Раны на киноплёнке

Тони находит флэшку на столе в своей лаборатории вскоре после обеда, компанию за которым ему составляет только верная, но, увы, совершенно бесплотная Пятница. В былое время он всегда мог рассчитывать на то, что его сверхсовременную, напичканную всевозможными новомодными устройствами, облегчающими быт, кухню или большую гостиную оккупирует шумная компания Мстителей, но теперь… Теперь Тони старательно о них не вспоминает. Правда, порой он затаскивает к себе старину Роуди, но и это — не слишком часто, чтобы не отвлекать его от реабилитации. Во всё остальное время Старк предоставлен, по большому счету, самому себе и своим мыслям, ведь даже Вижн, вставший на его сторону в конфликте с Капитаном, держится отстранённо и явно старается не пересекаться с Тони в коридорах его же базы. Наташа же и вовсе предпочла исчезнуть практически сразу же по завершении конфликта, уничтожившего их команду — но ничего другого Тони от неё и не ожидал. И вот, чужая флэшка на его, Тони, столе и в его лаборатории. Не то, чтобы сюда вообще невозможно было проникнуть — перед тем же Брюсом Беннером, к примеру, двери открылись бы автоматически. Только вряд ли это он оставил Старку такой странный подарок. Впрочем, рядом с флэшкой обнаружилась и записка. Маленький, неровно вырванный из тетради или блокнота клочок бумаги, на котором — Тони мгновенно узнаёт летящий, с сильным уклоном вправо, почерк Наташи, — написано всего одно слово: «Посмотри». — Ну конечно, а без этих загадочных шпионских штучек ты никак не могла обойтись! — ворчит Тони, вертя находку в руках. В самом деле, Наташа могла бы просто прийти к нему, поздороваться и даже, о, ужас, лично передать ему флэшку, попутно объяснив, на кой-ляд она ему сдалась. Они никогда не были особенно дружны — Романофф вообще мало с кем «особенно дружна», — но встретиться и поговорить-то могут? В конце концов, с Наташей Тони хотя бы не рассорился до полного разрыва всех связей, как с Капитаном и примкнувшими к нему ребятами… Тем не менее, легкая обида быстро уступает место любопытству — что такого важного могла подкинуть ему Вдова? Подключая флэшку к порту, чтобы Пятница могла её просканировать и открыть, Тони искренне надеется, что Наташа не опустилась до того, чтобы таскать ему трогательные видеообращения от Роджерса с предложениями мира — в таком случае, можно будет считать, что у него стало ещё на одного друга меньше. «Неужели всё-таки послание от Кэпа?» — с досадой думает Тони, когда Пятница сообщает, что на флэшке действительно содержатся видеофайлы, но потом всё же даёт отмашку — запускай. Запись, очевидно, очень старая и не слишком качественная. Поначалу Тони едва может разобрать на экране что-то вроде комнаты в бункере с глухими и тёмными стенами, заставленной какими-то продолговатыми предметами — лабораторными столами со всевозможными инструментами и приборами, как он понимает секундой позже. В кадре деловито снуют, заканчивая последние приготовления, люди в белых халатах, и на какое-то мгновение Тони в голову приходит безумная идея о том, что Наташа отыскала и оцифровала старую запись с каким-то экспериментом его отца, и оставила ему, чтобы подбодрить. А потом из боковой двери в комнату вталкивают каталку с неподвижно лежащим на ней телом, и у Тони перехватывает дыхание, потому что Говард Старк уж точно не проводил экспериментов на людях (Стивен Роджерс, ставший добровольцем — единичный и особый случай). Особенно — на людях, крепко пристёгнутых к каталке широкими кожаными ремнями. Не нужно быть гением, чтобы понять, кто герой этой древней записи — Баки чертов Барнс, кто же ещё? Тони узнаёт его, хотя он пока что совсем не похож на зловещего Зимнего Солдата, каким был ещё совсем недавно — как, впрочем, и на улыбчивого, обаятельного сержанта американской армии, чьи фотографии можно хоть сейчас увидеть на выставке в Смитсоновском музее. Человек на каталке практически обнажён и смертельно бледен, тело его усыпано синяками и жуткими багровыми ссадинами, а левая рука, безжизненно свисающая вниз, представляет собой сплошное месиво. Он вяло мотает головой и слабо стонет, очевидно, силясь прийти в себя от анестезии или наркотика, которым его накачали. Тони хочется выругаться и швырнуть что-нибудь дорогое и хрупкое в стену. Ему хочется немедленно выключить