My Salvation

      Частый стук дождя постукивает по барабанным перепонкам и тонет в блуждающих мыслях Аккермана. Посвистывание ночного ветра поглаживает отголоски хронической усталости, пока мужчина наблюдает танец острых веток за окном. Голубые льдинки скользят вслед за силуэтами теней на стенах, похожих на изогнутые кривые руки.       Давно не помню такой ночи.       Кровать стонет под перевернутым набок телом, и мимолетный скрип эхом ударяется о стены. Леви натягивает одеяло до подбородка и, наконец, закрывает глаза. Пока искусственная тишина обволакивает разум, остатки беспокойных мыслей сводят с ума.       Как там Эрен? Парень натерпелся, вдоволь настрадался и совершенно устал. Ведет себя непривычно тихо, будто я делю дом с призраком, а не резвым подростком.       Ледяные глаза брюнета вспыхивают в темноте.       Черт. Так не пойдет. Проверю, все ли с ним в порядке.       Белоснежное одеяло хрустит и отодвигается в сторону, подставляя бледное тело Аккермана под свет полной луны. Леви прикрывает за собой дверь, и такая же мертвая тишина встречает его в коридоре. Опустевший дом повидал многое, но теперь погряз в траурной минуте молчания, которая затянулась на несколько недель.       Надо же, какой я заботливый. Выперся ночью, чтобы проверить, ровно ли дышит этот… мальчишка.       Леви хмыкнул и устремился к комнате Эрена, мысленно минуя ту самую, запретную. Ее комнату.       Навеки ее.       Считанные сантиметры отделяли мужчину от двери, за которой сопел зеленоглазый мальчишка. Темнота вгрызалась в напряженные мышцы, но Аккерман миновал ее ледяные оковы. Впервые коридор казался длинным мостом, перекинутым через глубокую пропасть. Каждый шаг давался с трудом, и мужчина ощущал, как раскаленный воздух обжигает легкие. Кажется, он не осознавал, где финиш и когда пальцы нащупают спасительную ручку двери.       Просто проверю, все ли с ним в порядке и вернусь. Взобью подушку, завернусь в остывшее одеяло и засну. Хотя бы несколько часов. Этого должно хватить, чтобы…       Звук упавшей на пол фарфоровой вазы врезался в его напряженную спину, ударился о стеклянный столик на кухне и вернулся застывшей на лице напряженностью. Тело поддалось розыгрышу и окаменело в четырех шагах от комнаты.       Ее комнаты.       Он действительно все понимал, но холодный рассудок шептал: «Это невозможно». И это действительно было так. Место ее былого счастья, место его невыносимой боли. Никем нетронутый храм памяти о ней, где каждая статуэтка хранила следы ее теплых прикосновений. Маленький мир, скрытый от посторонних глаз и принадлежащий ей даже после смерти.       Аккерман едва повел темной бровью. Вдох. Крепкая грудь вздымается. Выдох. Мускулистые плечи плавно опускаются и расслабляются под тканью ночного одеяния. Это невозможно. Никто не мог потревожить дух этого места. Но вещи не падают сами по себе, а значит…       Если сейчас я войду внутрь и увижу мелкого засранца над остатками ее любимой вазы, он и пискнуть не успеет.       Небрежный скрежет осколков за дверью заставил брюнета стиснуть кулаки до хруста. Значит, будет пойман с поличным, здесь и сейчас. В ту же секунду мужчина впивается бледными пальцами в ручку и дергает дверь на себя с нечеловеческой силой. Та неохотно поддается и впускает ночного странника в кромешную темноту. Леви не видел собственной руки, скользящей по стене в поисках выключателя. До этого ему не приходилось входить сюда далеко за полночь, но теперь он был настроен найти нарушителя его спокойствия и сделать выговор. А после – отправить спать.       – Я не знаю, что ты забыл здесь, Эрен, – едва слышно прошипел брюнет, будто боялся разрушить атмосферу этого места, – но лучше сразу сдаться.       Выключатель будто играл с ним в кошки-мышки, и Аккерман терял привычное самообладание. Да и с чего бы ему остаться? Зеленоглазый чудак вынудил выискивать его далеко от дома, нервничать и переживать. А теперь залез в чужую комнату и разбил ее вещь. Ее самую любимую вещь. Вазу, которую она притащила из какого-то забытого богом французского города и берегла даже от незначительных порывов весеннего ветра. Он уничтожил то бесценное, что хранило ее прикосновения. То немногое, что осталось ему в память о ней. То, на что не смел посягнуть даже он сам. И этот несносный мальчишка разбил ее в первую же ночь в новом доме.       Аккерман ощутил, как кровь приливает к лицу. Нет, он не станет терпеть подобное поведение. И прямо сейчас застанет хулигана на месте преступления, поскольку пальцы уже нащупали выступ на стене и с силой вдавились в кнопку. Яркий свет ударил в глаза, и мужчина слегка зажмурился, по-прежнему всматриваясь в дальний угол комнаты. Он не понял сразу. Но если бы мог, то не открывал бы и вовсе глаза.       При виде босых ног на холодном полу к горлу подступила тошнота. Аккерман отшатнулся назад так, словно длинные каштановые пряди фигуры напротив наградили свинцовой пощечиной. Он никогда не верил в бога, не молился даже тогда, когда уставшие веки опускались под тяжестью вражеской пули, застрявшей в груди. И теперь, скованный рвущим сухожилия ужасом, парализованный удушающим страхом, он был готов расплатиться за собственное упрямство.       