Каждый новый штрих

Дружба Мацукавы и Ханамаки развивалась стремительно, как катящийся с бешеной скоростью по крутому склону гигантский снежный шар. За каких-то пару дней они, от простых одноклубников, дошли до приятелей, затем за неделю до друзей, и в течении следующего месяца стали парочкой не разлей вода, которую ни учителя, ни одноклассники, ни парни из волейбольной команды не представляли отдельно друг от друга. Это было круто. У Ханамаки впервые в жизни появился человек, который понимал его не то что с полуслова, с полувзгляда! С Мацукавой было так просто, что Ханамаки будто знал его всю жизнь, даже Ивайзуми с Ойкавой со своими перманентными переругиваниями порой казались слишком разными, но с ними — с ним и Мацукавой — такого не случалось. Они разговаривали об учебе, родителях, мечтах, на ночёвках делились такими секретами, что засыпая, Ханамаки не представлял, как будет смотреть Мацукаве в глаза на следующий день. Но утром они поднимались, как ни в чем не бывало собирались в школу и от ночных откровений не оставалось никакой неловкости, только чувство приятной близости. В общем, к началу лета Ханамаки был уверен, что знает Мацукаву как облупленного, а тот знает его ровно настолько же. Но, как выяснилось чуть позже, Мацукава утаил один значительный, в глазах Ханамаки, штрих. Вместе с приближением июля вся школа встала на уши из-за грядущего летнего фестиваля. По обычаю, спортсменов не сильно напрягали с организацией, но отсидеться в углу и совсем ничего не делать, не позволил студсовет. К празднику волейбольному клубу поручили подготовить свой стенд, листовки и плакаты, чтобы презентовать себя будущим первогодкам и их родителям, которые придут развлечься, а заодно познакомиться со школой. Тренеры, отперевшись тем, что это не касается игрового процесса, свалили все на капитана, а Ичира-семпай созвал общее собрание, на котором каждому раздал небольшое задание. Девчонки менеджеры вызвались рисовать плакаты, Ивайзуми, Ойкава и несколько второгодок пообещали соорудить небольшой прилавок, а Ханамаки отхватил себе самое не пыльное дело — выбрать типографию, в которой они будут печатать бумажную мелочь. За неделю до дня Икс, клуб полным составом забился в душную клубную комнату, и каждый отчитался о проделанной работе. Ичира-семпай уладил дела с расположением стенда, выбил какое-то место у самого входа в школу, и, судя по реакции третьегодок и второгодок, они были более чем довольны. Потом ответственные за график дежурства объяснили порядок смены и перечислили, что нужно будет делать, когда люди начнут подходить, дальше пошла череда короткой «сделано — не сделано» переклички и завершили собрание менеджеры, которые вели себя непривычно тихо. — Похоже, мы переоценили свои силы, — смущённо вздохнула одна из них, разворачивая длинный рулон ватмана, пока вторая держала начало. — Это третий вариант, но получилось все равно не очень… Ханамаки нахмурился и не сразу сообразил, что по бокам от большой надписи «Волейбольный Клуб Сейджо» нарисованы игроки в разных позах и волейбольные мячи. Плакат не был раскрашен, это мешало увидеть полностью всю картину, но судя по повисшей тишине, остальные ребята тоже ожидали нечто другое. — У нас ещё целая неделя, мы все исправим, — пристыжено опустив глаза в пол пробормотала Амико-сан, Ханамаки даже стало ее жалко, но первым спохватился Ичира-семпай. — Нет, что вы, все не так уж плохо! Нужно добавить цвета и станет намного лучше, правда парни? По комнате прокатилась волна неровного согласия. Ханамаки обернулся посмотреть на капитана — тот не выглядел слишком уверенным в своих словах, да и вообще, Ханамаки подозревал, что в нем больше говорит симпатия к Амико-сан, чем здравый смысл. — Мы все