Which Witch

— Позволите пригласить вас на танец? — с протянутой ладонью спрашивает он. Она улыбается и, учтиво заглядывая в тёмные глаза, подаёт ему руку; на губах ещё остался привкус кисло-сладкого красного вина с южных берегов Тивии. Они следуют из-под навеса открытого ресторана, где проводится скромный концерт, на палевый песчаный берег, устеленный квадратом деревянной площадки — тёплый свет, льющийся из ресторана, облизывает её край. Музыканты в одинаковых пурпурных одеждах принимаются играть очередную композицию. Скрипки, гитары, клавишные, барабаны и духовые смешиваются в ритмичную, мажорную мелодию. Пара людей под навесом, смеясь, выходят на танец. — Как вас зовут? — интересуется она. Они одновременно и неспешно начинают двигаться по кругу; он — повернувшись к ней лицом, на котором намечается улыбка; она — скрестным шагом, смотря на него из-под пушистых ресниц. Она знает это движение всю свою жизнь: так начинают танец только истинные серконцы. Тивианцы сердечно жмут друг другу замёрзшие руки, морлийцы легко целуют друг друга в бледные щёки, гристольцы чванно кланяются, не разрывая зрительного контакта, серконцы — обходят друг друга, словно случайно встретившиеся тигры, готовящиеся к броску. Одним быстрым движением они сходятся. Её правая рука оказывается в его ладони, а левая — на крепком плече; его кожа не мягкая и гладкая, как у аристократов, а твёрдая, шероховатая и слегка мозолистая, как у крестьянина, давно не занимающегося землёй. Он галантно кладёт свою руку на её талию. — Вы и сами знаете, мисс. Она кокетливо склоняет голову, улыбается уголком губ, тепло смотря на него исподлобья. Холодно пытается вспомнить, когда могла обронить имя своего визави, и понять, как он мог это услышать, если лицом к лицу они встретились только сейчас — под сенью догорающего заката и расцветающих белым звёзд. — Почему вы так решили? Её «р» рычит, как у выходцев из сердца Серконоса. Вместо ответа он начинает вести; каблуки босоножек стучат о пол, звонко вторя движениям. Она украдкой обводит его внимательным взглядом: посветлевшие под южным солнцем каштановые волосы, загоревшее щетинистое лицо, белую рубашку, закатанную на локтях, начавший стягиваться длинный и тонкий шрам на правом запястье. Она замечает метку Чужого на тыльной стороне его левой ладони. Её не должно там быть. Ей кажется, что её не должно там быть. Будто это странный сон, от которого она не может пробудиться. Она часто моргает, стараясь избавиться от этого морока, пока не понимает окончательно: метка всегда была там, с самого начала, сокрытая бинтом. Как она могла быть такой рассеянной? Словно какие-то чары неустанно отводили её внимание всё это время, нашёптывали, что за белизной бинта не может прятаться ничего опаснее незажившей раны — не может прятаться чёрная кобра, свернувшаяся в клубок в ожидании добычи. К горлу подкатывает колючий сухой ком — обиды, страха, — который с трудом удаётся сглотнуть. — Это первое, что должна была сказать Далила, когда посылала вас следить за мной, — мягко произносит он спустя несколько долгих мгновений; в уголках его тонких губ теплится лукавая улыбка. — Однако ваше имя остаётся для меня загадкой. Они сталкиваются взглядами и замирают. Она пытается оттолкнуть его в грудь, но он перехватывает её запястья. Она пытается выдернуть их из хватки — его крепкие руки оказываются на её талии, а расстояние между их лицами вмиг сокращается. Желание убежать колет стопы, желание дать пощёчину щекочет ладони. Но это ничего не изменит: даже если он не последует за ней, то он знает, кто она и какова её цель. Это только превратит в пыль и так разрушенные планы. Она понимает, что ей придётся разделить с ним этот танец. — Монсеррат, — представляется она так, будто бросает вызов, и кладёт правую руку на его плечо. — Приятно познакомиться, Монсеррат. Он, не теряя улыбки и заглядывая в глаза, вновь берёт её левую ладонь в свою и начинает вести. В его взгляде остывают последние искры пунцового заката. В его правильных чертах нет ни