роскошный бело-золотой дворец пышно украшен ко встрече Рождества и Нового года: тут и там пушистые белые ёлки блестят красными огоньками гирлянд, переливаются пузатыми, алыми, вручную расписанными шарами. Шоичи нервирует это убранство. Слишком похоже на следы подранка по снегу. А ещё… Он летел на внеплановый сбор командиров частей в качестве техперсонала – в личном сообщении Бьякуран говорил, что здесь, в Италии, от Шоичи потребуется его аналитический склад ума. А вместо экстренного собрания Шоичи попал… на праздничный ужин? Бьякуран указывает ему на стул: — Располагайся, Шо-чан, чувствуй себя как дома. Шоичи думает, он опять ошибся, что-то перепутал, и не решается сесть за стол: — Но собрание?.. — О, не волнуйся, — Шоичи кажется, голос Миллефьёре холодком мурашек проходится у него по спине, — то, что я хотел обсудить, касается только тебя… — Бьякуран улыбчиво щурится и тянет из вазочки одну из верхних зефирок. У Шоичи мгновенно перехватывает дыхание («Вонгола! Он знает!..») и подкашиваются ноги. Он безвольно опускается на указанный стул. — К концу января я собираюсь открыть новую базу в Японии, самую совершенную и самую защищённую, какую только можно представить… — голос течёт как патока, как прозрачный мёд, и щекам Шоичи постепенно возвращается краска, — мне нужен конструктор… но не будем о делах! — внезапно спохватывается Бьякуран, — перелёт был долгим, ты, верно, голоден и устал, — холёные пальцы легко прижимают кнопку звонка. Через несколько секунд, словно сотканные из воздуха, вокруг начинают сновать слуги – все в белом. Накрыв на стол, исчезают так же стремительно и незаметно, как появились. Выждав с минуту, Бьякуран подхватывает изящный бокал с шампанским и предлагает тост: — За процветание! — За процветание… — блеклым эхом повторяет Шоичи. Дальнейшее отражается в памяти мутным горячечным сном. Ужин, без всяких сомнений, роскошен. Скромной японской семье Шоичи о таком не стоило и мечтать. Шоичи не знает и половины блюд, а исполнены они так, что больше смахивают на произведения искусства, но вкуса яств он почти не чувствует. То ли дело в вине, от которого кружится голова и слегка плывут мысли, то ли… Шоичи незаметно вздыхает, сдаваясь. Он надеялся встретить Новый год немного не так… совсем не так. И уж точно не здесь. Но разве мог он ослушаться прямого приказа главы Миллефьёре? А Бьякуран тем временем мелодично и умиротворяющее рассказывает о политических планах Семьи. Шоичи едва прислушивается. Он мало смыслит в политике, но даже так понимает, всё это пустые слова. Бьякуран определённо не тот человек, что станет делиться своими намерениями с кем бы то ни было – не то что с заурядным сотрудником техотдела, пусть даже второго ранга. И Шоичи только изредка кивает, стараясь сохранить заинтересованность на лице, но за окнами сыплет снег, а в камине тихо потрескивает огонь, и аромат хвои такой душистый, такой домашний… Спаннер, должно быть, уже нарядил ёлку. Хотя… Шоичи улыбается про себя – какая там ёлка, наверняка вместо неё новая модификация помощника-робота; эта вновь собранная, улучшенная машина умеет печь черничные кексы, заваривать чай и, может быть, даже варит глинтвейн… Шоичи чуть улыбается; цепочки воспоминаний, одна за другой, уводят его далеко, на тысячи миль от бело-золотого дворца. — А у тебя девушка есть? — на пару мгновений оторвавшись от микросхемы, Спаннер задаёт, казалось бы, очень простой вопрос. Шоичи роняет на пол отвёртку, но по счастью, однокурсник не замечает – снова занят перегоревшим контактом. — Ой… ээ… нет, — Шоичи путается в словах; почему-то ответы на простые вопросы всегда редкостно сложные. И глупая отвёртка в пальцах слегка дрожит. — А что? — всё же уточняет Шоичи. Спаннер только пожимает плечами, не