запись и разыскать Вдову, где бы она не скрывалась, чтобы лично сказать ей — это подлый и грязный прием, она не имела права так с ним поступать. Неужели Наташа думает, что Тони не понимает, через что прошел сержант Барнс, каким образом из него сотворили живую машину для убийства, Зимнего Солдата? Бога ради! Да Старк выяснил всё, что только можно было выяснить об его пленении Гидрой, давным-давно! А что не выяснил сам, о том неохотно и обрывочно рассказал Стив. Только это ничего не меняет. Джеймса Барнса, Баки больше нет — его гибель зафиксирована на этих самых оцифрованных Наташей пленках, — а Зимний Солдат был и остаётся убийцей его, Тони, родителей. Это никогда не изменится. Тони хочется выключить запись, поругаться с Наташей, в конце концов — просто выругаться и что-нибудь разбить… Он не делает ничего из этого, словно какая-то неведомая сила мешает ему не то, что приказать Пятнице остановить воспроизведение, но и просто отвернуться от экрана. Тем не менее, там, на записи, вроде бы не происходит ничего действительно чудовищного — пока не происходит. Медики быстро и деловито латают Барнса — вправляют кости, накладывают швы и гипс. Правда, левую руку после тщательного осмотра и короткого обсуждения приглушёнными голосами, решают ампутировать, так как сохранить её практически невозможно. Барнс почти приходит в себя перед самым началом процедуры, он дёргается в крепких ремнях и что-то невнятно бормочет — Тони невольно сглатывает, разобрав в этом слабом бормотании довольно отчетливое «Стив!», — но затем ему вкатывают новую дозу морфия или другого анестетика, и он снова беспомощно обмякает на каталке. На саму ампутацию Тони старается не смотреть, взамен сосредотачиваясь на двух мужчинах, которые стоят в углу операционной и о чем-то тихо, так что голосов совсем не разобрать, совещаются, бросая на каталку быстрые и тревожные взгляды. Создается впечатление, что они сами толком не понимают, зачем им нужен Барнс, верный напарник Капитана Америки? Однако к тому времени, как операция подходит к концу и плечо Баки плотно обматывают бинтами, мужчины в углу, очевидно, приходят к какому-то решению, потому что взгляды их становятся каким-то не по-хорошему оценивающими, хищными. Тони знает, что это не к добру. Первая запись заканчивается, но за ней сразу же, почти без перерыва, начинается вторая, причём в этот раз картинка сопровождается комментариями — Тони не знает языка, но Вдова любезно снабдила видео субтитрами. Сухой, официальный голос на записи сообщает, что сержант Джеймс Бьюкенен Барнс, правая рука Капитана Америка, был обнаружен патрулём на дне заснеженного ущелья — тяжело раненный, но чудом живой после падения со страшной высоты.* Само падение поначалу повлияло на его память, однако, постепенно восстанавливаясь, он начал вспоминать себя, своих друзей и врагов. Тем временем, было решено, что сержант Барнс станет участником эксперимента по созданию идеального солдата. Его воспоминания вновь сотрут, взамен внедрив в его сознание серию специальных программ и команд, обеспечивающих полное послушание. Пока диктор сообщает всё это совершенно спокойным, чётким и размеренным голосом, Барнса усаживают в громоздкое, немного похожее на стоматологическое или старое парикмахерское, кресло, снова стягивают уцелевшую руку, ноги и грудную клетку прочными ремнями. Он выглядит слабым, практически беспомощным с единственной рукой, но все равно пытается сопротивляться палачам в белых халатах — пытается, даже после того, как его, связанного, заставляют откинуть голову, зажимая её в подобии стального обруча, а потом предусмотрительно отходят в стороны, прежде чем вся эта адская машина придёт в действие. Но вот, раздается громкая отрывистая команда, мигают лампочки, отмечая бегущий по хитросплетению проводов вокруг кресла ток, и на обруче, сжимающим голову Барнса, словно зубцы на короне, появляются электрические разряды. Его крик — крик чудовищной боли и ужаса, он выгибается всем телом и бьётся в судороге, пальцы правой руки отчаянно скребут подлокотник кресла. «Процедуру» повторяют несколько раз, буквально прожигая голову несчастного Баки насквозь, но потом резко прерывают, потому что он сильно прокусывает себе язык или нижнюю губу — сложно разобрать, кровь течет по подбородку и капает на больничную