намёка на злость или холодный расчёт: если хотел бы, убил бы уже сотню раз, а она бы даже не заметила. Монсеррат решает воспользоваться возможностью разузнать больше — и с соблазнительной улыбкой возвращает в тон томное кокетство: — Приятно познакомиться, Корво Аттано, — «р» его имени в её устах звучит как терпкая приправа. — Что вам ещё известно обо мне? Он на ходу кружит её вокруг своей оси, и белая юбка подлетает над её коленями, словно лепестки в цветке. — Вы ведьма. Её щиколотки и запястья ажурными браслетами оплетают тугие стебли. Монсеррат никогда не скрывала их. Она гордилась тем, кем она стала. Она гордилась тем, что одной из первых коснулась холодной ладони Далилы и почувствовала силу Бездны, искрящуюся на кончиках пальцев, точно пузырьки шампанского. Она гордилась тем, что затмила ту робкую нищенку, коей когда-то была. Они расходятся в стороны, держась за руку, прежде чем вновь прижаться друг к другу. Их тени сплетаются на песке, словно истосковавшиеся любовники. — Нелестное замечание. Но и Чужой не сказал бы лучше. Она вытянутой спиралью делает полный поворот, и её руки оказываются скрещены на груди и прижаты его ладонями — заперта как в клетке. Корво плавно ведёт её вперёд, и Монсеррат по наитию попадает в его шаг. — Вы пришли убить меня, — спокойно шепчет он, словно констатирует старый общеизвестный факт; его шёпот касается её волос у виска. — Вы ошибаетесь. Я пришла не за тем, чтобы убить вас. И я не слежу за вами. Я присматриваю за вами, чтобы вы не совершили какой-нибудь глупости. Корво льнёт к ней всем телом со спины. Хлопок рубашки не может скрыть жара его кожи. — Глупости? — Например, чтобы вы не рассказали, кто на самом деле убил Джессамину, — почти мурлычет Монсеррат. — Или не решили бы подорвать авторитет моей императрицы. Почти дойдя до края площадки, они разворачиваются в другую сторону. Корво легко опускает руки на её талию — и Монсеррат оказывается свободна. Сделав пол-оборота, она оказывается с ним лицом к лицу, а её левая рука вновь — на крепком плече. Корво слегка сгибает одну ногу в колене, заставляя её повторить движение и склонится к нему. Его лицо освещает добрая, чуть насмешливая улыбка. После всего того, что он пережил, после всех тех аудиограмм из Колдриджа, что были услышаны, она не знает, откуда он берёт силы на то, чтобы улыбаться; чтобы улыбаться так. На его лице ни тени траура, в его голосе ни отзвука панихиды. Только виднеются шрамы: длинные, как от плети, на предплечьях и тонкие, более старые — на переносице и скуле, как напоминание о том, что всё, что она знает о нём, действительно произошло, а не было выдумано злыми языками. — И долго вы будете присматривать за мной? Она кружится в его руках и прогибается в спине, лопатки почти касаются его колена, когда Монсеррат произносит: — До конца. — Нежно-розовая роза выпадает из причёски — и её волосы разливаются упругими волнами в воздухе. — Моего или вашего. Его правая рука вновь находит её талию. — Звучит как обещание. — Это и есть обещание. Корво убирает огненно-рыжий локон за её ухо. Его губы замирают в дюйме от её губ и опаляют кожу дыханием — оно чувствуется едва ли не как прикосновение. Спустя два удара сердца Монсеррат добавляет бархатистым шёпотом: — Но не вам. Музыка перестаёт играть; звучат аплодисменты, музыканты рассыпаются в шутливых реверансах и поклонах. Корво помогает Монсеррат подняться, придерживая за талию. Они смотрят друг на друга, будто ожидая чего-то, пока гости ресторана начинают медленно расходиться. Корво убирает руки, не отрывая внимательного взгляда от глаз Монсеррат — та выдерживает этот взгляд и гордо вздёргивает подбородок, открывая вид на белую шею. — Спасибо за танец, Корво, — ровно произносит Монсеррат, кивает на прощание и разворачивается, чтобы уйти мягкой поступью. Проходит несколько мгновений, и вслед ей доносится полунасмешливое: — Мы ещё встретимся? Монсеррат с невольной усмешкой оборачивается, видит улыбающегося мальчишечьей улыбкой Корво и бросает через плечо: — Обязательно.