Винные капли

      

— Ты всё поймёшь однажды.       — Моё «однажды» уже наступило…

      

«И любил он как зверь. Неистово. Дико. Отчаянно…»

      Луна была красива. Так по-простому красива в своём белом сиянии, которое виднелось даже за серостью облачных рваных фигур, что осмеливались скрывать её от глаз существ, захотевших обратить свой взор на уже не тонкие, но ещё и не полные очертания.       Регису полюбилась Луна именно в этой фазе когда-то давно, когда он, должно быть, в первый раз был поражён её вдруг переставшей быть холодностью, но мнимой для него прохладой.       Дуновение ветерка и сладость мёда, щекочущая ноздри. Лепестки маттиолы, танцующие в своих разноцветных, не броских, но нежнейших цветов нарядах, оттого сияющие в свете луны ещё прекраснее — красота очертаний и невинность облика, не доступная для жёлтой жгучести солнца.       Будь цветы маттиолы белыми, затмили бы всё цветущее, осмелившееся соперничать с их красотой.       Белое при свете луны казалось упоительно красивым.       «Нежнейшее молочное полотно, разрезанное неистовостью острейших лезвий, пронзённое там, где пульсирует манящая жила… Несмелые рубиновые капли, потонувшие в багряных реках…»       Человеческая кровь, так желанная им когда-то, казалась упоительно восхитительной в безразличном к творящемуся ужасу лунном свете.       Луна изумительна не в своей отрешённости к жестокости ночных деяний, но в своём умении видеть лишь прекрасное.       

***

      — Геральт, друг мой! Как же я рад тебя видеть!       — И тебе — здравствуй, Регис!       Объятия двух давних друзей после долгой разлуки — крепкие и искренние.       — Не знал, что ты вернулся, но оттого радость от неожиданной встречи ещё больше, — похлопывая по плечу своего беловолосого друга.       — Не знал, что ты здесь, — садясь на полюбившийся после многих дружеских «посиделок» камень. — Думал, что вы покинули город, с которым у твоего, — кашлянув для вида или действительно от сухости в горле, — всё ещё друга, — всё-таки для вида, выделив последнее слово, — так много неприятных воспоминаний.       — О, спасибо тебе, Геральт, за то, что таким имплицитным образом справляешься о состоянии душевных дел моего, как ты выразился, всё ещё друга, — нет, Регис вовсе не был лукав и ехидства в его голосе при разговорах с Геральтом никогда и быть не могло.       — Да, собственно, всегда — пожалуйста! — уперев локти в колени, пристально смотря на Региса. — Тут вот ведь какое дело: благосостояние этого чудесного, — слегка протянув это слово, — города, напрямую зависит от уравновешенности и спокойствия твоего друга.       — Чтож, — отражая пристальность взгляда, — тут я тебя могу заверить в том, что мой друг спокоен и уравновешен, — вздохнув, добавляя. — Большую часть времени.       Геральт не спрашивает, весь его вид говорит о том, что ему хочется, нет, просто необходимо уточнение.       — Видишь ли, иногда случаются, как бы тут получше выразиться, — задумчиво проведя пальцем по подбородку. — Рецидивы, верно, — делая паузу, — хоть я бы ни в коем случае не стал именовать неуравновешенность душевного состояния моего друга — болезнью.       Геральт ничего не говорит на это, но Регис достаточно ясно может прочитать по его позе и во взгляде: «Ну, кто бы сомневался».       — Но мы, — чётко выделяя их общность, — контролируем их, стараясь свести повторения к минимуму.       — Почему не к полному их отсутствию?       — О тут, друг мой, я могу лишь вновь напомнить тебе о слишком высокой эмоциональности Деттлафа, о которой я когда-то уже говорил, и, — соединяя кончики пальцев рук, — при такой эмоциональности отсутствие вспышек, спровоцированных сильными эмоциями, свести к нулю невозможно! Единственное, что представляется реальным и самым лучшим в нашем, да и твоём случае — это вызывание этих вспышек потери контроля эмоциями не разрушительными, но положительными.       — Положительными для Детлаффа? — нехорошо так усмехаясь.       — О, мой друг, твой неприкрытый скепсис ранит меня в самое сердце! — появившаяся в голосе напускная трагичность. — Но, заверяю тебя, что положительными для окружающих. Не скажу, что для пространства, ибо оно иногда весьма страдает.        — Откуда же он получает эти эмоции? — на мгновение сжав губы. — Уж, не от выпивки и от разговоров по душам с тобой, полагаю!       — Тебе, мой друг, разумею, единицы осмеливались сказать, что такта у тебя как у осла в амбаре? — Регис ни в коем случае не выглядит задетым словами Геральта.       — Ну, вот ослом меня точно не называли!       У Региса губы складываются в свойственную ему улыбку, никогда не обнажающую ряд острых зубов, при представленной в сознании картины этой весьма плачевной по последствиям ситуации для того, кто по глупости или по какой ещё причине рискнул бы именовать его друга ослом. Геральт усмехается в этот момент, верно, тоже представив себе эту картину, а потом, прищурившись, добавляет:        — А что до такта, дак мы не на приёме и ты не барышня голубых кровей какая!       — Вот тут я бы тебя заверил в том, что у барышень этих кровь самая что ни на есть обычная, а на вкус и вовсе иногда отдаёт туалетами всякими, — поморщившись даже. — Но тема эта удовольствия мне не доставляет, да и тебе не интересна нисколько, а посему вернёмся к той, что вызвала твои расспросы.       Регис смотрит на Геральта, впрочем, не ожидая его подтверждения.       — Детлафф, как я уже сказал, натура вспыльчивая, эмоционально нестабильная, и порывы его, какие бы они не были, будь то положительные или отрицательные, сдерживать очень трудно. Трудно, но возможно, как и возможно его балансирование на грани. Я же стараюсь отгородить его от того, что вызывает эмоции негативные, давая при этом ему положительные. Вот только, — в несвойственном ему жесте прикусив слегка губу. — Я слишком мало знаю о том, что же являясь для Детлаффа положительным, при этом является и таким для всех остальных. Но мы работаем над этим.       — Мы? — Геральт плохо, конечно, верит в это «мы».       — Да. Это, знаешь ли, то, что возможно лишь при обоюдном желании, — Регис уверен ровно настолько, насколько эта уверенность была подтверждена их совместными действиями в этом направлении.       — И что из того, что тебе удалось выяснить, нравится ему? — О, а вот в Геральте скепсиса хоть ложкой черпай.       — Ты удивишься, мой друг, но Детлафф действительно может получить эмоции положительные или, скорее, близкие к таковым именно за выпивкой и разговорами в хорошей компании, — проведя пальцами по ремню торбы, обхватив его в районе грудной клетки. — Хотя, это компания получает удовольствие от выпивки, Детлафф-то к ней весьма равнодушен. Праздность никогда не была в числе его пороков.       — Ты под «компанией», — поведя плечами, — низших имеешь в виду?       — В этот раз — нет, — вздыхая. — Детлафф, как ты сам мог убедиться, совершенно не социален и не умеет, как бы помягче выразиться, вести себя достойно и сообразно разнообразным ситуациям общения, поэтому общество существ от нас отличных может стать пусковым механизмом для его вспыльчивости. Однако я тебя заверяю в том, что в своём обычном состоянии он спокоен и хладнокровен, поэтому не представляет опасности для этого самого общества!       — К чему ты ведёшь, Регис? — Геральта иногда, совсем нечасто, но весьма раздражает эта манера его друга ходить кругами и пускаться в пространные объяснения.       — Я, мой друг, как это говорят иногда кметы, — слегка улыбаясь в преддверии реакции на свои следующие слов. — Готовлю почву!       У Геральта мимика совершенно не выразительная по меркам смертных, однако, для Региса она таковой не считается. Он, признаться, иногда истинное удовольствие получает, когда какую-либо реакцию своего друга вызывает.       — О, ну не смотри на меня так, — никак не в силах растворить на губах улыбку. — Я на свете живу долго, много каких выражений успел…       — Поднабраться! — Геральт заканчивает за него, почти усмехаясь странности звучания такой фразы из уст высшего.       — Ну, мы уже не такие эстеты, как нас описывают, всё-таки, — слегка обнажив зубы, так, что лишь зоркий нечеловеческий глаз и заметит. — Тебе ли, мой друг, не знать о том, каким я могу…       — Регис! — у Геральта по-особенному получается всегда, когда из себя выходить начинает и только при некоторых, демонстрируя свои истинные эмоции, произносить имя своего, хм, многоречивого друга с особой рычащей интонацией.       — Ах, да! Мы ведь не обо мне сейчас ведём речи! — хлопая себя по колену, будто за отвлечение от ухода от темы, но Геральт-то прекрасно знает, что Регис от темы у себя в голове никогда не уходит, делая это специально лишь для собеседников.       — Компания, Регис, — он всё же подыгрывает ему, напоминая. — Давай, выкладывай уже, чьё общество Детлафф нашёл для себя приятным и не раздражительным.       — Я бы не назвал выбор слова «приятный» уместным в случае с Детлаффом, но тут дело не в умении доносить свою мысль, посредством эпитетов, ведь в целом я понял, что ты хотел сказать, однако, — дразнить ведьмаков не самая лучшая забава, но Регис может позволить себе эту малую шалость, — не буду тебя больше томить и скажу, что в последний раз компанию нам с Детлаффом составлял милсдарь Панкрац.       — Лютик? — О, эти нотки удивления, которые Геральт в этот раз совершенно не в состоянии скрыть, просто ласкают Регису слух.       — Именно он! Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф, известный нам с тобой как Лютик, — соблюдая паузу для пущего эффекта. — Прекрасный друг, обаятельный…       — Словоблуд, трубадур и бабник, — вздохнув, заканчивает за Региса Геральт, впрочем, скрывая в этом вздохе частичное несогласие с данным.       — Что же, — вновь обхватывая пальцами ремень торбы. — Я хотел описать его с самой лучшей стороны, но в твоих словах не меньше правды!       — Подумать только, — будь Геральт хоть чуточку не Геральтом, он бы даже присвистнул от удивления. — Находить покой в компании Лютика!       — Ну, согласись, мой друг, — незримо улыбаясь. — В умении вести речи, находя подход ко всем существам, Лютику нет равных!       — Да, но Лютик здесь, — Геральт даже не секунду не находит что бы ещё сказать на эту новость. — И когда успел вообще? Помнится, Аннариетта кляла его на чём свет стоит, даже вздёрнуть его приказала…       — К нашему общему счастью, — неподдельно проговаривая, — Анна-Генриетта — дама, не в обиду ей будет сказано, непостоянная в своих решениях, успела тогда поменять их и поменять не раз в отношении нашего замечательного, но падкого на романы друга, как ты мне сам и рассказывал! Впрочем, об этом поведал и сам Лютик, сославшись на немилость к нему герцогини, когда я пригласил его провести время в нашей компании, памятуя о том, как люб ему Боклер. Однако некоторые логичные разумения и доводы с моей стороны, включающие в себя аргументы о здравии сестры герцогини и её по этому поводу великой радости и флёра всепрощения, смогли склонить его к мысли о посещении, смею утверждать, весьма удачном и приятном сих прелестных мест.       Регис заканчивает речь с цветущей на губах его особой улыбкой. Геральт же выглядит, по мнению Региса, как бы выразились всё те же кметы, немного пришибленным этой новостью, хотя такое определение, конечно же, никак не подходит к абсолютно неэмоциональному ведьмаку.       — Ох, не с того мы начали и не разговорами наши рты должны быть заняты! — Регис вдыхает полной грудью, медленно выпуская воздух через губную щёлку. — Где мои манеры, друг мой! Я ведь даже настойки тебе не предложил, да и не спросил, как ты!       Геральт кивает на это замечание, усмехаясь раздосадованным воздыханиям древнего.       — Ну, — поведя плечами, хмыкнув после. — Детлафф персона более интересная, чем я, видно!       — О, не скромничай! — Регис поднимается, все ещё не отводя глаз от лица ведьмака. — Обожди здесь немного, я схожу за бутылочкой мандрагоровой!       — Захвати сразу пару, — прищёлкнув, потерев бороду. — А лучше тройку-другую! Я ведь за ней сюда и шёл, думал прошерстить твои запасы. Не знал ведь, что т…вы вернуться успели.       — Да, мы, можно так выразиться, напутешествовались, освежили думы, — как-то слишком резко втягивая через ноздри воздух. — Я не сказал тебе, но Детлафф, вернувшись со мной, почти сразу же вновь покинул эти места.       Регис отойти успел, но стоит достаточно близко, чтобы Геральт смог уловить тень неясной эмоции, промелькнувшей у вампира на лице.       — Покидает, время от времени, — вновь обхватывая ремень торбы. — Тебя тут давно не было, друг мой, да и Лютик был лишь единожды, а времени с того визита пройти успело достаточно по людским меркам, — встряхнув головой в слишком человеческом жесте, будто отгоняя мысли. — Ты, кстати, где был, после того, как оставил Корво-Бьянко под бдительное око Варнавы-Базиля?       — Да где придётся! Заказы — дело такое, где появятся, никогда не знаешь особо, — Геральт сгибает пальцы, будто обхватывая ими невидимый черенок меча.       — Все никак не отойдёшь от этого опасного ремесла, да, — ловя себя на мысли о том что, как бы нелегко его другу на его пути часто приходилось и, как бы он не хотел, чтобы опасность не окружала Геральта, предназначение его уже не изменить. — Ещё и Цирилла по твоим стопам пошла, да и…       Регис вдруг замирает, так и не договорив, хлопает себя по лбу, и с восклицанием «Настойка!» обращается в туман, исчезая в дверях склепа, чтобы выйти из них спустя несколько секунд с тремя бутылками своей фирменной.       — Вот это другое дело!       Геральт принимает из рук вампира бутылку, кивая ему в знак благодарности, откупоривает её, вдыхая ни с чем несравнимый запах и делает несколько глубоких глотков. У Региса бровь бы наверх поползла при иных обстоятельствах, но, а так он, в случае с давним другом, привык уже ничему не удивляться или удивляться, но не так сильно. Геральт же, сделав ещё пару глотков, протягивает Регису бутылку, когда тот сгружает две оставшихся у ног ведьмака, после чего садится на камень, широко раздвинув ноги. Регис в отличие от Геральта пьёт неспешно, будто пробуя напиток впервые, наслаждаясь его букетом, которого, конечно же, нет, просто настойка хорошо расслабляет и туманит мысли, да и пьётся весьма приятно.       Они так и сидят — друг напротив друга, один неспешно попивающий свой же напиток, а другой жадно пьющий любимую настойку. У Региса на губах теплится улыбка от правильности и некой душевной уютности этого дня и надвигающегося вечера. Он ловит глазами лучи заходящего солнца, напоследок решившие задержаться и поиграть со стеклом бутылки, которую держит в руках Геральт, делая очередной глоток и зажмуриваясь, когда один особо проворный лучик, отскакивает от стекла, попадая ему в глаз. Регису слышится шипение, а затем и гортанный смех от расслабившегося и заметно повеселевшего друга, который поворачивает бутылку, отражая лучи в сторону наблюдающего за ним вампира, заставляя его уворачиваться не по причине того, что лучи неприятны ему хоть сколько-нибудь, а потому лишь, что хочет поддержать веселье, охватившее так нечасто поддающегося ему ведьмака.       Три бутылки, испитые, оставлены у камней, а с ними в ряду ещё парочка из особых экспериментальных запасов Региса. Геральту не понравится проснуться в склепе, пропахшем травами. Регис, засыпая, успокоен мыслью о том, что его друг просыпался в местах и более скверных.       