сорочку. Мужчина обмякает в кресле, кажется, лишившись сознания, пока его отстёгивают и снова переносят на каталку. Кто-то замечает, что в следующий раз стоит использовать какую-нибудь деревяшку или кляп. Тони передёргивает от того, как невозмутимо говорят между собой эти люди — словно речь идет не о живом и чувствующем человеке, а о куске мяса, с которым они вольны творить все, что заблагорассудится. Впрочем, для них так оно и есть. Третья запись — это снова сеансы стирания памяти, последующие допросы, и новые обнуления в том случае, если Барнс может ответить на поставленные ему вопросы о себе самом, если он оказывается способен вспомнить. Иногда он, измученный, с тёмными кругами под глазами, приходит в себя настолько, что огрызается или даже насмехается над врачами и агентами, ведущими допрос, но чем дальше, тем апатичнее и слабее становится «подопытный». И всё же, Барнс держится невероятно стойко — Тони не может не восхититься, — в том кромешном аду, в котором оказался. Во время обнулений он кричит, по его бледному лицу неконтролируемо катятся злые, отчаянные слезы, но он никогда, никогда не просит пощады. Ему не предлагают пойти на сделку с врагом, не стараются выпытать какие-нибудь военные тайны — это просто пытка, которой его подвергают раз за разом во имя чьих-то «научных интересов», ей нет конца, но Баки сопротивляется героически. Однако Тони знает, что в итоге его всё-таки сломают. Хуже этого, хуже криков, холодного равнодушия учёных, которых и учёными-то назвать язык не поворачивается, только то, что иногда, в минуты, вероятно, наибольшей слабости, боли или страха, Баки зовёт Стива. Это бывает нечасто, как будто Барнс пытается сохранить это имя для себя одного, не загрязнить его, произнося в присутствии этих людей, и всё же — шёпотом, криком, на грани обморока или в ясном сознании, — иногда Баки зовёт своего друга и капитана. Верил ли он тогда, что Стив придёт за ним в эти проклятые лаборатории, или, наоборот, молился о том, чтобы Роджерс не ринулся безрассудно в логово врага, не рисковал собой, спасая его? Тони не знает, а сам Барнс уже вряд ли вспомнит. С каждой новой записью, с каждым сеансом стирания памяти Баки всё больше теряет себя. На допросах он выглядит растерянным, дезориентированным, а элементарные вопросы вроде «Как тебя зовут?» или «Где ты родился?» всё чаще заставляют его теряться и мучительно-долго размышлять над ответом. И мерзавцы пользуются каждым моментом слабости или неуверенности, постепенно и методично внушая Барнсу то, что им нужно, вкладывая в его несчастную голову приказы, инструкции и абсолютно чуждые ему мысли. Затем ему вживляют бионический протез. Протез Барнса, с какой стороны ни посмотри — совершенно потрясающий механизм, шедевр инженерного искусства. Но одно дело — восхищаться бионической рукой в принципе, и совсем другое — смотреть, как её присоединяют к лежащему на операционном столе человеку. Тони может представить, на что это похоже, он и сам долгие годы носил в груди мини-реактор, а до этого — собранный в кустарных условиях электромагнит и металлические осколки, грозящие вот-вот добраться до его сердца. Он вспоминает об этом, пока просматривает запись с операцией, испытывая при этом не только странное чувство солидарности, но и острое желание пальнуть из репульсора в мерзкую физиономию Золы, хотя того давно уже нет на свете. Но всё, что Тони может — это отыскать в одном из шкафчиков початую бутылку виски и щедро плеснуть обжигающей янтарной жидкости себе в стакан. Теперь, на этом этапе, он просто не может выключить записи и забыть о них, как о страшном сне — всё из-за той же треклятой солидарности, да ещё, пожалуй, собственного упрямства. Если Барнс сумел все это вынести, то и Тони должен суметь хотя бы посмотреть. С этого момента обнуления и промывка мозгов дополняются тренировками. Теряя ментальную память, Барнс сохраняет память мышечную, рефлекторную — несмотря на психическое и физическое истощение, он остаётся отличным бойцом и быстро учится управлять своим протезом. Несколько раз он срывается, нападает на своих инструкторов, либо на допрашивающих его агентов, но получает в ответ жестокие побои и новые сеансы в кресле. Болью и ударами тока Баки приучают к покорности, словно дикое животное. Тренировки, внушения, наказания следуют