not sad, but not happy

Раздается крик. Так, что задевает связки, отдаваясь страшной болью после одного лишь слова, почему-то олицетворяющего всё его состояние, которое его с невероятной силой топит даже в жалкой луже, находя там достаточно глубины, чтобы Юнги не нашёл воздуха, которое так необходимо, особенно сейчас. Терпение, казалось, бесконечно расходящееся по недавно наложенным швам, кропотливо обрывая ниточку за ниточкой, где игла не раз пыталась всё исправить, хотя всё равно получалось криво, внезапно рвётся. Резко так, без предупреждения, что внутри становится страшно пусто. Пусто и одиноко.

*

Юнги не хотел, чтобы так получилось. Не хотел быть таким чувствительным к любым словам, скачущим из каких-нибудь девичьих уст с ноткой насмешки, которая заметила на одном из концертов еле слышный сорванный голос Юнги в последние секунды песни. — Больно было? - и чёрт знает, как так получается, что те, кто тебя ненавидит, замечает, слышит и видит намного больше, чем те, кому важно твоё творчество. У девчонки уголки губ приподнимаются в усмешке, невинно-голубые глаза с отблеском лазури заглядывают в чужие тёмные, будто бы смотря и выворачивая всё внутри наизнанку, все остатки от органов кромсая на кусочки, которые еще и растоптаны оказываются под каблучком в 12 сантиметров, которые были надеты, чтобы наравне с Юнги находиться и смотреть в стеклянно-пустые глаза. Юнги улыбается. Бездушно, без капли эмоций, не говоря ни слова, подписывая протянутый светло-бирюзовый альбом с непонятно откуда взявшимися сердечками, пририсованные ярко-розовым и алым маркерами. Девушка за девушкой, скромные и не очень, красивые и с пластической операцией меняются каждые пару минут, смешиваясь, кажется, в единого человека, потому что перед глазами уже плывёт и Юнги не в состоянии запоминать лица. Ничьи лица, ни накрашенные всеми оттенками яркой помады, лишь бы отличиться, ни бледные и исхудавшие, будто девушка больна анорексией, хотя на деле она весит раза в полтора раза больше, чем сам рэпер. "Мне жаль тебя" "Юнги-оппа, я люблю тебя!" "Ты такой жалкий. Сбежал из психбольницы?" "Ты такой красивый, оппа!" "Думаешь, ты что-то значишь? Пустышка" "Хей, да ты тут самый никчемный, как я вижу. Почему бы тебе не уйти из группы?" Замолчите. "Юнги-я, ты как рисовый пирожок! Милый рисовый пирожо-ок!" "У тебя даже на комплименты лицо не меняется. Ты бесчувственный?" Прекратите. "Вы все здесь - лишь отработанные роботы, созданные для развлечения публики" Заткнитесь. Фраза следует за фразой, то громким голосом, то тихим и невинным, перемешиваясь, сливаясь в единое целое, в один тёмный океан, в котором сейчас задыхается Юнги, а после просто смотрит на проникшие сквозь воду солнечные лучи и смыкает веки, понимая, что к лодыжке привязано что-то тяжелое, что не дает всплыть, что не дает вздохнуть хотя бы чуть-чуть, беспощадно тянущее ко дну. И его крики заглушает вода, заполняя изнутри все пустые пространства, что слышны только нечленораздельные звуки. Никто не слышит хотя бы слишком громко бьющееся сердце, которое вот-вот разорвет артерии, клапаны, и там во все четыре камеры тоже вода зальется, затопит всё, что только можно, растворяя тёмно-красную кровь в венах в расплывчатый красный, переливающийся в густой розовый. Никто не может его услышать. Может, они засунули в уши беруши, врубили в наушниках музыку на полную мощность, да, но Юнги всё таки кажется, что он перекрикивал все возможности его не слышать. Просто никто не хотел. Вода потоками в уши льётся, искажая звуки окружающей среды. Сигналы автомобилей с улицы. Тихий неразборчивый шум толпы. Грохот чего-то, что падает со стола. Чей-то заразительный смех. И всё, всё это и намного больше также падают, погружаются в ровную гладь воды, только чуть колебля, вызывая пару волн, которые окружностями вокруг расходятся вместе с маленькими бесцветными пузырями. А потом всё снова возвращается в абсолютную тишину. Он с головой сейчас. Под водой. Юнги