***

      Гладь воды идеально ровная, однако, не привычно прозрачная или лазурная, но кажущаяся практически чёрной из-за отсутствия светил, могущих в ней отражаться, наполняя сиянием. На поверхности её виднеются слегка искажённые силуэты пламени десятков свечей, находящихся в этом месте лишь для создания некой атмосферы уюта и мнимой теплоты, которую обосновавшийся здесь вампир почувствовать всё равно не силах. Силуэты пламени свечей на воде искажённые, но в реальности они — прямой и плавный стан, не колеблющийся, ибо нет здесь ветра, а единственно живое существо, могущее искривить их редкую в жизни прямоту, умеет оставаться абсолютно незаметным, даже для их чувствительной природы.       Чувствуется запах — живой, смолисто-хвойный аромат, слегка маслянистый на языке и пощипывающий лёгкой прохладой — пихты, масло которой стало идеальным наполнителем для ванны. Его маленькая, некая блажь. Здесь, в склепе, опуститься в бадью с водой, которую ему не составило труда сюда принести — непонятно по людским меркам, но он и не хочет быть понятным. Иногда нужно просто поддаваться своим желанием. Сегодня его желанием стало ощущение воды и аромата — особого, успокаивающего, приятного настолько, что можно даже зажмуриться, совсем как делают люди от большого удовольствия.       Жилет, потрёпанный временем, но простой и удобный повешен на изогнутую спинку стула, стоящего в углу. Камзол, цветочный и бежевато-серый, по мнению некоторых, абсолютной безвкусный, лишённый изысканности линий, не сшитый из ценимых многими зазнобами материалов, слишком старый, но такой привычный, если не сказать родной — аккуратно свёрнут и оставлен на всё том же стуле. Торба и перчатки сняты задолго до этого — затерявшиеся где-то среди обилия трав и множества приспособлений для травничества или какого другого искусства. Штаны его чёрные, совсем не примечательные висят теперь на той же спинке, когда под её владельцем поставлены всё те же неизменные полуботинки, за чистоту которых так хотел побороться тот ушлый мальчонка.       Регис остаётся в одном исподнем, когда подходит к бадье, позволяя себе насладиться умиротворённостью момента, вдыхая ноздрями один из любимейших запахов, смежив при этом веки.       Дуновение — лёгкое, еле уловимое, прохладой касается щеки, растворяясь в исходящем от бадьи паре, который через несколько капель вечности не будет заметен и вовсе. Регис напрягается в следующее мгновение, понимая, чувствуя, что в склепе он боле не один. Ещё пара капель и осознание присутствия здесь самого желанного и дорогого существа приподнимает линии губ в выражении эмоций, в котором никто из них не нуждается.       — Не думал, что увижу тебя вновь так скоро, — голосом по воздуху, мягко, оглаживающе.       Ни движения, ни слова в ответ — кажущееся навеянным присутствие, когда глаза продолжают оставаться закрытыми, а ноздри больше не щекочет запах узнавания. Выдох. Под пальцами ощущается вырубленная простота деревянных линий, неровных и кое-где грубых в своём нежелании слиться в одну. Неосторожное движение и палец цепляется за острый скол, распарывающий кожу — винные полные капли очерчивают собой и красят дубовые доски.       Движение крепкими плечами, слегка приподняв верхнюю губу, почти что морщась, будто может ощущать неуютность от молчания того, чьё присутствие не смог бы не почувствовать, не смог бы ни с кем другим спутать. Регису хочется на мгновение вдруг нестерпимо и покалывающе — обернуться, когда мнимая прохлада тумана касается лопаток, спускаясь по хребту ниже до линии бёдер, да там исчезает, будто отпрянув. Но он лишь вздыхает — глубоко, сильно, затягиваясь воздухом и давит, вдавливает палец в острый угол, ведя им вверх, распарывая кожу до основания, прислоняет ладонь к стенкам бадьи, давая крови просочиться сквозь трещины. Регенерация слишком быстро заживляет кожу — запах крови в теле бадьи лучший сейчас проявитель.       — Ты знаешь, как это трудно…       Грудной, напряжённый, огрубелый — проникновенный. Этот голос, прекрасный звук, рождается во всё ещё кровоточащей груди.       — Твоя кровь стала для меня дурманом, — надломлено, будто признаётся в постыдном, понятие которого им и неведомо. — Кровь… Я никогда не наслаждался её вкусом, не нуждался в ней, она не была вином для меня, когда вы упивались ей, предаваясь разгулу…       Хрипло, но не царапающе, дыханьем по коже, совсем близко.       — Но твоя кровь так притягательна в твоей беспричинной доверчивости, — резко выдохнув, осаждая себя, коря при этом Региса.       — Доверие — лишь малое из всех особенностей истинной дружбы, — уверительная мерность тона, взгляд, ловящий кровавое отражение.       — Разве то, что происходит между нами сейчас, именуется дружбой?       Его слова не звучат вопросом, когда выдыхает их вблизи неподвижной фигуры.        — Разве есть слова, способные описать происходящее, — на грани вкрадчивого, балансируя, не переходя на шёпот, просящийся из груди.       — А нужны ли они? — у самого загривка до мнимых мурашек.       Детлафф возникает из тумана, не видимого Регисом по его же нежеланию — первый шаг им когда-то был сделан, дальше и больше до́лжно совершить не ему. Детлафф знает об этом — его шаг не видится большим, но на самом деле огромен.       Движение крепкими, сильными и непоколебимыми руками, и спина прижата к груди, скрытой за отделанной твёрдостью кожей, украшенной «мёртвой головой» в вечном напоминании о зверской натуре. Регис же неподвижен, замирает, прерывая мерность дыханья, когда непроизвольно смежает веки, ощущая кожей очертания бражника, метал пряжек, а за ними мягкость камзола.       