Часть 1
28 июля 2017 г., 18:27
Славка он парень простой, понятный как рублевая монетка — с какой стороны не посмотри — рубль и рубль. Так и Слава — просто Слава, с той лишь разницей, что Славу разменять на жвачку на кассе в магазине не получится. Может, слишком дорого, может, слишком дёшево, но Слава так и оставался неиспользованным — чистым и простым, как листок бумаги, на котором ещё предстояло чертить судьбу его будущей жене, родственной душе.
Потому что Слава счастливчик-несчастливчик, попал в те 20%, которые имеют родственные души.
И Слава в детстве запоем слушал рассказы, представляя, как будет классно, если он попадёт в те двадцать процентов. Он попал, но классно не стало. Юношеский максимализм перерос в твердую точку зрения, в необратимое нежелание принадлежать кому-то и делить свой ебучий фатум напополам.
Сначала Слава думал, что просто объяснит девчонке все, как есть и она поймёт и найдёт себе не родственную душу, но хорошего парня.
Не обязательно же быть родственными душами, чтобы прожить вместе всю жизнь и ни разу не вспомнить какого-то там принадлежащего тебе человека.
Простое человеческое счастье и, может быть, легкое сожаление о том, что того, кто мог быть лучше ты так и не встретил, но это же мелочи.
Славе 16 — Славу деликатно тянут за пальцы куда-то к югу, первые двадцать метров он подчиняется, потом одергивает лапку и бежит прочь, домой к маме: рассказывает, та смеётся и говорит, что Славе следует радоваться.
Слава говорит, что радуется [он пиздит на все 143%, но маме знать не обязательно], уходит в свою комнату и трет зудящие пальцы. В голове проносится мимолетная мысль, тихий протест, который позже обрастает плотью и превращается во мнение.
Славе 18 и он пьяный и влюбленный падает в фонтан на радостях — Сашенька поцеловала его, а в кармане лежала честно купленная пачка сигарет.
Тянули уже за запястье, стискивая, ведя все так же к югу — на юге фонтан, прохладная вода и товарищи милиционеры, которые брезгливо сверяют Славино перекошенное лицо и мокрую фотографию в не менее мокром паспорте.
Слава начинает курить в 18 и думает, что просто так эта сучка от него не отвяжется — Слава закатит ей такой скандал, что тётя Зина с соседнего подъезда со своими гневными серенадами тупому муженьку возьмёт да издохнет от зависти.
Не то, чтобы Слава любил скандалить, просто у него уже есть мнение и заключается оно в том, что пошла девчонка [почему-то в Славиной голове — она противная, высокая шатенка с зализанным конским хвостом и вечной клубничной жвачкой во рту], которую угораздило родиться только для Славы, нахуй.
Потому что Славик — свободолюбивый хер, и нитки [почему-то в Славиной голове, ага], оплетающие костлявое запястье, пусть тянут его сколько угодно и с какой угодно силой — Слава помимо свободолюбия обладает ещё и железной силой воли.
К двадцати пяти сдерживать желание пойти навстречу родственной душе становится физически больно.
Слава начинает пить снотворное, чтобы ночью ненароком не выпрыгнуть в окно — навстречу судьбе.
А ещё Слава начинает пить, не снотворное, а просто так, потому что когда он не спит, его тянет раза в четыре сильнее, а алкаха делает смелее, алкаха помогать послать судьбу и гадкую девчонку в гольфах и с клубничной жвачкой подальше: иначе все тело напрягается, будто ждёт, пока сам Слава отвлечется, чтобы унести его навстречу судьбе.
Слава матерится, когда бессознательно влетает плечами в углы размытой квартиры, выпивает ещё и выкуривает подсунутую сердобольным Андреем пачку сигарет и мысленно благодарит его мать за то, что она родила такого сына.
Он хочет сбежать и иногда специально сворачивает в сторону, противоположную той, куда тянет: проверяет, когда же сраный поводок натянется так, что Славу отбросит прямо в руки родственной души, но пока этого не происходит.