доделаем, — пообещали менеджеры, и собрание объявили законченным. Из-за толпы народа и жары на улице, от духоты не спасали даже открытые окна, поэтому задерживаться в комнате никто не желал. Ханамаки быстро нашёл свою сумку среди общей кучи вещей, обернулся, чтобы поскорее позвать Мацукаву, но тот попросил подождать и зачем-то подошёл к менеджерам. Ханамаки было слишком интересно, чтобы отставлять его одного, так что он вздохнул, но поплёлся следом. — Знаете, если тут немного исправить, можно не перерисовывать, — Мацукава внимательно разглядывал фигуры волейболистов в прыжках, в приседе и в подобии постановки блока. При ближайшем рассмотрении, стало заметно, что некоторые карандашные линии стирали и снова проводили не один раз. Белая бумага посерела, кое-где виднелись следы от ластика. — А может лучше распечатаем вывеску? — вставил Ойкава. Ичира-семпай отрицательно покачал головой. — Это слишком дорого. Мацукава потёр подбородок, поднял ватман на уровень глаз и обернулся назад, к нескольким сдвинутым партам. — Положите туда, — сказал он, сам полез в школьную сумку и вытащил пенал. Достал карандаш и, закусив губу, обошёл парты и так, и этак, затем склонился над ними, пристроил поудобнее локоть и начал рисовать. По тому, как Мацукава держал карандаш и сосредоточенно поправлял одну из фигур, Ханамаки сразу понял, что он знает, что делает. Новые линии ложились поверх старых лёгкими штрихами, постепенно придавая телу нужную форму и объём. Сначала Ханамаки различил мышцы на ногах, затем замятую от движения форму. Мацукава добавил деталей кроссовкам, едва заметный край носков, пару теней и разогнулся, под напряжённое молчание. — Как-то так… — Ого, Маццун, вот это да! Ты не рассказывал, что так круто рисуешь! — Ойкава от удивления всплеснул руками и подтолкнул стоящего рядом Ивайзуми локтем. — Ива-чан, ты это видел? Видел? — Видел я, — тот с неприкрытым восхищением посмотрел на Мацукаву и важно покивал. — Правда круто. — Да, Мацукава-кун, ты такой молодец! У тебя отлично получается! Может ты согласишься все немного поправить? — Амико-сан разве что ладошки не сложила в молитвенном жесте. Похоже, она была очень рада, что нашёлся человек, который мог избавить ее от мучений. — Если надо, мы обязательно поможем! Правда? Вторая менеджер энергично закивала. — Давайте, я дома подумаю, что можно сделать, потом принесу, а там будем разбираться вместе, — Мацукава засунул карандаш за ухо и завернул плакат в рулон. Даже это движение показалось Ханамаки очень умелым, от него внутри остро кольнуло. Узнавать что-то новое о Мацукаве вот так, наравне со всеми остальными было неприятно. Ханамаки уже привык считать, что они лучшие друзья, у которых нет друг от друга тайн, а тут — Мацукава даже не сказал, что умеет такое! И просто забыть о таком невозможно. Ханамаки дождался, пока Мацукава закрепит ватман резинкой, вернёт пенал в портфель, и открыл дверь, пропуская его вперёд. — Так значит, ты хорошо рисуешь, — по пути домой Ханамаки пнул подвернувшийся под ногу камень и проследил его недолгий полет взглядом. От слишком неожиданного открытия ещё оставался осадочек, но теперь его вытесняло банальное любопытство. Мацукава долго молчал, мялся и вздыхал, прежде чем ответить. — Сейчас уже нет. — А раньше? — А раньше, вроде, получалось, — Мацукава запустил руку в волосы на затылке и потрепал их, будто пытался скрыть смущение. — Когда я был маленький, мама водила меня в художественную школу, в начальных классах и первых двух средней школы я ходил в изобразительный кружок, но потом бросил. — Из-за волейбола? — Ханамаки во все глаза уставился на Мацукаву. Он даже представить не мог, что Мацукава занимался чем-то кроме спорта так долго! И почему он не рассказывал