бесконечной чередой, и Тони видит тот самый момент, когда Барнс ломается. Однажды он просто перестаёт сопротивляться, бороться, вспоминать. Не пытается возражать всему тому, что вбивают в его голову. Никак не реагирует на удары, оскорбления, насмешки — только на приказы. Наконец, однажды он сам садится в кресло для очередного сеанса обнуления, потому что так ему велят. Это — конец Джеймса Бьюкенена Барнса и начало Зимнего Солдата. Барнс, и вправду, даже внешне все меньше похож на того человека, каким был когда-то. Его тело, словно выкованное из стали, покрывается многочисленными шрамами, взгляд из горящего, яростно-насмешливого становится сначала безразличным из-за перенесённых страданий, а затем жёстким, колючим, ледяным — вечно настороженным и тяжёлым взглядом Зимнего Солдата. На глазах Тони человека превращают в живое оружие, в машину для убийства, безжалостную и практически лишённую собственной воли, а обаятельный, смелый и красивый сержант Барнс, друг и напарник Капитана Америка, перестаёт существовать. Порой Старку кажется, что он замечает его тень, бледный отсвет какого-то живого чувства, свободной мысли в глазах Солдата, но запись старая, некачественная, поэтому нельзя сказать наверняка, не мерещится ли ему. … Чего уж там — большинство из тех мальчишек, которые заслушивались историями о Капитане Америка, восхищались и Баки Барнсом. Равняться на него было даже проще, чем на блистательного, безупречного Капитана, потому что он был своим, простым парнем из Бруклина — как и Стив, но у Стива была суперсыворотка. Наверное, только для Баки и, вероятно, Пегги Картер Стив оставался прежним и после чудесного преображения — для всех прочих он стал настоящим супергероем без изъянов и слабостей, единственным в своем роде суперсолдатом. Барнс, который, будучи обычным человеком, всё равно сражался плечом к плечу с непобедимым Капитаном, оказался не менее ярким примером для подражания, чем сам Роджерс. Даже Тони, которому истории о Кэпе и «Воющих коммандос» в детстве рассказывал лично знавший его отец, чаще воображал себя не на месте Стива, а в роли его лихого, отчаянно смелого друга и напарника, Баки Барнса. Он никогда не рассказывал об этом Стиву, — а теперь уже ни за что и не расскажет, — но Тони помнит, с какой гордостью и грустью говорил Говард о Капитане Америка, с какими восторгом и трепетом представлял себе его приключения сам Тони. Боже мой, какое-то время он даже комиксы про Капитана собирал! А когда открылась та самая тематическая выставка в Смитсоновском музее — специально пошел туда, чтобы увидеть все экспонаты своими глазами. Какими молодыми, счастливыми, полными жизни выглядят Стив и Баки на той старой, чёрно-белой кинохронике, снятой после одной из самых удачных их миссий! И как это чудовищно тяжело, несправедливо, жутко — видеть, во что превращают Барнса на тех записях, которые он смотрит сейчас… Если это едва выносимо для Тони, то что, должно быть, чувствовал Стив, читая описание тех же экспериментов и пыток в личном деле Барнса? Тем временем, на экране заканчивается основная подготовка Зимнего Солдата. Кроме тренировок с разными видами оружия и совсем без него, Барнса тестируют на восприимчивость и стойкость к различным химическим веществам и психотропным препаратам, заставляющих его переживать мучительную интоксикацию, либо буквально сходить с ума от пугающих галлюцинаций. На войне Баки был первоклассным стрелком, снайпером — им и остаётся, только к его сохранившимся на уровне инстинктов навыкам добавляются необходимые Солдату оперативные умения. Он знает всё о том, как незаметно подобраться к жертве, устранить её одним из тысячи доступных ему способов, быстро и эффективно, а затем ещё и полностью замести следы — из руин искалеченного, истерзанного, вывернутого наизнанку, сломанного и собранного заново Джеймса Барнса поднимается будущий смертоносный и неуловимый Призрак, Зимний Солдат. На последних записях всё тот же спокойный голос буднично сообщает, что однажды, во время короткого «рецидива», Солдат осознал себя и всё то, что с ним случилось, в достаточной мере для того, чтобы попытаться свести счёты с жизнью. Один из курировавших его агентов успел выбить у него из рук пистолет и позвать охрану. В другой раз он без видимых причин напал на одного из своих