Славе 27 — и его не тянут — тащат волоком, вгрызаясь в шнурки, шлевки и ворот майки; прибивают носом в дверной косяк и не отпускают даже тогда, когда Слава начинает вопить от боли и негодования; даже тогда, когда в Славе плещется как минимум третья бутылка чего-то алкогольного и три таблетки снотворного; даже когда он упрямо дергает связанными невидимой нитью руками, и вопит фатуму о том, что вертел его на хую.
Вертеть на хую фатум с каждым днём, часом, секундой становится все больнее и больнее — Слава задыхается во сне от надуманных веревок, накинутых на шею, руки и ноги, они тянут Славу и он падает с кровати, отбивая копчик и цепляясь за одеяло.
Слава думает, что со стороны он, наверняка, похож на долбоеба — Слава не отрицает, что сам себя туда тянет, но против своей воли.
Славе — двадцать восемь и он впервые сдается.
Славу его тело, безвольное и ноющее от двенадцати лет сдерживания себя, вот оно Славу тащит вперед, к входной двери, обитой дешевым дерматином, а за шкирняк Славу держит его мнение — он никому не принадлежит и пусть хоть сгниет заживо — свои принципы не предаст.
Он бьёт тарелки просто потому, что ему хочется бить тарелки, а вовсе не потому, что ноги обжигает желание сбежать навстречу к родственной душе. Ваня собирает осколки и говорит, что тарелки у них бьют только бабы на грани развода и Славка Карелин, Слава огрызается и тоскливо смотрит в окно, улица манит тем, что может привести его к родственной душе.
Славе бы разодрать невидимые нитки — зубов не жалко ни капли, жалко только воющее чувство скованности, принадлежности, теми самыми красными (по какому-то, вроде восточному, поверью) нитями связывающее по рукам, ногам и горлу.
Хрипеть бы, выдирать куски плоти к которым крепятся красные морские узлы, да хоть что, чтобы избавиться от навязчивого чувства того, что он не свой и никогда таким больше не будет, только если гадкая девчонка (?) с другого конца фатума не соизволит отбросить коньки пораньше.
А ещё Слава надеется, что когда его потянет так, что он не сможет сопротивляться, он просто вмажется виском в какой-нибудь ненавязчиво торчащий откуда-нибудь гвоздь и покончит с этим раз и навсегда.
Но Слава не надеется, на самом деле, потому что: «надежда, Славик, глупое чувство, — а не пошёл бы ты умничать в пизду, Ванечка», и просто Слава неудачник и поэтому судьба, тянущая и тянущаяся здравствовать будет лет сто пятьдесят, не меньше.
Славе бы умереть пораньше, чтобы самому не мешать родственной душе найти кого-то получше, но Слава живучий и злой, потому что как бы ни старался — порвать не получается.
Он обдирает обивку двери, пытаясь выкрутить ручку двери, пытаясь сделать хоть что-нибудь, чтобы выбраться — Слава обламывает короткие ногти об обивку, с пальцев сочится сукровица, они все в болючих цепках, но Слава готов выдрать себе ногти, лишь бы перестало так тянуть.
У Вани есть особенная манера вести разговор: Федя называет её «тон для дебилов», Ваня отвечает «для разговоров со Славой». Ваня сжимает чужую руку до хруста, улыбается приторно настолько, что самому сводит зубы и цедит сладким голосом:
— Ебаный ты колхоз, Карелин.
Андрей рвется защищать Славу, натягивает на него куртку, аккуратно, чтобы не зацепить искалеченные руки: Слава улыбается полубезумно и рвётся к двери. Ванечка пинает комод, говорит, что этот мудак сведет его в могилу, Федя вздыхает и спускается к машине.
Ванечка заводит свою новенькую шкоду, он цедит сквозь зубы о том, что Слава должен залить ему полный бак самого дорогушного бензина, Слава, какой же ты уебок, как тебя земля носит.
Слава хрипло смеётся и зубы у него в крови, прокусил губу и теперь выглядит ещё хуже, чем полчаса назад, они едут к Москве, Славу трясет и бесоебит, Андрей сидит с ним на заднем сидении, Федя впереди с Ваней.