улыбается. Всем. Одинаково и так примитивно, иногда усмехаясь, а иногда еле чувствуя, как губы дрогнули от колкости, что заживается ещё одной красивой трещинкой на мягком сердце, тщательно и медленно вырезанное чем-то прозрачным, не красно-бурой кровью, что так бурлит в жилах. Слезами? — Хотел бы ты поменяться жизнью с одной из поклонниц? - слышится робкий голос любопытной девушки, которая является одной из немногих, при которых у Юнги медленно убывает эта уверенная счастливая и фальшивая до ужаса улыбка. — Никто из вас не выдержит и дня, - доносится чуть охрипшим, будто отдаленным, голосом. "Вы сорветесь от жуткой боли в мышцах, от боли в голосовых связках, которые были на волоске от того момента, чтобы разорваться не просто на две части, а рассыпаться на маленькие несвязные меж собой частички, которые больше не собрать. Вы упадете за этими огромными кулисами, за которыми слышатся тысячи, десятки тысяч голосов. Вы будете пытаться свободно вздохнуть, отдаваясь тяжёлым чувствам о том, что вы облажались, что вы не справились всего лишь один раз из миллиона таких случаев, но этот день останется чернейшим пятном в вашей репутации и душе, а еще этой бездушной улыбкой, не имеющая, на самом деле, никаких эмоций. Абсолютно". Юнги не хочет больше чувствовать ни счастья, что так щекочет и переворачивает внутри всё, до чего можно прикоснуться мягкой подушечкой пальца. И до чего нельзя тоже. Ни тоски, когда чувство одиночества разъедает, пожирает тебя изнутри, а ты лишь замершими глазами смотришь на запотевшее окно, покрытое миллиардами звездами в виде капель от мощного ливня, что бушует на улице, всё больше покрывая асфальт лужами. Юнги не хочет чувствовать ничего, лишь бы не волочить ноги где-то далеко, где его не найдут, пряча свои сжатые в кулаки ладони в рукавах недлинной толстовки в его любимых белых наушниках с грустной музыкой, чтобы еще хуже было, и не прятаться за ледяной дверью подъезда, что холод пробирает до и так холодных костяшек, прижимая к себе колени и тихо всхлипывая, даже тогда не давая волю своим настоящим эмоциям, беззвучно рыдая, роняя каплю за каплей на свою черную, такую неоригинальную толстовку, где еле видны мокрые маленькие пятнышки. Юнги не хочет вообще что-либо чувствовать, чтобы однажды сказать кому-нибудь: - У меня нет чувств, ты не сможешь их ранить.

*

Мин Юнги. Мин Юнги – южнокорейский рэпер, автор песен и звукозаписывающий продюсер. Весь такой серьезный и ответственный, нежели те странным образом социализированные существа, катающиеся на маленьких трехколесных велосипедах, предназначенных для детей лет пяти-шести, с которыми он состоит в одной группе. Мин Юнги любит белый цвет, но ходит в чёрном. Юнги ужасно говорит на английском. Любимая еда - мясо. Нравится баскетбол. Любит фотографировать. И этот список можно продолжать бесконечно, только набрав его имя в Google появятся более десятков тысяч ссылок на сайты за пару секунд, где у Юнги якобы вся его жизнь расписана аккуратненько на этих строчках, которые вы там читаете. У кого больше фактов? Ох, тут 19, которые "вы навряд ли знаете". А тут? Ух ты, его цитата из одного шоу, где он говорит про предпочтения в девушках. А что вы знаете о нём настоящем? Нет, в смысле, ему однозначно нравится читать комиксы, как об этом написали на сайте. Но это ведь не всё, верно? Вы ведь не можете судить о человеке, зная, что ему нравятся комиксы и баскетбол? Или можете? Тогда, знает ли его настоящего хоть кто-то? "Чувства причиняют боль". Интересная и романтичная цитата из какой-то малоизвестной книги, которая, почему-то, въелась слишком сильно куда-то внутрь, копая всё глубже и глубже и слишком просто заселяясь в самом центре урагана, прожигая после себя огромный след, возле которого еще и искорки летают, словно яркие мотыльки, словно светлячки, которые подхватывает ветер и уносит туда, где их только и не хватало. Слово ломает. Причём Юнги не знает, где именно. Какой подорожник куда приложить, какие таблетки глотнуть килограммами, лишь бы эта боль ушла? К сердцу? К лёгким? Возможно, что-то не так с рёбрами? Артерии? "Боль хочет, чтобы её чувствовали". Почему мы говорим, что слово лжёт? Почему мы говорим, что слово может стать целительным лекарством, но и ножом тоже? Почему мы говорим, что словам верить нельзя? Слова не врут. Слова не лечат и не убивают, словам невозможно довериться. Только людям, совершившим этот выбор. На улице холодно. Телефон трещал сегодня рано утром, заставляя недовольно поморщиться и протянуть пальцы к кнопке выключения, замечая краем глаза прогноз погоды. 