От ощущаемой вседозволенности момента чешутся пальцы — шумные вдох и выдох, не смешивающие дыхания. Объятья не крепкие, когда Детлафф прижимается носом к основанию шеи, туда, где пульсирует манящая жила. Вздохнуть — глубже, сильнее, больнее, приоткрывая рот, касаясь губами. Почувствовать сжимающее прикосновение ладных и умелых пальцев к своим нервным — как в позволение запретного, понятия которого они сами себе и придумали.       Две капли в вечность — движения резкие, как срыв тетивы. Вмиг удлинившееся когти, распарывающие многострадальное полотно кожи, а после вонзённые в основание шеи клыки — почти нежно, не разрывая, испивая лишь малость, оставляя после след — красноречивее и пугающее многих.       Запах желанного до закатывающихся глаз почти, контролируй он себя чуть меньше. Понимает, может не сдержаться, но желание лишь начинает вплетаться в жёсткие цепи барьеров. Он знает, что может позволить себе многое — они не люди, не ранить, но распалить.       Когти не убраны, но Детлафф спокойнее, прижимает к себе Региса, когда закрыты глаза у обоих — лишь в наслаждение моментом.       Минуты в вечность, ничего не значащую для них.       Голос Региса слегка хриплый, но бальзам на израненное нутро.       — Ты можешь выпить её всю, — доверительно начинает, но прерван не сдерживаемой резкостью.       — Нет! — порывисто обхватывая запястья, сжимая их и задевая когтями кожу до новых багряных росчерков. — Всегда до оставшихся капель…       Улыбка невероятно красит вампировы губы, пусть и в понимании других рас такое страшит и отвращает.       Детлафф чувствует, явственно ощущает все эмоции Региса сейчас, будто у них одно на двоих сознание, сплётшее тела. И именно в этот момент вопрос, озвученный Регисом, укалывает его слишком сильно.       — Каково это желать и поддаться желанию испить своей собственной крови? — в нём ни осуждения, ни любопытства, ни интереса, слишком отстранено, чтобы не заметить скрытого чувства.       — В тебе моего — ни капли, — губами касаясь линии позвоночника, не оставляя сомнений в правдивости сказанного. — Как мы не становимся частично людьми, питаясь их кровью, так и ты не стал мне братом, когда регенерировал с моей помощью.       — Мне больше других известно об этом, — непоколебимая уверенность в плавности и тягучести.       Детлафф не задаёт вопроса о причине озвученного, но Регис сам поясняет:       — Лишь выясняю, насколько ты находишь неправильным то, что происходит между нами, — его голос спокоен, и только знающий услышит в нём волнение. — Хоть мы и не обременены людскими представлениями об «отвратительном».       — Я не стоял бы сейчас здесь, — хриплая непокорность волн, бьющихся о зубные скалы, — Не держал бы тебя в своих руках, — крепче сжимая предплечья, — Не касался бы тебя губами, — вторя словам, — Не желал бы большего, — переплетая пальцы, — Противился бы этому, — успокаивая губы у линии пепельной сухости, ловя ноздрями запах полыни и мяты, — Если бы находил всё это неправильным, неприемлемым для себя, — выдыхая, — Не желанным.       Регис молчит на это откровение — слова излишни, могут разрушить обнажённую хрупкость признания. Он лишь на мгновение доверительно прижимается, почти что льнёт к спокойному сейчас стану, вздыхает, а в следующее мгновение резко вздёргивает руки, полоснув когтями по своей груди, там у самого сердца, обнажая его. Детлафф успевает сделать отрывистый вздох, буквально подавившись яркой насыщенностью аромата, когда Регис разворачивает и встречается с ним взглядом.       Антрацитовая бездна и бушующее море, топящее всё, но сейчас в ней тонущее.       Детлафф смотрит — неотрывно, горяще, пьянея от открывающего вида. Движения руки Региса медленные, будто дающие шанс остановить всё это, пока не будет поздно, пока не пересечена будет черта, но не оставляющие и сомнений в нежеланности происходящего, когда палец острейшим ногтем рассекает нижнюю губу ровно посередине — росчерк невозврата. Выдержки Детлаффа хватает лишь на то, чтобы проследить как струя крови очертит собой подбородок, скатываясь ниже по выступу гортани, собираясь во впадине. Набатный поток крови по яремным венам не оставляет и мгновения на осмысление — наклониться, слизывая языком багряную, прикусить кожу, клыками её царапая, обхватить лицо ладонями, застыв на движение капли, поймать глазами покорность и обдавание, а после — обхватить, наконец, напряжёнными нетерпящими губами нижнюю, протыкая её клыками, впиваясь в болезненном поцелуе-укусе, глотая кровь до синевы и бледности.       Приглушенный болезненно-томительный стон слетает с губ Региса, когда Детлафф водит по его спине руками — оглаживающе и протыкающе. Детлафф отшатывается от него в то же скольжение капли, смотрит лихорадочно-одурманено, дышит натужно и громко, выдавливая из окрасившегося в багряное рта горячее дыхание, проводит языком по губам, сжимает их крепко и морщится, когда видит отчётливо, ясно, как сквозь разогнанную завесу тумана то, что творит сейчас с Регисом. Стон — отчаянный и остро-болезненный, когда еле сдерживает начавшуюся трансформацию, которую одурманенный и не почувствовал. Но Регис, будто не замечает его метаний, тянет к нему свою руку, улыбается страшно для людей, но так зазывающе для вампира, проводит пальцем по клыкам младшего, нарочно их раня. Детлафф непроизвольно смыкает челюсти, прокусывая до треснувшей кости, а после лихорадочно отшатывается.       — Я не могу быть с тобой в облике людском, — рычаще и скаляще, потом клокочуще от разрывающих внутренности чувств невозможности и непозволительности. — Но и не могу заставить тебя предаться звериному, отдаться той силе и мощи, ломающей и перестраивающей нам кости.       Детлафф смотрит загнанно, почти отчаянно на Региса, у которого лицо спокойное, если не сказать расслабленно-принимающее — этот контраст нещадный и ранящий их обоих. Контраст между неспособностью скрывать чудовищное и способностью его в себе сковывать, почти уничтожая.       Зажившие следы прикосновений и только дразняще-манящая кровь, не дающая прекратить происходящее.       — Нельзя заставить кого-то сделать то, — шаг ближе, — что ему самому желанно, — мягкой откровенностью и последующей просьбой. — Сними одежды, мой друг, ведь они так тебе идут, негоже портить их красоту и ладность тем, что последует.       Детлафф смотрит на него неверяще, кивает лишь раз, отворачиваясь, прежде чем умелым и быстрым движением расстегнуть застёжки, отбросив кинжал, скинуть сюртук, затем и камзол и, звякнув металлическими пряжками сапог, избавиться от них самих. И лишь после вновь обратить свой взгляд, ловя им искажающиеся черты лица Региса, стирающие «человеческое» — демонстрацию, срывающую последние цепи.       Детлафф рычит гортанно, вскинув руками и лязгнув удлинившимися когтями до разлетевшихся искр, Регис вторит ему, отражая опасную позу — древняя неистовая схватка начинается именно так. Удар несдерживаемых за напряжённостью губ клыков и два стремительно покидающих эти стены тумана — знают ведь, на грани сознания, что последующее разрушит здесь всё до основания.        Недалёкое поле и маттиола, ловящая лепестками винные капли, вместе сметённые беснующимися вихрями.       Две напряжённых фигуры напротив друг друга — готовящиеся к схватке. Пять упавших капель — не отсчитывающих время, но служащих для этого. Детлафф срывается первым, рывком устремляясь к старшему, что не уворачивается от его когтей, входящих сразу под рёбра — глубоко и с чвакающим звуком. Движения рук Региса стремительные, но лишённые неистовости, когда вгоняет когти за кости ключиц, скрытые камзолом, раздвигая их пальцами до вырвавшегося рычания. Они отскакивают друг от друга, когда давление пальцев и когтей становится почти невыносимым, чтобы в следующее падение, схлестнуться вновь, полоснув друг друга множество раз острейшими лезвиями, напитывая землю кровью.       Это схватка за доминирование, схватка — не нужная им, но в первый раз правильная и только так допустимая.       Мучение — выносить запах крови, раздражающий все рецепторы, заставляющий обращаться в чудовищное, когда пелена желания и неистовой, ломающей кости, яростной похоти застилает сознание, впитываясь в каждую каплю.       Регис хочет поддаться, показать свою слабость, но в этой форме инстинкты не позволяют этого, поэтому всё продолжается. Они израненные, не успевающие регенерировать, лишь сильнее ранят друг друга, зверея ещё больше с каждой упавшей каплей.        Не устать, не выдохнуться — свирепейшие и неистовейшие создания, которых когда-либо видел этот мир, которые когда-то были рождены в мире другом, диком и страшном для этого, поэтому никому здесь не понять необходимости происходящего, служащего прелюдией к обладанию.       Всё замирает на мгновение, когда они отброшены поодаль, на мгновение, которое отделяет их от следующей фазы. Регис не медлит больше, стремительно бросается вперёд, вгрызаясь Детлаффу в шею, разрывая кожу, мышцы, вены. Болезненный рёв пронзает обманчиво возникшую тишину округи. Регис отскакивает от упавшей на колени фигуры, чтобы наблюдать за тем, как начинают ломаться черты головы, исходящейся чёрным паром, как быстро Детлафф теряет последние признаки человеческого. Регису неприятно то, что произойдёт дальше, ведь для него недопустимо было превращение в такую вот их форму. Однако он сам решил сделать всё так, как было принято у них когда-то, только так, как и допустимо. Но всё же он медлит до последнего, стоя напротив, клацнув челюстью, из которой булькающей волной выкатывается кровь, насыщение которой претит всей его сути.       Кровь же каждого больше не падает каплями, но рушится тяжёлым багряным потоком. Ему сложно считать время, которое осталось до полной трансформации Детлаффа. Опаснейшей трансформации, останься он в текущей форме. Поэтому он крепко смыкает челюсти, напрягая каждую черту лица, чтобы в следующий момент испытать невероятные, ничем не описываемые страдания от запустившейся трансформации, начинающейся с ломающих хребет и вспарывающих кожу перепончатых крыльев, которые развернувшись, выломают из тела ручные кости, став их заменой. Вместе с выросшими крыльями меняется и лицо, кости перестраиваются в морду чудовища, обтянутую сумеречно-серой кожей — мощную и огромную морду нетопыря. Он весь покрывается такой кожей, когда на хребте вырастает густая шерсть, доходящая до середины головы. Ноги его жилистые, крупные, оканчивающиеся лапами с тремя объёмистыми когтями — полностью завершающими переход.       Крупная мощь одного напротив жилистой ловкости другого.       