Ему просто мерещилось. Мерещилось, даже если видение не покинуло его после едва уловимого выдоха сквозь стиснутые зубы. Не исчезло и после того, как мужчина облизнул сухие губы и несколько раз моргнул. Если это не сон, а чертов парк аттракционов в самом сердце ада, то он мечтал выпасть с предсмертных американских горок и развлекать пошлыми шутками грешников в котлах.       Лишь бы не видеть ее.       И она это чувствовала, пропуская через каждую клетку бездыханного тела синеву его глаз. Ощущала заостренными треугольниками выступающих лопаток, пока утонченные пальцы жадно, без колебаний подбирали осколки ее прошлой жизни с ледяного пола. Тишина, ставшая ее безмолвной подругой, убаюкивала надорванные струны его нервов. Аккерман так и не решился прокатиться на этом чертовом колесе, мысленно оставляя позади врата Преисподней. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем его пальцы нащупали холод дверной ручки. Казалось, все произошло слишком быстро, но тогда почему он постарел на сто лет?       – Извини, – выстреливает игривый девичий голос с другого конца комнаты. – Такая неуклюжая.       Но Леви молчит, впитывая каждое движение ее бледных уст. Рука застывает на ручке, не в силах сжать ее посильнее и отворить портал к жизни без нее. Рваная улыбка мелькает на его тонких губах, из груди вырывается подавленный нервный смешок.       Да, милая, ты всегда была такой. Неуклюже милой, приторно нежной, по-детски наивной. И чересчур молодой для белого савана, который теперь покрывает острые колени и исхудавшие плечи.       Была.       Эта мысль обрывает уцелевшие сплетения его пропадшей души. Была ли, если сейчас она сидит перед ним? Так далеко, что можно ощутить ровное дыхание на гладко выбритой щеке, и так близко, что не ухватиться за изогнутый локоть. И он молчит, будто не видел тепло карих глаз во снах каждую беззвездную ночь, словно не мечтал услышать смех из распахнутых окон ее комнаты. Будто не рвал голосовые связки в истошном крике, саботируя роковую утрату. Аккерман знал: жизни после смерти нет, и убеждался в этом изо дня в день, глядя в стеклянные глаза собственного отражения в зеркале.       – Холодно здесь, – вздрогнула хрупкая фигура в белом одеянии, словно от порыва первого осеннего ветра.       Но ей не было холодно, Леви это знал, впитывая покрывшейся мурашками кожей свежесть ночи. Он передернул плечами, то ли от смешанного комка чувств в крепкой груди, то ли от белизны тонких запястий напротив. Осколки в ее руках жалобно запели, и она рывком поднялась с колен, поправляя подол посмертного одеяния.       Прошу, только не поворачивайся. Умоляю тебя. Вырви мое чертово сердце, выпотроши меня, как пойманную на пристани рыбешку, всади клинок меж ребер до хруста треснувших позвонков. Что угодно, но не позволяй видеть твое лицо снова. Когда я почти смирился с тем, что тебя больше нет.       Прошу тебя.       Хрупкие пальцы небрежно заправляют непослушные локоны за ухо, обнажая шею, истощенную и белую, как у фарфоровой куклы. Голова едва наклоняется в бок, и тело следует за ней. Леви не понял, когда огонь распахнутых карих глаз обжег его застывшее в груди сердце.       Я верил, что жизнь без тебя подобна Аду.       Уголки ее губ дергаются в верх и складываются в умиротворенную улыбку. Руки так же крепко сжимают остатки разбитой вазы у груди. Она не дышит, и он, прибитый к полу знакомым взглядом, тоже.       Но ты...       Аккерман упирается лопатками о дверной угол, роняя задушенный стон.       ...и есть Ад.       – Кто это сделал? – цедит сквозь зубы Леви, ощущая, как голова начинает идти кругом. Голубые льдинки скользят по спокойному лицу, запечатляют в памяти ямочки на щеках и задерживаются на дрожащих ресницах. Он мечтал об этом моменте, и теперь боялся прикоснуться к ней, будто...       Она рассыплется в его руках, если он посмеет.       Аккерман наблюдает за ее неподвижным взглядом, отчаянно кричащим «я так устала». Кажется, она не удивлена вопросом, но легкое огорчение мелькает на ее лице.       – Помоги Эрену, – ползет по комнате шепот, заворачивая Леви в одеяло из отчаяния.       И ледяная дамба прорывается. Одно резкое движение отталкивает мужчину от стены, и вот его руки сжимают хрупкие пальцы, заставляя их отпустить осколки. Аккерман смотрит на нее с мольбой, цепляется взглядом за то живое, что могло остаться в ней. Несвойственное ей спокойствие сводит его с ума, оголяя и без того испорченные нервы.       – Какого черта? – рычит он и встряхивает ее, будто это выдернет ее из вечного сна. – Я хочу знать имя человека, который...       Мужчина осекается, ловит огоньки страха в больших карих глазах и опускается до болезненного шепота:       – Который убил тебя.       И только тогда мертвая хватка ослабевает. Ее руки повисают в воздухе лишь на мгновение, прежде чем дотянуться до выступающих скул напротив, скользнуть по острому подбородку и упасть на напряженные плечи.        – Помоги Эрену, - невинная улыбка распарывает его грудь. – И ты все узнаешь.       В ответ Леви прикрывает глаза, и спустя мгновение тяжелый взгляд голубых глаз спотыкается о ее спину.       – Я люблю тебя, Аккерман, – разносится в темноте задорный голос, звучащий эхом в голове Леви еще несколько минут, прежде чем он осознает:       Ее снова нет.       В ночной тишине остались двое: он и его одиночество.