инструкторов. В связи с тем, что Солдат оказался способен нанести вред себе или другим агентам, впредь рекомендуется помещать его в криокамеру после завершения очередной миссии, а сразу после пробуждения — проводить очередной сеанс обнуления. Услышав про неудачную попытку самоубийства, Тони сначала досадует — мучения Барнса могли бы, наконец, прекратиться одним махом. А потом вспоминает, каким было лицо Роджерса, когда он смотрел на допрос Баки в Германии — Баки, который вспомнил Стива и называл своё имя, Баки, которого, казалось, уничтожила в своих лабораториях «Гидра», — и ему становится стыдно. К тому же, преждевременная кончина Барнса всё равно не уберегла бы родителей Тони от гибели — «Гидра» просто нашла бы другого исполнителя. Кроме того, Барнс предпринял ещё и одну отчаянную попытку побега сразу после первой же миссии в Штатах. Увы, его выследили, схватили, допросили и, хотя он не смог ни объяснить своих действий — убежал от кураторов, две недели скрывался в ночлежках для бездомных, старался добраться до Нью-Йорка, — ни вспомнить прошедшие две недели, обозлённые и встревоженные руководители «Гидры» решили на всякий случай снова обнулить его и запрятать в криокамеру. — Это была последняя запись, сэр, — информирует Пятница, и Старк машинально кивает, продолжая глядеть в тёмный экран. Судя по тёмным же окнам, он провёл за просмотром много часов, а ведь это, наверное, далеко не все существующие записи, хотя самые последние кажутся новее и качественнее военных. Очнувшись, он рывком сворачивает экран, зачем-то вскакивает с кресла и тут же снова падает в него. Тони чувствует себя совершенно больным, разбитым и несчастным. Он предпочёл бы не видеть всего этого ужаса, не знать, что случилось с Барнсом, как он стал тем, кем стал — или тем, кем был, прежде чем сумел вернуть себе уничтоженную память? Господи! Приказывая Пятнице включить первую запись, Тони знал, кто его враг, точно знал, кого он ненавидит всей душой, и что же? Теперь он ни в чём не уверен. Является ли Барнс врагом на самом деле? Был ли им хоть когда-нибудь, не имея ни собственной воли, ни свободы выбора? Тони горько усмехается, неожиданно осознавая — подбросив эту чертову флэшку, Наташа лишила его возможности ненавидеть Барнса, упиваться этой ненавистью и гневом, топить в ней свое застарелое и заново разбуженное горе из-за потери родителей. А ведь отец был знаком и с Баки тоже. Быть может, он даже выражал свои соболезнования Стиву сразу после той фатальной операции в поезде, во время которой Баки сорвался в пропасть… чтобы позже восстать из мёртвых Зимним Солдатом и убить Говарда и Марию Старков. Замкнутый круг, из которого никому из них не вырваться. Тони помнит — отец узнал его, своего убийцу, назвал по имени. А Баки — не узнал и не откликнулся, потому что его память выжгли самым чудовищным, самым варварским способом, и превратили в послушное оружие. Знай Говард об этом — простил бы он Барнса? Хотел бы, чтобы его сын, Тони, простил Барнса вместо него? Миллион вопросов взрываются в его голове болезненными фейерверками. Наташа не имела права так с ним поступать. Она отняла у него ненависть, которой он буквально жил в последние полгода, или сколько там они не виделись с Кэпом и остальными, она превратила его яростную, отчаянную обиду в горечь и боль. Почему, черт возьми, все вышло вот так с ним, с родителями, с Барнсом, наконец? Кого теперь винить, против кого разжигать в сердце непримиримую ярость, если все мучители Баки, все эти монстры в белых халатах, раздиравшие его на части, давно мертвы, а «Гидра», пусть вездесуща и неистребима — увы, практически бесплотна и обезличена? Тони не хочет испытывать к Барнсу — к Зимнему Солдату, к кровавому убийце! — это, будь оно проклято, сочувствие, он хочет и дальше ненавидеть его и презирать Стива, предавшего и самого Тони, и дружбу с его отцом. Как мог он так поступить ради Барнса, который… — Стив! — кричал надрывно, отчаянно, хрипло, выгибаясь в кресле, пока его голову прожигали током. ради Барнса, который… — Стив… — шептал жалобно, жалко, безнадёжно, падая на бетонный пол под градом ударов кулаками, ногами, беспомощно прикрывая голову бионической, поблёскивающей в свете флуоресцентных ламп рукой, которой он ещё не понимал толком, как пользоваться. Тони не знает, что ему делать