Размашистые взмахи крыльев, прибивающие цветы к земле, и взлёты высоко над землёй. Пара упавших капель до столкновения. Движения одного стремительные и резкие, как и он сам. Движения второго спокойные и увесистые. Детлафф устремляется первым — растворяясь в тумане и тут же возникая в крыловой близости, нанося удар заострёнными конечностями. Регис не уворачивается — ему не хватает скорости, однако, грудина выдерживает удар, будучи лишь слегка проткнута. Детлафф не медлит, занося конечность для нового удара, но рукокрылая форма, позволяет Регису ухватить её, вырывая из суставов. Детлафф и вовсе не замечает этого, вновь растворяясь в тумане до последующих трёх взмахов крыльев, а после хаотично исчезая и появляясь снова. Регису не уловить этих движений, лишь приготовиться к последующему удару, который становится неожиданным, а оттого не отражённым. Детлафф возникает прямо за спиной, впиваясь пастью в ключицу, с силой загоняя остроту конечностей Регису под выпирающую грудную клетку. Регис чувствует, как лопаются нити мышц и сухожилий, слышит треск костей, а с ними звук выбивающейся из раны крови, наполняющей оскаленную пасть младшего. Регис изо всех сил сопротивляется инстинктам, вопящим о том, что нужно отразить это нападение, ответить на него, захлебнувшись жаждой крови. Он знает — это не закончится, пока тело одного из них не примет поражения. Но он не выдерживает этого сопротивления, сильно ударяя Детлаффа крыльями, вышибая дух на слишком долгое мгновение.       Регис понимает, что Детлафф дезориентирован сейчас, не сможет его обнаружить, придя в себя после мощнейшего удара, от которого смялись рёбра. Но они должны продолжать, должны закончить это. Напади он на Детлаффа сейчас, подтвердит своё право, вот только не это ему желанно, не это позволит себе Детлафф. Вновь опустившиеся ментальные барьеры сдерживают звериную натуру, бросающую его в атаку. Взмах крыльями и издаваемый звук на острейших высотах, не доступных человеческому уху, но звук, повещающий о местах слабости. Детлафф не раздумывает, возникает из тумана протыкающими розовато-венную кожу крыльев Региса конечностями, вгоняя когти в две болезненных точки в месте, где крылья продолжают тело.       Регис знает, что произойдёт дальше, а потому лицевые мышцы складываются в нечто, могущее быть улыбкой принятия. Но Детлаффу не увидеть этого.       Хруст костей и чвакающий звук вхождения, рвущиеся ткани и разрывающийся орган — Детлафф с невероятнейшим усилием отрывающий, вырывающий у Региса крылья, впоследствии отброшенные как трофейные детали победителя. Регис из последних сил сдерживает в себе вой боли, падая перед Детлаффом на колени, в бессилии опустив голову. Нужно время, чтобы регенерировать, время на то, чтобы вернуть себе лишь одну приемлемую для него форму, время на то, чтобы Детлафф спел свою особую песнь, время на то, чтобы их песни зазвучали вместе.       Мелодия парящего в небе существа выбивает дыхание — до того она облегчающая. Резкая, скачущая вначале, после удивительно мерная и волнующая. Щемящая нежность, пронзающая сердце, вьющаяся в нем с лёгкой грустью. Исцеляющая приглушенная цветность по красному нутру, воспалённому и раздробленному, но будто быстрее заживающему после звучности родного голоса.       Мелодия Региса, вплетающаяся в звучащую — удивительно с ней сочетается, обладая протяжностью и наполненностью, приглушенной томительной чувственностью.       Регис обнимает уже ладонями павшие тельца цветов, жалея об этой утрате. Глубокий, грудной вздох до сдерживаемого кашля, падение на упившуюся землю. Взгляд в небо, по которому рассыпаны сияющие звёзды, не видя луны, скрывшейся за серой вуалью. Ветер, огладивший каждую рану, когда мелодия заканчивается. Ветер, не причиняющий боли, но словно её забирающий. Ветер от опустившейся рядом фигуры.       Регису бы повернуться, чтобы увидеть неспокойные волны, вот только не ему делать что-либо.       Рука Детлаффа мнимо холодная, влажная от крови, когда проходится по лицу старшего, почти невесомо. Рука Региса уверенная и мнимо тёплая, когда обхватывает пальцами влажную. Это нарушение ритуала, но они ведь уже когда-то обменялись кровью. Регису думается именно так, но Детлафф видит всё иначе, а потому надкусывает себе запястье, поднося его ко рту, лежащего на земле, покорного ему вампира.       Регис крепче смыкает губы, когда на них падает первая капля, не хочет пить больше крови, хоть когда-то и не сдержался, пройдясь языком по восхитительным изгибам.       — Ты должен…       Голос Детлаффа хриплый, тяжёлый и гулкий. Регис медлит, но закрывает глаза, приоткрывая рот, позволяя каплям скатиться по губам и попасть на зубы, коснись они языка, и он точно не устоит. Только вот ему не учесть движений Детлаффа, который насаживает запястье на острейшие выступы, заставляя густые винные капли вылиться в полость. Регис непроизвольно смыкает зубы, когда капли попадают на язык, но высасывает крови ровно на глоток, с усилием отстраняясь.       Лёгкая извиняющаяся улыбка появляется на вампировых губах. Регис вторит движениям Детлаффа, прокусывая себе запястье и поднося его к пепельной напряжённости губ. Детлафф не медлит, но укус его на удивление безболезненный, аккуратный и быстрый.       После они смотрят друг на друга неясно — спокойное море и всё та же глубокая бездна.       Детлафф первым не выдерживает, отворачивается, обращая взгляд вдаль. Регис всё также лежит на цветочных телах, вновь смотря в небо. Вопрос неприятный, но такой сейчас нужный просится с губ, и Регис, выдержав ещё пару капель, озвучивает волнующее.       — Что мы сделали, Детлафф? — его губа при этом слегка подрагивает, но голос не выдаёт эмоций практически.       