10 градусов. Не так уж и мало, по идее, но только если ты не в одних белой майке и черных шортах, кое-как закрывавших только бледные и худые бедра. "Как на физкультуре в детском саду" - оценил когда-то Хосок его наряд. И он ведь тоже в чем-то прав. Рассматривая себя утром в зеркале с мешками под глазами из-за очередной ночной работы или просмотра сериалов в своей студии с перекосившими набок волосами, от которых он был похож на петуха, Юнги улыбался своей по-идиотски глупой и слишком простой и скучной пижаме. Все, вон, ходят в разноцветных и чересчур ярких пижамах, от которых иногда даже глаза режет, с какими-то яркими пародиями на персонажей мультфильмов, Юнги уверен, их не раз переехали грузовиком. Огромным таким, который проедет не под каждым мостом, если, конечно, не сломает этот мост к чёрту, как и Юнги сейчас ломает свой рассудок. "Я чувствую себя, как будто во всём притворяюсь". По щеке скользит горячая капля, в которой можно увидеть отражение всей сути того, почему Юнги сейчас прохлаждает свою задницу на промокшей скамье чёрт знает где, потому что бежал куда глаза глядят, пока не споткнулся буквально на ровном месте (хотя, возможно, это был камень), исцарапав колени и испачкав ладони, на которые иногда опускаются глаза, в которых царствует ненависть к самому себе. Из-за того, насколько он жалок. Может, он уже выплакал всё, что только можно, но почему-то в глазах всё равно образуется влага, и вслед за одной катится уже вторая слеза, оставляя такую же мокрую дорожку, красиво сверкая при свете полнолуния, проскальзывая по краешку уродливо вытянутых губ в истерике, по подбородку и по чуть выступающим венкам на шее, как и первая. — Хён, - растерянно и даже испуганно шепчет Чимин. Юнги не отвечает. Ему уже всё равно, он так и не поднимает глаза с ало-бурых полос на острых коленках, некоторые части которых измазаны грязью. Чимин не сводит глаз. Только не прожигает бездонную пропасть, а с вопросом, повисшим в воздухе, словно ниточка паутины, свисающая сейчас с рядом стоящего фонаря. Ждут, кто начнёт первый. Хотя, Юнги говорить нечего, всё невооруженным глазом понять можно. — Глупый хён, - снова шепчет тот. Пак смотрит, как Юнги дрожит, всем телом вжимаясь в бедную скамейку, будто от этого ему лучше будет. Чимин делает шаг вперед, стараясь не напугать, а затем осторожно делает второй, третий. Неторопливо снимает неподходящую ему совершенно куртку Намджуна, которую только он и успел сорвать с вешалки в прихожей и, улыбнувшись уголками губ, накидывает Юнги на плечи. Мин смотрит. Видит каждое его малейшее движение, улавливает каждый его вдох, слышит его биение сердца и что-то ему крайне неловко становится от пугающей близости.  — Отвали, - шипит в ответ, только слишком тихо, будто только губами шевелит и что то там шепелявит извивающимся и еле движущимся языком. Но Чимин слышит. — Цыц, - шикает на него тот и садится на мерзкую скамью рядом с ним. Смешно морщится от проникающей в ткань пижамных брюк холодных дождевых капель. Но улыбается. - Дай почувствовать себя хёном. Ты как вообще сидишь здесь? Противно же, - Пак строит рожицу, будто его только что облили ледяной водой. Причём, что он осознанно под это ведро попал. Сам же сел на скамью. — Скажи, что они сволочи. — Они сволочи, хён. — Спасибо. Чимин не знает, как нужно утешать людей. Он не был в этом опытен, он вообще всегда считал, что человека нужно