поднимая головы от работы: — Просто спросил. Несколько минут тишину нарушает только электрическое потрескивание паяльника. Наконец, Шоичи решается: — А у тебя? — Что?.. — Ну… девушка? — А-а… — закончив со схемой, Спаннер пристраивает на макушку прозрачные защитные очки. — Нет, — крутит у лица готовую плату, проверяя на глаз. Вдруг продолжает: — Человек, который не знает разницы между полевым и биполярным транзистором, едва ли будет мне интересен, да и я… — щурится, присматриваясь получше, — навряд ли окажусь интересен ему… то есть ей. Хотя такой девушки скорее всего не существует, — Спаннер хмыкает, задумчиво хмурится, возвращает очки на место и снова включает паяльник. И чуть погодя вопросом замыкает круг: — А что? А Шоичи сидит и сам не зная отчего улыбается совершенно идиотской улыбкой: — Просто спросил… Ещё ни разу совместная сборка новой машины не приносила ему столько удовольствия… — Шо-чан! Шо-ча-ан!.. Встрепенувшись, Шоичи упирается взглядом в холодные голубые глаза и хищную кошачью улыбку – совсем близко! – и пару раз только испуганно, непонимающе моргает; он так расслабился, что окончательно забыл, где он находится и с кем. — Ааа… — загадочно тянет белый кот, — шампанское пришлось тебе по вкусу… чудесно! Пока Шоичи собирается с мыслями, Миллефьёре выпрямляется, отступает на шаг. Протягивает руку: — Идём, я покажу тебе твой новогодний подарок. Шоичи с трудом фокусирует взгляд на раскрытой ладони; слова про подарок бесследно проскальзывают мимо ушей. — Бьякуран-сама… — дурное предчувствие поднимается в груди, что есть сил сопротивляется опьянению, заставляет сбивчиво бормотать, — может, потом, я… — Не хочешь? — в мягком голосе колокольчиком звенит наигранная обида, притворная и насмешливая… и что-то ещё, чуть заметно. Злость. Шоичи сглатывает – в горле сухо. — Почему? На идеально гладком белом лице цветёт добрая, ласковая улыбка маньяка. Шоичи нервно моргает: — Я… Глаза Бьякурана оказываются совсем близко, в каких-то паре дюймов, и Шоичи отвратительно, до истерики отчётливо чувствует страх. Такой холодный и острый, что хмель, минуту назад мутным маревом застилавший глаза, исчезает мгновенно, без следа. Остаётся только стук собственного сердца где-то в ушах и холодный небесно-голубой взгляд, цепкий и жёсткий, осязаемый кожей, и Шоичи понимает, что не в силах даже двинуть рукой, не то что отказать. — Идём, — мягкий, вкрадчивый властный приказ, и Шоичи подчиняется, тихо следует в соседнюю комнату. Спальня. Большая, просторная, светлая, наполненная воздухом и огнём – десятки длинных белых электрических ламп-свечей по углам и в настенных подсвечниках дрожат прозрачным искусственным светом; огромная кровать застелена лёгким шёлком цвета топлёного молока, и везде, на полу у постели, на полках, на маленьком столике – лилии. Сотни белых соцветий источают густой, сладковатый дурманящий аромат. Беззвучно притворив дверь, Бьякуран подбирается со спины, совсем близко, воротником рубашки задевая плечо; едва слышным дыханием обжигает щёку: — Нравится, Шо-чан?.. — чуть коснувшись губами скулы, шепчет в самое ухо. Сперва Шоичи не понимает, что должен оценивать – но тут прохладная рука накрывает его живот и, игриво очертив круг, спускается ниже, невесомо поглаживая ширинку на брюках. Вдох застревает где-то под рёбрами; в душном воздухе, пропитанном запахом сладких цветов, и думать и дышать даётся с трудом. — Не надо… Бьякуран-сама, пожалуйста, я… — Ты боишься? — Бьякуран выскальзывает из-за спины, снова оказывается рядом: льдисто-голубые гипнотические глаза снова сводят на нет все попытки противиться чужому капризу. Шоичи старается разлепить мгновенно пересохшие губы, сделать хоть что-нибудь, хоть что-то сказать, но как кролик, попавший под