Похоже на простую поездку, если бы Андрей не ловил сердечный приступ каждый раз, когда Слава снова начинал трястись, а Ваня не выписывал на дороге такие виражи, что хоть сейчас в новый форсаж.
— Я не хотел, честно, — бормочет Слава, обгрызая кровоточащие цепки на пальцах. Ваня закатывает глаза, впрочем, в ту же секунду возвращаясь к наблюдению за дорогой.
— Что мне с твоего честно, если ты мразь? — устало вопрошает он, а потом
щурится, когда Слава откидывается назад, и указывает назад пальцем, и Ваня цедит сквозь зубы, — Наебать меня вздумал? — Слава мотает головой, и кажется, совсем съезжает котелком, переставая понимать, что происходит вокруг и Ваня верит. А что ему ещё остается.
Он разворачивает машину, и чуть не влетает в потрепанный мерс.
Тот так лихо разворачивается на встречке, что гаишники не остановили бы его чисто из уважения.
— Уебок, — цедит Ваня, а Андрюха только цыкает, гладя беспокойного Славу по голове и улыбаясь то и дело оборачивающемуся Феде.
— Он не виноват, — Андрей крепче удерживает вырывающегося Славу, а Ваня закатывает глаза.
— О, позволь. Он как раз и виноват.
Они чуть не падают в кювет, Слава выбегает из машины так стремительно, что Ваня остается только материться ему вслед.
Из мерса сначала выходит бородатый казах, бормоча что-то невнятное, но явно ругательное, открывает заднюю дверь и выволакивает из машины безвольное тело парня.
Слава почти не удивляется, с какой скоростью из его головы вытравляется высокая девчонка в гольфах и с конским хвостом, чавкающая отвратительной клубничной жвачкой, меняясь на не сильно высокого, не сильно в гольфах и не сильно с конским хвостом парня, от которого несет отвратительным одеколоном и освежителем воздуха в машине.
Слава несётся навстречу телу со всей возможной скоростью и снова не по своей воле. Слава появляется, как бог из машины [вот прямо сейчас он заключит тело в объятья и сразу над мрачным пустырем расцветет радуга, а на самом пустыре появятся одуванчики, розы и бабочки: везде будет пахнуть клубникой и счастьем], или телу так кажется, или самому Славе.
Точно так не кажется угрюмому спутнику тела, и поэтому Слава совершенно не эстетично и больно получает в нос кулаком.
Он взвывает и хватается за чужую майку отбитыми об дверь руками, взвывает сильнее и отпускает, хватаясь уже за тело.
— Гори, блять, в аду, — невнятно бормочет тело, а Слава смеётся, резко и хрипло, его все ещё не отпускает, и поэтому:
— И тебе привет, пирожочек, — у парня напротив измученное лицо кривится ещё сильнее, и Слава видит в этой гримасе обещание задушить его в одну из тысячи совместных ночей.
О том, что ни ночей, ни дней ничего, кроме мордобоя и скандала во время встречи с родственной душой Слава не планировал — он забывает начисто.
Тело зовут Гена, у него сразу вскрывается отвратительный характер и неуемная добродетель — он достает из кармана пачку одноразовых платков и бережно прижимает один из них к Славиному носу; деловито осматривает чужие руки, цыкая и говоря:
— Ну и долбоеб же ты, Славка, — Слава дебильно улыбается, трет шею, и кивает на седую прядку в челке Гены.
— Это ты столько нервишек на меня потратил?
— Это я въебался в косяк, когда меня к тебе тянуло и зашивать пришлось, — вспоминая старые обиды, говорит Гена и пребольно ударяет Славу по ноге, — скотина.
— Скотина, — соглашается Слава.
Слава прощается с друзьями, потому что Никита (нет, не бородатый казах, Слава, а Никита) говорит, что отвезет их в родную Генину белокаменную; Слава сопротивляется, но Генка протягивает ему руку и тянет в машину. Слава рад бы сопротивляться дальше, только красные нитки затянулись на шее настолько, что снесли ему голову.