Детлафф вздыхает и сглатывает, будто собираясь с мыслями, проводит ладонью по обнажённому сейчас колену и, верно, собравшись с мыслями, отвечает:       — Вступили с тобой, — будто ком в горле от свернувшейся крови, — в древнейшую связь, что возможна лишь среди нам подобных.       — Совершили ритуал обладания, — на выдохе, окончательно принимая, сжимая и разжимая пальцы в отвлечение.       Это не вопрос вовсе, но Детлафф коротко кивает, взглянув на полностью восстановившиеся лицевые черты Региса. Они так и застывают в своих позах на какое-то время, давая натурам полностью смириться с новым статусом. Вот только Детлафф не любитель статики.       — Почему ты поддался мне?       Вопрос не становится неожиданностью, но Регис всё равно в неприятии поджимает губы, услышав его.       — Мне думалось, — он начинает издалека, всё же не прибегая к уловкам, — вернее, не думалось вовсе, что принятие летающей формы будет мне столь неприятно, не говоря уже о том, что реальное причинение тебе боли, причинит мне страдания куда большие, — вздыхая, прикрыв глаза и обнажив кончики зубов, когда вновь поджимает губы. — Продолжение этого больше необходимого слишком болезненным бы стало.       — Я не хотел этого, — порывистость с всё той же глухой болью в голосе. — Тебе не нужно было…       — Этого хотел я, — примирительно сжимая сумеречные пальцы. — И я бы решился на это ещё раз, предоставь мне кто другой шанс.       — Если бы ты был женщиной, всё было бы по-другому, — ни капли сожаления, лишь шероховатая неровность тона.       — О, заверяю тебя в том, что я абсолютно точно не хотел бы быть женщиной, — поток воздуха, не звучащий как усмешка, но близкий к ней. — Ведь они так переменчивы в своих настроениях, — будто задумавшись, прищёлкнув, добавляя. — Да и к тому же, женщиной бы я был пренеприятнейшей по внешним параметрам, впрочем, как и по внутренним тоже!       — Я ведь не об этом, — не разделяя весёлости Региса, осаждая даже.       — Я прекрасно понял то, что тобой подразумевалось, — садясь, поведя плечами. — Просто хотел сгладить царствующее между нами напряжение, — обращая свой взгляд на неподвижную тёмную фигуру. — Детлафф, посмотри на меня.       Спокойно и вкрадчиво, не просяще, но обращаясь с мягкой просьбой. Детлафф медлит, Регис может видеть то, как поджимаются пепельные губы, как напрягаются мышцы лица, видимые его взору, то, как Детлафф глубоко вздыхая, резко выдыхает, прежде чем также резко повернуться, встретившись взглядами.       — Ты прав, будь я женщиной или будь женщиной ты, нам бы не пришлось наносить друг другу эти, — искривив и поджав верхнюю губу, — раны, мы бы просто могли пропеть наши песни, хоть и будучи в тех формах, что мне неприятны, — сжав и разжав пальцы, будто в успокоение. — Вот только мы с тобой одного пола, и, хоть наша раса и не обременена представлениями о неправильности такого, хм, союза, всё же, учитывая наши жестокие и кровожадные по природе натуры, а также некую неудержимость с твоей стороны, было правильным, самым верным и лучшим решением, провести ритуал обладания, — вновь искривляя губы, — или же подчинения, потому как в противном случае, захоти мы пойти дальше и потеряй мы контроль, то наши звериные натуры не позволили бы случиться нашему соединению, потому как у существ нашего ранга допустимо подчинение себе подобным лишь в период, когда необходимо продолжить наш род.       Регис заканчивает никому из них ненужное сейчас объяснение своим размеренным лекторским тоном, который появляется у него всегда в моменты пущения в пространные рассуждения.       Детлаффу прекрасно известна причина их сегодняшнего действа, но причина эта не становится достаточным объяснением тому, почему Регис пошёл на это и поддался ему, почему позволил стать выше, ведь Детлафф полагал, что ему, как старшему предопределено стать обладателем.       — Ты бы не подчинился, не уступил бы мне, — слишком мягко для того, кто должен сожалеть. — Я знаю твою натуру, которая бы никогда не допустила этого. Ты бы скорее убил меня, чем позволил бы этому случиться, — добавляя, теперь уже с плохо скрываемой горечью.       — Никогда! — резко и слишком уверенно для того, кто был близок к этому.       — Никогда, — на мгновение сжав губы, — это такое лживое слово. Ты ведь именно его и говорил мне, обещая не убивать без веской на то причины.       — Я сожалею, Эмиель, — с силой сжимая пальцы до слышимого хруста костей. — Я ведь говорил тебе, что сожалею!       — Я знаю, Детлафф, я знаю, — протянутая было рука, застывает, так и не коснувшись сломанных пальцев. — А я сожалею о том, что заставил тебя дать мне это обещание. Ты не должен жить, сдерживаемый цепями обещаний, ты должен сам прийти к тем или иным действиям.       Руки Детлаффа стремительные, но мягкие в своих прикосновениях к лицу Региса.       — Прости меня за то, что не увидел самого важного, — глаза в глаза до виденья каждой ниточки.       — Тебе не за что просить прощения, — сжимая обнявшие лицо ладони. — Теперь уже не за что…       Улыбка Региса страшащая других, но самая нужная для Детлаффа, увиденная, растворяется в поцелуе, лишённом всякой порывистости, но наполненном демонстрированными Детлаффом чувствами, которые ему всегда будет слишком сложно облечь в слова. Чувства Региса, ощущаемые сейчас, всё же будут озвучены, но немногим позже, а сейчас…       А сейчас они перейдут к тому, что теперь им позволено…       

***

      Две фигуры сольются в одну, а Луна в небе сбросит вуаль, чтобы освещать лишь прекрасное.