взгляд удава, только беспомощно качает головой. Слова засыхают в горле вместе с рассеянным вокруг пыльным запахом лилий. Холодные пальцы проскальзывает под ремень. Шоичи не хочет, совершенно точно не хочет заниматься этим с главой Миллефьёре, и никогда не хотел, но алкоголь и гормоны двадцатилетнего оказываются сильнее всех трезвых намерений – возбуждение терпким узлом скручивает низ живота. Бьякуран мелодично, довольно смеётся. Через пару коротких минут Шоичи уже полностью раздет и лежит на широкой белой кровати. Бьякуран неторопливо склоняется над ним, улыбка ни на миг не покидает тонких, идеально очерченных губ; Миллефьёре растягивает удовольствие – медленно опускается сверху. Перед глазами всё расплывается – очки остались на тумбочке у кровати – и белым маревом маячат над ним рассыпающиеся лёгкие пряди. Бьякуран тянется к нему и прикусывает за ухо; чуть слышно усмехается в ответ на тихий вздох и медленно ведёт губами вдоль шеи к ключицам. Сердце Шоичи колотится где-то в горле и совершенно не к месту вспоминаются россказни про кровопийц. А может, не так уж не к месту – Миллефьёре вдруг жадно припадает губами к бешено бьющейся венке, – вот только Шоичи с ужасом чувствует, что ему это нравится, и невольно подаётся вперёд, подставляя шею под укус. Негромкий смех щекотно прокатывается по коже подрагивающим дыханием, и прохладные пальцы касаются внутренней стороны бедра. Шоичи пытается удержаться от паники. Видимо, он и правда зачем-то нужен главе Миллефьёре, если тот тратит время на подготовку, но с каждым новым неторопливым движением внутри не бояться становится всё сложней. Когда пальцы наконец выскальзывают из него, он уже, кажется, даже не дышит. Чужая плоть входит в его тело болезненно, но легко – так легко, что Шоичи пугается этой лёгкости. Весь подбирается, цепенеет, сопротивляясь. Бьякуран почти неслышно шипит; сладко жмурясь на несколько быстротечных мгновений, облизывается, выдыхает запалено и отрывисто: — Какой ты… вкусный… Шо-чан… Шоичи вздрагивает – пара глупых, банальных слов, только сказанных другим голосом, другим тоном, в другой обстановке… …а губы скользят по губам, в секундных перерывах жадно хватая воздух… — Ты… вкусный… — сбивчивым шёпотом шелестят слова, язык касается языка. Спаннер не отвечает, запустив пальцы в рыжие волосы, продолжает его целовать… Они решили отметить первую собственноручно собранную Моску – Шоичи украл из домашнего бара бутылку саке и шоколад, а Спаннер из остатков каких-то деталей соорудил подобие двух пиалок. И то ли стоило перед саке всё же поесть, то ли шоколада оказалось мало, но стало как-то тепло, а потом так отчаянно-радостно, что Шоичи сам не понял, как так получилось, только он потянулся к сокурснику, быстро прижался губами к губам, и минуту спустя они уже целовались так, что не хватало времени на дыхание. Тогда всё разрушил телефонный звонок – мама заметила пропажу из бара – и после оба они ещё долго избегали смотреть друг другу в глаза. Сейчас в реальность его выдёргивает чуть насмешливый шёпот у шеи, приглушённый долгим, неторопливым поцелуем в ключицу: — Нравится?.. Нет! не нравится совершенно, и Шоичи чувствует себя отвратительно, но старое воспоминание работает против него, разливаясь по телу горячей волной, а движения внутри размеренные и плавные, и поцелуи вдоль шеи слишком хороши: тело против воли хозяина постепенно отвечает на ритм. Бьякуран улыбается, внимательно щурясь ему в лицо, желание нарастает с каждым новым проникновением, и Шоичи ёрзает под ним, твёрдым членом касаясь живота Миллефьёре. — Нравится… — удовлетворённо тянет Бьякуран и пропускает руку между телами; пальцами обхватывает напряжённую плоть, проводит вверх-вниз и слегка сжимает – Шоичи давится воздухом и