об этом раньше? Даже вскользь не упоминал. Судя по тому, что Ханамаки увидел в клубной комнате, Мацукава не гуашью бумагу пачкал, а серьёзно увлекался живописью. Насколько Ханамаки узнал его за прошедшие месяцы, Мацукаве нравилось не много вещей, но если что-то нравилось — он никогда не делал это спустя рукава, наоборот, выкладывался по полной, докапываясь до самой сути. — Да нет. Просто как-то отпустило, — Мацукава уклончиво посмотрел в сторону, и сразу стало ясно, что ничего не «просто» в его «отпустило». Ханамаки нахмурился, но решил сменить тему — чуть позже он обязательно узнает в чем там дело. — А покажешь рисунки? Я не видел, когда был у тебя. — Их осталось немного. Перед старшей школой мама заставила освободить шкаф под новые тетради, и я выбросил большую часть. — Выбросил? — глаза Ханамаки округлились. Его родители хранили его и сестёр поделки с самого садика, так, что ими были заполнены пара огромных коробок на чердаке. Было бы там что красивое, Ханамаки понял бы, но кривые фигурки животных и уродливо раскрашенные тарелочки… Вот у Мацукавы, наверное, было много хороших рисунков. — Только не думай, что я ого-го какой художник, — словно прочитав мысли, фыркнул он. — Как бы мой плакат не оказался хуже плаката девчонок… Ханамаки улыбнулся и от души пихнул его в плечо, чтобы не прибеднялся. Мацукава засмеялся и толкнул в ответ. — Ну вот, это пара альбомов из средней школы, — Мацукава плюхнул на футон перед Ханамаки внушительную стопку с торчащими тут и там помятыми краями листочков. — Это из начальной школы, — на предыдущие альбомы опустились ещё несколько, но уже в два раза толще. — И из садика, — этот альбом был тоньше всех, но почему-то выглядел самым новым. — И это ты большую часть выбросил? — Ханамаки старательно придерживал челюсть. — Когда ты успевал играть в волейбол? — До средней школы я почти не играл серьёзно, а потом уже умел рисовать, много времени на это не уходило, — Мацукава неловко уселся напротив и подобрал ноги, старательно смотря куда угодно, кроме Ханамаки. — Но только пообещай, что не будешь ржать, там есть не очень удачные наброски. Я правда принес все, что было. — Не буду я смеяться, — нахмурился Ханамаки, наугад вытянул альбом, открыл, и челюсть все-таки отпала. Он думал, что Мацукава рисовал мультяшных персонажей или что-то в этом роде, в школе много кто увлекался таким, но на Ханамаки смотрело реалистичное человеческое лицо. Человеческое лицо. Оно улыбалось, на щеках были ямочки, чёлку раздувал ветер и глаза радостно щурились. Все как настоящее. Охренеть. Ханамаки сглотнул и понял, что сказал это вслух. Перевернул страницу и даже погладил пальцами карандашные линии женского тела. Фигуру без головы окутывала лёгкая ткань, но она почти ничего не скрывала, силуэт груди и бёдер отчётливо прослеживался. — Ну, это ты удачно взял, — хохотнул Мацукава, хотя по голосу было слышно, что он смущён. — В остальных нет ничего интересного. Ханамаки не глядя пихнул его и перелистнул на следующую страницу, намереваясь прерваться только на то, чтобы переодеться, позвонить маме и отпроситься на ночевку. За выданными Мацукавой альбомами он просидел до самого позднего вечера, за окном уже стало темно, в доме затихли шаги родителей Мацукавы, а сам он завис над расстеленным на полу ватманом, с карандашом за ухом, линейкой за поясом домашних штанов и ластиком в зубах. Ханамаки аккуратно поднялся с футона, потянул занемевшие конечности и с интересом посмотрел на исправленный плакат. По задумке Мацукавы, за надписью «Волейбольный Клуб Сейджо» располагалась сетка, а по бокам волейболисты, как и хотели менеджеры. Работа продвигалась быстро, так что большинство игроков уже выглядели более менее правдоподобно. Ханамаки