дальше. — Ты как? Жив? — в голосе Наташи слишком много участия как для человека, отправившего Тони в увлекательное видеопутешествие по глубинам ада. — Зачем? Зачем ты показала мне это? — хрипло после долгого молчания — и от сдавившего горло много часов назад спазма, — интересуется Тони. — Ты видел один кусочек мозаики. Я подумала, что честнее будет показать её целиком, — спокойно отвечает Наташа, намекая, конечно, на раздобытую Земо пленку с моментом убийства четы Старков. — Честно, — фыркает Тони, — Да уж, все вы очень честны по отношению ко мне — и ты, и Роджерс! Он, кстати, видел? Он разворачивается вместе с креслом и впервые смотрит на нее. Вдова выглядит уставшей, а глаза у нее совсем-совсем печальные, и Тони внезапно вспоминает, что и сама Наташа побывала в лапах тех же людей, что и Барнс.** — Записи? Нет, ты что, — Нат медленно качает головой, — Сэм никогда не рассказывал? Стив едва не разнёс собственную квартиру после того, как просто прочел те отчёты о Солдате, которые я для него добыла. Он рехнулся бы от горя и злости, если бы увидел, как именно всё происходило. Я пожалела его и отдала только отчёты. — А меня ты не пожалела, — мрачно цедит Тони, хотя в глубине души он согласен — Стив не выдержал бы, увидь он хоть что-то из того, что сегодня увидел он сам. — А тебе это нужно, Тони, — жёстко возражает Вдова. — Для чего? Чтобы простить? Это немного не так работает! — всё больше распаляясь, он повышает голос, хотя Наташа вовсе не пытается с ним спорить, стоит совершенно спокойно, непоколебимо — и почему-то кажется до странности ломкой. — Ты думаешь, я сейчас кинусь искать его, искать Стива, и извиняться? Может, ещё и вывеску на базе сменить на: «Я всё простил, возвращайтесь!»? Только знаешь, Романофф, от «Ты убил моих маму и папу, я тебя ненавижу» до «Ты не виноват, у тебя не было выбора» должно пройти больше времени, так что твой план по немедленному возрождению нашей команды мечты провалился! И знаешь… — Знаю, — её тонкая, невесомая ладонь мягко ложится Тони на плечо, разом сбивая с него весь запал. — Это было нужно тебе, чтобы однажды, — не сейчас, но однажды, — ты смог понять их обоих. Понять, что Джеймс Барнс — жертва, как и твои родители, как и ты сам. И понять, что Барнс не мог иначе тогда, как Стив не может иначе теперь. — Конечно, не может, — ворчит Тони, неохотно сдаваясь и устало сутуля плечи, — Он же чертов Капитан Безупречность! Наташа тихо, едва слышно хмыкает и чуть сдвигается, прижимаясь к нему ещё и крепким бедром, а руку перемещая на макушку: — Ты хороший человек, Тони. Иногда я думаю — даже слишком хороший. — И это постоянно выходит мне боком, — невесело замечает Старк, позволяя Наташе дружески — ладно, он скучал, и что с того? — растрепать свои волосы, но не удерживая её, когда она отстраняется первой. Наташа идёт к выходу из лаборатории, а Тони решительно запрещает себе думать о том, есть ли где-нибудь похожие записи, только о Чёрной Вдове? Вместо этого он спрашивает об их команде, о Мстителях: — Думаешь, все еще может стать, как было прежде? По-старому? — Нет, — она оборачивается, отвечает, не задумавшись, и это именно то, что думает и сам Тони, — Но я надеюсь, что всё ещё может стать хоть как-нибудь. За это, пожалуй, можно выпить — а выпить ему сейчас определённо не помешает. Он знает, что бессмысленно предлагать это Наташе — она не останется и не скажет, когда появится на базе в следующий раз. Так что, Тони просто говорит ей: — До встречи, Чёрная Вдова. А она позволяет уголкам строго поджатых красивых губ превратиться в почти-улыбку. — Береги себя, Тони. Через минуту он остается в лаборатории один. Просит Пятницу пригасить свет и включить что-нибудь из старого, из тридцатых-сороковых — блюз или джаз, хотя всегда слушает тяжелый, яростный рок. Тони опять наполняет свой стакан терпким, чуть горчащим на языке алкоголем и салютует им неведомо кому — отцу, матери, героически сопротивлявшемуся врагам сержанту Барнсу, — и поскорее запивает тянущую боль в груди. Всё, наверное, ещё будет — хоть как-нибудь, но будет. И Тони, возможно, однажды скажет Барнсу, что он понимает — тот не виноват в том, что эти звери с ним сотворили и для чего потом использовали… А сегодняшний день? Что же, его нужно просто пережить. И Тони наливает в свой опустевший стакан ещё виски.