зажмуривается на пару секунд. Ещё… От вина и нестерпимого желания окончательно сносит крышу; Шоичи упирается ладонями в стену за головой и прогибается в позвоночнике – глубже!.. – и неловко толкается в ладонь Бьякурана. Тот улыбается в ответ, хищной, победной улыбкой. Приподнимается на постели, удобней перехватывает бёдра Шоичи, изменяет угол и темп. Уверенней, сильней, ярче. Всё такие же холодные пальцы непрерывно скользят по напряжённому члену, смыкаясь то легче, то сильней. Шоичи всхлипывает, захлёбывается стоном, и Бьякуран рассыпчато, приглушённо смеётся. Миллефьёре умеет доставить удовольствие, и знает, как его растянуть. Он сжимает пальцы на основании члена, и толкается теперь в два раза быстрей, резко и грубо, размашисто, жёстко. Шоичи почти кричит. Жаркая испарина покрывает лицо, липнут ко лбу взлохмаченные рыжие волосы, и совсем нечем дышать, а чужая плоть внутри движется всё быстрей и быстрей, и жжётся, горит, обжигает чувствительные стенки, заставляет выгибаться и хрипло стонать, подчиняет чужой воле, чужому ритму и чужому желанию. Невыносимо – и чудовищно хорошо. Хорошо как никогда раньше, и хотя Шоичи не с кем сравнивать, ускользающим сознанием он всё равно представляет, каково это… не с Бьякураном… а с ним. Но тут Миллефьёре чуть размыкает пальцы, слегка проходится по головке, сжимает опять, и единственное, на что хватает Шоичи – не заорать в голос другое имя, и, прикусывая губы, он гнётся, не в силах справиться с терпкими быстрыми судорогами оргазма, стонет сипло и сорвано и, кончив в подставленную ладонь, измождённо откидывается на подушки. Движение внутри прекращается, и сквозь мутную пелену усталости и дурмана Шоичи видит, как Бьякуран изящно выгибается в спине, облизывает порозовевшие пересохшие губы и выдыхает протяжно и чувственно, на мгновение прикрывая глаза. И самое зрелище, и Бьякуран – как соцветия лилий, прекрасные и отталкивающие одновременно, привлекательные своей хищной, опасной, приторной красотой, её слишком много и она слишком едкая, она ядовитая, она отравляет и развращает, так, что хочется ещё и ещё, – но по счастью, это последнее, что видит Шоичи перед тем, как провалиться в глубокий, тяжёлый, тревожный сон. Шоичи приходит в себя глубоко за полдень. Синеватые лампы в подсвечниках не горят, но из-за яркого солнца, льющегося в огромные окна сквозь тонкие лазурные занавески, комната кажется всё такой же прозрачной и морозной, как вчера… Как вчера. Шоичи со стоном садится на постели. Что он делал, зачем он это сделал? Он ведь не хотел, и не собирался, и надеялся встретить Новый год… Всё не так. Шоичи обессилено проводит ладонью по лицу, словно пытаясь избавиться от буйных, красочных, навязчивых образов, стремительно раскрывающихся перед внутренним взором… ощущение странное. Он отыскивает на тумбочке у кровати очки. На пальце левой руки распахнуло белые крылья сверкающее, серебряное с золотым кольцо Маре. Кольцо Солнца. Одно из семи сильнейших Колец. Поначалу Шоичи просто не верит. Это какая-то чудовищная ошибка, глупая шутка, как такое кольцо могло оказаться у обычного механика второго разряда, эти Кольца носят только капитаны, только верхушка, элита… а потом он вдруг вспоминает про самую технически совершенную в мире базу, о которой говорил Бьякуран. Шоичи на несколько секунд прикрывает глаза. Не помогает. Подарок слишком яркий, чтобы его игнорировать. Слишком ценный, чтобы отказаться. И слишком дорогой, чтобы не понять. Шоичи прячет лицо в ладонях. Он не знает, что делать. А впрочем, выхода у него всё равно нет. * * * — Поздравляю! Ты как никто этого заслуживаешь!.. Небольшая светлая комнатка; стеллажи по стенам до самого верху заставлены деталями будущих машин, инструментом и папками с вычислениями. Всё