просто оставить одного. Наедине с мыслями. С чувствами. Страхами и переживаниями. С настоящим собой. А сейчас ему было просто жизненно необходимо прибежать сюда в одних грёбаных детских тапочках, потому что взрослых тапочек с 36-ым размером Чимин ещё не нашёл. И они снова молчат в тишине, которая иногда прерывается пронзительным, но всё равно тихим звуком цикады или сверчка, Чимин без понятия. Да и Юнги тоже, но ему глубоко наплевать сейчас на это, потому что его просто до ужаса нервирует затягивающаяся пауза, он хочет снова хотя бы еще пару слёз проронить, но при Чимине нельзя. Юнги же хён. Типа примёр. Типа крутой. Но сейчас Юнги не крутой с тёмными мешками под глазами из-за отсутствия сна пару дней и крепкой дружбы с бессоницей, с ужасно раскрасневшимися глазами, носом и некоторых участками губ, которые опухли, чуть надувшись, с высохшими, но всё равно видимыми дорожками от слёз, по которым вот-вот потекут новые капли. Он просто снова хочет неслышно зарыдать, не закрывая лицо ладонями, захлёбываясь и раскрывая бледные губы в немом крике, который всё равно не слышен. — Хочешь поплакать? — Да, - Юнги кивает для убедительности, встречаясь взглядом с Чимином. — Типа, в моё плечо, - добавляет Чимин, указывая кончиком пухлого маленького пальца на вышитого фиолетового попугая на пижаме. — Мне плевать. — Плачь. И Юнги плачет. Колеблется пару секунд, но после утешающей мягкой улыбки Чимина прижимается холодным носом к пижамной футболке с длинными рукавами младшего, зарываясь в сгиб возле ключицы, а крохотная рука Пака поглаживает взлохмаченные чёрные густые волосы, взъерошивая их ещё сильнее, чем было. Юнги теплее. Возможно, легче тоже, но Юнги пока что только на тепло обратил внимание, которое медленно начало распространяться по худому телу, окутывая туманом нежности и ещё чего-то, такого особенного и яркого, ярче этого чёртового фонаря, который в глаза светит и мешается. Ах да, Чимина. Чимин не уходит, оставляет частичку своего тепла, которое до сих пор будто бы по жилам растекается, сохраняя, чтобы хватило хотя бы на чуть-чуть. Но Юнги не хватает. Ему недостаточно его касаний пухлыми женскими губами на его подушечках пальцев, на его запястьях, в которых Юнги, на самом деле, давно хочет подохнуть поскорее, не сопротивляясь и падая в пропасть, в котором дна не видно. Внизу темно, будто бы окунули чёрную краску в стаканчик с водой, и всё медленно расплывается, погружая тебя всё глубже. А наверху светло, Юнги видит солнечный свет, который чуть поблескивает на фоне тянущихся вокруг деревьев. Или же их теней. Юнги уже почти грохнулся со всей силы на землю, но Чимин тянет наверх, протягивая руку и не отпуская, но потом снова толкает туда же. Безжалостно. А Юнги не сопротивляется и ходит за ним, как влюблённый придурок, готовый спрыгнуть за ним с крыши, сгореть в пожаре, но лишь бы с ним. Каждая искорка в его глазах, игривая нотка в звонком неконтролируемом смехе, когда он так тупо смеётся над шуткой Джина, как Юнги всё равно снова медленно с катушек едет, отчего разум давно, очень давно уже не пребывает там, потому что в голове нет ни единого места, где не притаился бы Чимин с переливающимися блондинистыми локонами, с чёрной шляпой, у которой слишком большие поля, а еще та чертова фотосессия, где Юнги помнит только замшелые кирпичи, тёмно-зелёную лозу на испорченной и поломанной черепице крыш, а еще до нереальности узкие улицы, какого-то смешного усатого старичка со шляпой. Из осоки, вроде как, неважно. Но зато Чимин ("Ублюдок, чтоб его" носилось тогда в голове раз за разом) прижимает старшего к стене, позволяя старичку пройти. Юнги даже плевать, где они, что происходит, но в животе завязывается комок, мурашки покрывают всё тело слой за слоем, дыхание сбивается, да и вообще, всё очень плохо, вы даже не представляете. Но Чимин, Пак Чимин, чьё имя твердилось тогда всё громче и громче, лишь смеётся тихо и отходит, по носу пальцем щелкает, и вновь теплым и ласковым, но все