присел на колени возле Мацукавы, нахмурился и присмотрелся к одному нарисованному лицу. — Погоди, это что, я?! — он ткнул в парня с короткой стрижкой, широкой улыбкой и, ну, его собственным лицом! — Ага, — Мацукава размял запястье и придирчиво посмотрел, куда указывал Ханамаки. — Похоже, да? Мне даже нравится. — Ты собираешься нарисовать всю команду? — Нет, на всех не хватит места, тем более я не так хорошо помню все лица. Тебя одного будет достаточно. — Мацукава повернулся к Ханамаки, затем снова к плакату, добавил несколько штрихов нарисованному Ханамаки на нос и рот. — Ну вот, теперь точно похоже. Ханамаки кивнул, хотя ему и так казалось, что сходство поразительное. Он устроился на полу, так, чтобы видеть, как Мацукава выводит нечеткие линии и затем раз за разом делает их ярче. Тот не отвлекался, даже когда Ханамаки ёрзал, и вообще выглядел настолько увлечённым, что Ханамаки пожалел, что с плакатом почти все законченно. Нужно было посмотреть альбомы позднее, они, в отличие, от рисующего Мацукавы могли подождать. Когда часы на телефоне показывали половину третьего, Мацукава объявил что сделал, все что мог, опять аккуратно свернул плакат и поставил его между шкафами, чтобы никуда не укатился за ночь. Ханамаки к тому времени уже давно клевал носом, но на все предложения Мацукавы лечь первому, решительно отвечал отказом — если получать по шее от тренера на утренней тренировке, то только вдвоём. Вдвоём они расстелили дополнительный футон, вытащили постельные принадлежности, на цыпочках добрались до ванны, почистили зубы и, спустя пятнадцать минут, легли, выключив свет. Без каких-либо на то причин, Ханамаки чувствовал себя невероятно довольным. Мацукава улыбался себе под нос, все время, пока они готовились ко сну. Ханамаки точно знал, что это из-за рисования. Не выглядел он как человек, которому внезапно перестало нравится этим заниматься. Совершенно. Перевернувшись лицом к Мацукаве, Ханамаки протянул руку и легко тронул его за плечо. Мацукава обернулся сразу, будто только этого и ждал. — Мм? — Расскажешь, почему больше не рисуешь? С долгим вздохом, Мацукава перевернулся на спину, посмотрел в потолок и облизал губы. — Не уверен, что хочу рассказывать. — Ну, по крайней мере, ты не уверен, что не хочешь. — А ты умеешь уговаривать, — фыркнул Мацукава, но Ханамаки отчётливо различил печальные нотки. — Если не хочешь, не говори, — на всякий случай предупредил он. Если Мацукава не хочет по каким-то на то причинам, это совсем не обязательно. Мало ли что там у него случилось… — На самом деле, это глупая история, вот и все. Даже вспоминать стыдно, — Мацукава застонал сквозь негромкий смех, потом перевёл дух и повернул голову к Ханамаки. — Может не надо? Ну все, если нарывается, значит все точно в порядке. — Надо, надо, — проворчал Ханамаки, устроив поудобнее подушку. Лёжа на боку, он мог видеть профиль Мацукавы и хоть летние ночи были тёмные, свет фонаря из окна высвечивал его лоб, кончик носа и линию губ. Красиво — подумал Ханамаки. Если бы он сам мог рисовать, он бы рисовал что-то подобное. — Это глупая история, — снова предупредил Мацукава и немного нахмурился. — В средней школе была одна девчонка, которая мне очень нравилась, но которой очень не нравился я. Знаешь ведь, как это бывает… Ханамаки согласно кивнул. — Она меня почти посылала, а я к ней лез с записками и сладостями, она снова — и я снова. В конце концов, на белый день во второй год я признался ей по всем правилам, хотя она мне, конечно, ничего не дарила, — Мацукава сначала понизил голос до хриплого шёпота, а потом совсем остановился, чтобы прочистить горло. — Нарисовал ее очень хорошо, сам сделал конфеты, а она только разозлилась. Сказала, что она на портрете