чисто и аккуратно. И знакомо до последнего, самого крошечного светодиода. — Правда?.. — горьковато улыбается Шоичи, мельком взглядывая на Спаннера – тот ищет лист на одном из столов. Ирие пришёл забрать забытый чертёж, хотя правду сказать, захотел увидеть, от чего отказался. — Конечно, — бывший сокурсник улыбается и победно встряхивает над головой найденным листком. Шоичи только тихо кивает. Больше нет ни амбиций, ни азарта, ни спортивной борьбы – не осталось ничего. Лишь солнечное Кольцо Маре на пальце да гигантская разница в цифрах их этажей. Шоичи рассеянно обводит комнату взглядом. Уютно… Спаннер слишком хорошо его знает. А может быть, предчувствует наступающую тень, понимает, что не все перемены к лучшему. — Шоичи? Всё в порядке? Ты как будто не рад повышению. Его словно встряхивает электрическим током; Шоичи неловко поправляет очки. Всё в полном порядке. Просто он неудачник и слабак, угодивший в капкан цепких когтей сильнейшего Миллефьёре. Просто он… Только признаваться теперь уже слишком поздно. — Всё в порядке. Я рад. — Хорошо, — лучистые голубые глаза из-под соломенной чёлки смотрят открыто и ясно. Механик шагает ближе – Шоичи, напротив, едва удерживается, чтобы не отступить назад. Чтобы не сорваться. — Да… вот, с Новым годом, — усмехается Спаннер. — На праздниках делать было нечего, решил попробовать… Скажешь потом, заработало или нет – мне теперь самому интересно, что за невероятную конструкцию ты там втихаря собираешь… Шоичи не слушает. Неотрывно смотрит на маленький тёмный квадрат, оказавшийся в руке. Микрочип. Для машины времени. Отвратительное, вязкое чувство горечи поднимается в груди, царапает когтями по рёбрам, мешает сделать глубокий вдох. Ещё вчера за эту тонкую пластинку из диэлектрика Шоичи продал бы чёрту душу, а сейчас она жжёт ему ладонь и глаза так, словно одновременно накалена до предела и является источником излучения. — Спасибо, — заставляет себя выговорить Шоичи. Спаннер, улыбнувшись, кивает: — Рад помочь. Повисает молчание, пронзительное и пустое. — Я… зайду… попозже. Наверное, — новоявленный капитан смотрит вниз и чуть в сторону и сам чувствует, насколько неправдоподобно звучит, звучит как «теперь нескоро»; ему стыдно поднять глаза, не что то всё объяснить, и он неловко отступает назад. — Спасибо, Спаннер, — неслышный вздох, и быстрый взгляд через плечо – на прощанье, на память, мимолётной уступкой слабости – и Шоичи вылетает в коридор, скрываясь за дверью. Как будто прячется за стальной плитой. Как будто это его спасёт. — Вы в порядке, Ирие-сама? — отчётливо и ровно спрашивает одна из Червелло, и Шоичи вздрагивает от неожиданности. Вот уже несколько часов они неотступно следуют за ним по пятам бесшумными бледно-розовыми тенями, а он никак не привыкнет. Шоичи кажется, что обе они – две идеально сработанные машины, одинаковые, холодные, очень красивые и безупречно бесчувственные, механические. Неживые. Ещё вчера он бы только порадовался столь совершенным помощницам – сегодня… сегодня же вообще всё по-другому. — Да… да, я в порядке, — нервозно, излишне резко отвечает он, сдёргивая очки и протирая глаза. — Просто аллергия… на лилии. — В вашем кабинете не будет лилий, мы позаботимся, — безучастно чеканит другая. — Хорошо… — Шоичи возвращает очки на переносицу и берёт себя в руки, что есть силы сжимая микрочип в кулаке. Повторяет уверенней и жёстче: — Да. Спасибо. Через час он уже, кое-как разбросав инструмент по полкам своего нового кабинета, с головой погружён в исследования – не для Миллефьёре, для Вонголы. Машина времени не может ждать, и чем быстрее он всё закончит, чем быстрее Хранители окажутся здесь и чем быстрее их план будет приведён в исполнение… Теперь у Шоичи есть личные причины всё изменить.