равно сексуальным во всевозможных местах полушепотом говорит что-то вроде: - Ты что, педик? Нет, Юнги не педик. Нельзя не сказать, что он много засматривался на одногруппниц, на девчушек в метро или даже на продавщиц в ближайшем супермаркете. У одной из таких были шоколадные, тёмные глаза, у неё были светлые волосы, словно слепящее солнце. У Чимина тоже. Юнги, вроде как, даже мечтал о витающем приятном аромате по всей квартире, о длинноволосой домохозяйке в одном кружевном белье, прикрывающаяся только коротким фартуком, которая переворачивает рыбные детские котлеты, а парень к ней сзади прижимается, чувствуя её лёгкую дрожь, улыбку, чувствуя её нежную смуглую кожу кончиками мягких подушечек на пальцах, а она попытается его оттолкнуть, иначе котлеты обретут слишком тёмные оттенки, но затем почувствует его прохладные ладони у себя на талии, которые шалят и пробираются дальше, что скоро уже Юнги жарит, только уже не какие-то рыбные котлеты. Так что, нет, Юнги не педик. Просто Чимин какая-то странная девчонка, просто Юнги мечтал отжарить именно домохозяйку на белоснежном кухонном столе, но теперь вместо блондинки видит блондина, вместо женских стонов слышит стоны Чимина, видит, как он кусает губы и облизывает, к которым Юнги своими скорее прижимается, а потом выцеловывает каждую часть его тела, оставляя багряные пятна, которые долго ещё будут напоминать об этих неприличиях. Нет, Юнги не педик. Он уже что-то похуже, поизвращённей. Поехавший. Именно. А Чимин всё больше подливает всё, что только можно, и что нельзя тоже, в огромный костёр, что с каждой безделушкой терпения всё меньше. А желания больше, оно всё раздувается, как резиновый шар, постоянно напоминает о себе хотя бы в виде до жути тесного пространства в джинсах. Последняя капля. Которая словно стекает с закрытого крана, бесшумно падая на холодные белые плиты, размазывается по середине, так и жаждя, чтобы на неё наступили и подскользнулись. И Юнги подскальзывается, со всего размаху и падая тоже со всей силы, громко и с грохотом, что болит и в сердце, и в голове, и в позвоночнике. Потому что минуту назад Чимин решает сходить за ещё одной курткой, одеялом и, возможно, чашкой горячего какао, потому что Юнги уже заколебал так близко прижиматься всем дрожащим телом, а Юнги, идиот, бежит за Чимином, не обращая внимания на так и оставшуюся на мокрой скамейке Намджунову куртку, которая потихоньку сползает на землю. Лидер будет ругаться, может, даже в бешенстве, бранясь и бурча что-то себе под нос. Но Юнги плевать. Плевать, потому что догоняет младшего и разворачивает, хватая его ладонь и вжимая в кирпичную стену. Совсем не так, как Чимин тогда, пропуская того самого старичка со шляпой из осоки. Потому что сейчас никакого шляпника нет, в 3 ночи таких не водится здесь. Наверное. Колено оказывается между ног, решительно надавливая, уверенно и не отступая. Чимин резко жмурится от конечности, которая ещё и двигается, заставляя Пака жалобно пискнуть. Но ненадолго, потому что Юнги целует, проникая, зарываясь пальцами в мягкие волосы Чимина, сминая и локоны, и губы, кусая верхнюю и снова пропадая в своём огромном океане, только уже тонет вместе с Чимином, толкаясь языком внутрь, желанно облизывая абсолютно всё. А потом чувствует слабый ответ. Чимин отвечает, выдыхая в чужие и одновременно уже в родные губы, позволяя проникать туда, куда только совесть позволит, но после отталкивает старшего и теперь сам прижимает его в несчастную стену, теперь сам хозяйничая внутри, сам кусая тонкие бледные губы, дрожащие то ли о холода, то ли от возбуждения. Юнги, в принципе, не против ровно до того момента, когда маленькая детская ручонка поступает совсем не по-детски, ослабляя жёсткий ремень и специально сжимая стояк сквозь бельё. А у Юнги звёзды в глазах, маленькие и в бесчисленных количествах, которые толкаются, перемешиваются, образуя в голове хаос. Если Чимин лишь пискнул, то Юнги стонет прямо в поцелуй, в розовые губы, но кислорода