страшная, я ее задолбал, рисунки у меня дурацкие, и весь я полный идиот. Теперь-то я понимаю, что правда ее задолбал, но тогда очень обиделся. Решил, что никогда больше не буду рисовать. К тому моменту тренер по волейболу давно звал меня в основной состав из-за роста. Так я начал заниматься волейболом серьёзно, а рисование… — Мацукава пожал плечами. — Я рисовал после этого, конечно, но очень мало. А потом совсем отвык, хоть иногда и хотелось. Вот такая история. Ханамаки не отрываясь смотрел на Мацукаву, тот повернул голову — в темноте блеснули открытые глаза — и хмыкнул, будто спрашивал мнение Ханамаки по поводу этого всего. — Вот она дура, — зло зашипел он. Раздражение на эту девчонку медленно закипало в нем с самого начала короткого рассказа, но Ханамаки понял это, только когда Мацукава замолчал. — Может, раз она тебе нравилась, она была красоткой, но все равно полная дура! — Эй, — Мацукава перевернулся на бок и совсем по-детски устроил ладони под щеку; было слышно, что он улыбается. — Вообще-то, она мне очень нравилась. Ханамаки хотел спросить — и что? Уверенно добавить — это не мешает ей быть дурой. Но неожиданно для себя спросил совсем другое. — А сейчас? — Что сейчас? — Сейчас до сих пор нравится? — медленно и серьёзно повторил он. Внутри все скрутило от мысли, что Мацукава все ещё может грустить по этой идиотке. Да Мацукава настолько классный, что такая его попросту недостойна! Любая девчонка, знай, какой он на самом деле, ни за что не послала бы его. Подумав об этом, Ханамаки почувствовал горечь во рту — когда-нибудь это наверняка случится. Когда-нибудь у Мацукавы появится девушка, и что станет с их новообретенной дружбой? На счёт себя Ханамаки был уверен — не в ближайшие годы. Ему нравилось общаться с девчонками, но не тянуло заботиться о них, обнимать и делать разные приятные мелочи — ничего из того, что перечислил Мацукава. Подумать только, он нарисовал ей портрет, подарил шоколад, а ей хватило духу наорать на него! — Нет, — низко сказал Мацукава, остановив водоворот мыслей в голове Ханамаки. Он моргнул и только затем вспомнил, о чем спрашивал. — Это хорошо. Не хотел бы я, чтобы ты с такой встречался. Я бы ее терпеть не мог. — Наверное, — легко согласился Мацукава. — Сейчас я бы тоже не хотел с ней встречаться. Ханамаки такой ответ более чем удовлетворил. — И правильно, — он глубоко вздохнул, чтобы немного успокоиться. Прежде чем уснуть, Мацукаве нужно было знать ещё кое-что. — Ты классный, ясно? Ты умный, круто шутишь, круто играешь. И рисуешь лучше чем все, кого я знаю. Ты вообще лучше всех, кого я знаю, — Ханамаки замолчал, слишком смущённый своей внезапной речью. Со стороны все эти слова, наверное, казались глупыми и громкими, но не смотря на смущение, он не собирался ни при каких обстоятельствах брать назад ни одно из них. Ханамаки даже мог бы повторить их днём, глядя Мацукаве в глаза, или прямо перед толпой народа, да даже перед той девчонкой — без разницы. Все это было чистой правдой. — Спасибо. Ты тоже самый лучший, — хрипло отозвался Мацукава, вытащил из-под щеки руку и нервно положил ее на ладонь Ханамаки. Ханамаки и так было жарко от прилива стыда и недавней злости, но прикосновение было таким приятным, что, когда Мацукава попытался убрать руку, Ханамаки сжал его пальцы, не давая отстраниться. Как-то объяснить свой поступок он не мог, поэтому понадеялся, что Мацукава все поймёт правильно. И тот это сделал. Переложив руку поудобнее, он придвинулся ближе, на край своего футона, улыбнулся и широко зевнул. — Давай спать, иначе тренер нас завтра прикончит. — Давай, — шёпотом согласился Ханамаки и закрыл глаза. Последнее, что он запомнил, перед тем как вырубиться, то, как Мацукава осторожно переплел их пальцы.