не хватает, и младший отстраняется, ухмыляясь, когда крепко сжимает запястья хёна и прижимая к той же стене над чёрной макушкой. Ухмыляясь, когда Юнги барахтается, словно в тесном пространстве, которое заполняется солёной водой, захлёбываясь и задыхаясь. Ухмыляясь, когда его пальцы уже сжимают и водят по стояку уже не через белье, а старший изгибается, пытается оттолкнуть, как девчонка. - Я знал, что ты педик, - дьявольский шёпот отдаётся по всему телу странным теплом и мурашками. - Я ждал, пока ты сорвёшься, пока не будет исчерпана последняя нервная клетка, когда ты окончательно сойдёшь с ума, везде будешь видеть только меня и только меня. Специально облизывал при тебе губы, специально подходил непозволительно близко, а когда обхватывал ладошками твою спину, специально дышал в шею, зная, что это твоя эрогенная зона, знал, что от близкого дыхания любого человека ты готов тут же отпроситься в туалет, а от моего сойдешь с катушек быстрее. Ты очень терпеливый, хён, - обиженным голосом добавляет Чимин, надувая губы уткой и внезапно ускоряя темп маленькими пальцами. - Так нечестно. Знаешь, каково было мне, когда я слышал твои вздохи в чертовом в туалете, твоё мычание под звук горячей воды в душевой кабинке. Я представлял, как ты жмуришься, как запрокидываешь голову назад, как твои ноги трясутся от перенапряжения, - Чимин прижимается носом ко лбу Юнги, отчётливо до нереальности слыша каждый подбитый вздох, который сотню раз слышал он у себя во снах. Но в реальности круче. - Кто выше - тот сверху*, - ставит тот условие, хитро улыбается, отчего Мин настораживается, опуская взгляд вниз и замечая любимые тапочки Чимина - на платформе в несколько сантиметров. А затем чувствует упирающийся стояк младшенького в ответ и слыша внезапный звон ремня об асфальт. И глухой звук белья тоже. Съёживается от напавшего холодка, от дуновения ветра, но Чимин уже прижимается вплотную, шепча только: - Давай спасём друг друга?

*

— Юнги-оппа, ты так часто улыбаешься! Наверное, ты, как и Хосок, никогда не унываешь и не опускаешь руки, не обращаешь внимание на плохие слова от таких же плохих людей, да? - доносится из накрашенных ярким красно-оранжевым цветом помады губ, которые превращаются в красивую зачаровывающую улыбку, рядом образуя две ямочки. — Не пытайся делать вид, что знаешь меня, - также улыбается Юнги, как и всем остальным, только пододвигаясь поближе, никак не меняясь в лице, в этой кукольной мимике, отработанная годами. Девушка непонятливо посмотрит на него, надувая губки в форме бантика, хлопая нарощенными ресницами, а через секунду забывая о своём вопросе вообще, когда спрашивает, допустим, о новом альбоме или что-то вроде того. Юнги ее уже не слушает. * Желтоватый лист цвета слоновой кости, который остался единственным таким чистым, без случайно упавших капель краски, не испорченный пролитым яблочным соком из-за неуклюжести и не тронутый тёмно-синей пастой ручки и разными почерками, которые меняются каждые 2-3 строчки, либо вниз, либо вверх идут, криво и непонятно ложатся на бумагу, скача словно в диаграмме из-за того, что их пишут на коленях или на неровном подлокотнике кресла. И Юнги пишет. И снова пишет, кажется, несвязные между собой слова, выстраивающиеся в странно нацарапанные почти сломанной ручкой предложения, которые всё равно ни за что не станут текстом песни или какой-либо её частью, а потому комкаются худыми бледными пальцами и откидывается в сторону, так и не долетев до урны, где, казалось бы, им и место. Медленно, но верно Юнги теряет навык баскетбола. "Докуривая последнюю сигарету и заглядывая в глаза умирающей осени, я промокал под дождем собственных иллюзий и надеялся на лучшую жизнь посреди кучи мусора. Обрывки мыслей. Жалкое зрелище угасающей жизни. Верил в светлое будущее, зная о собственной обреченности. Наивный романтик. Ожидал фанфары на похороны, сдох под вопли предвечной никчемности. Сломался при первом же выстреле. Не живой, а всё равно несчастный".