Наши шрамы

Сначала идея Брена остановиться на ночёвку у реки Питу нравится не особо. Он опасается, что от воды будет излишне свежо – ночи и без того стоят не слишком тёплые. Но Брен, как всегда, от собственной идеи в восторге, так что контраргументы к рассмотрению категорически не принимаются. И в итоге, как, впрочем, тоже случается нередко, его настойчивость полностью себя оправдывает: возле реки на самом деле здорово. К моменту, когда стемнело, ветер совсем стих, и теперь спокойная, покрытая едва заметной рябью течения заводь фантастически отражает усыпанное звёздами небо, пахнет влажной свежестью и иногда издаёт загадочные всплески. Всё это смешивается с потрескиванием дров в костре, его янтарным светом, запахом дыма и древесины. Получившаяся из этих сочетаний атмосфера обволакивает тёплым, каким-то домашним уютом и умиротворением, но одновременно изнутри покалывает будоражащее ощущение втянутости в долгое и яркое приключение. Это путешествие и есть – настоящее приключение, и Питу вдруг думается, что он запомнит его, со всеми трудностями и радостями, во всех подробностях и красках на всю жизнь. Пит специально припарковал додж так, чтобы можно было, привалившись спинами к его выцветшему голубому боку, сидеть на бревне, как на импровизированном диване. Так они и делают. Наевшись бутербродов с жареными сосисками, сидят плечом к плечу и пьют, на удивление, не виски или кофе, а чай. Чай невероятно вкусный и пахнет сразу всеми травами, что Пит может вспомнить, и кучей таких, о которых никогда не слышал. «Для расслабления, духовного просветления и вообще – всяческой прочистки чакр», как убедительно сообщила пожилая смешливая продавщица эзотерическо-хэндмейдерской лавки, в которой Пит и Брендон побывали утром, перед тем, как покинуть маленький сонный городишко – один из многих похожих на их пути. Продавщица вообще была очень обаятельной, а в обсуждении высших сфер – на редкость ненавязчивой и адекватной, поэтому они разжились у неё ещё и смешным, словно приплюснутым снизу, чайником и двумя железными кружками с изображениями забавного зверья. На одной красовался лохматый медведь, на второй – загадочная гибкая тварь, похожая то ли на хорька, то ли на мангуста. А перед самым выходом Брен углядел в витрине пёстрое лоскутное одеяло, и, само собой, не удержался. Сейчас он замотался в это самое одеяло по уши, став похожим на райскую птицу-переростка, и блаженно жмурится от каждого глотка. Поначалу бурное, обсуждение дальнейшего маршрута постепенно сошло на нет, но молчать с Бреном так комфортно, что Пит замечает тишину только тогда, когда Брен снова её нарушает. – Мишка… – Мм? – А что ты почувствовал, когда первый раз меня увидел? – вид у Брена задумчивый и слегка отстранённый. – В смысле? – Пит косится на него, удивлённо приподняв бровь. – В самом прямом, блядь. Вот увидел меня тогда в баре – и? Не помнишь, почувствовал хоть что-нибудь особенное? – А как же! В ответ на это заверение Брен изумлённо распахивает глаза, поворачивается к Питу всем корпусом и даже чуть отстраняется, чтобы лучше его видеть. Пит многозначительно ухмыляется, а потом заканчивает с убийственной серьёзностью: – Я почувствовал внезапное, настойчивое и загадочное шевеление в штанах. Брен ещё несколько секунд смотрит на него, словно не доверяя своему слуху. А потом выдыхает и, снова расслабленно откинувшись на дверцу доджа, печально констатирует: – Ну, я как-то так и думал. Пит недоумённо замирает. Ни скабрезных шуток в ответ, ни вполне логичного и своевременного перехода от намёков к действиям, только эта неожиданная, непривычная печаль и откровенное разочарование… Неужели Брендон ждал чего-то вроде признания?! Нет, только не Брен, это просто невозможно! Или возможно?.. Пит мог бы, ещё как мог бы! Неужели он упустил, испортил, безобразно просрал такой удобный шанс сказать о том, что с каждым днём всё сильнее?!. – Это я тут просто загрузился… – снова заговаривает Брен, раньше, чем Пит успевает придать мысли чёткость и тем более предпринять хоть что-то, способное сгладить эффект от неуместной пошлости. – Короче, всплыло какого-то хрена, как я в детстве «Горца» смотрел. И вот помнишь, как эти, мать их, бессмертные друг друга просекали? Так это картинно замирали и начинали оглядываться, словно искали кого-то, кто им только что дал под зад. Чёрт их знает, что они там чувствовали… Я вот почему-то думал, что это должны быть жирные мурашки по всему телу. А ещё я думал, что если встречу кого-то, у кого такие же плотные взаимоотношения со всей этой потусторонней херью, мы обязательно должны будем тоже вот так вот пронзить друг друга без лишних слов. Ну мне и стало любопытно, но ты, скотина, жестоко разрушил жалкие остатки моей детской наивности. Он мстительно тыкает Пита локтем в бок, и Пит облегчённо хохочет, пихая его в ответ. Несоответствие сериальным страстям он как-нибудь переживёт. На самом деле Пит покривил душой. Он отлично помнит, как тогда, в шумном баре, при виде худого весёлого мальчишки в груди что-то дёрнулось, а потом сладко и тревожно заныло. Только вот связь этих ощущений с тем, что они с мальчишкой оказались одного, мистического поля ягоды, предельно сомнительна. Хотя… Их взаимоотношения неразрывно связаны «со всей этой потусторонней херью», и сложно наверняка определить степень её влияния на всё остальное. И ещё – Пит уверен в этом на все сто – Брен ни за что не признается, если тоже почувствовал что-то подобное, и вот тут шуточек будет уже не избежать. Так что, отсмеявшись, Пит просто пожимает плечами и говорит: – Отсутствие гигантских мурашек нам не помешало друг друга пронзить… – звучит предельно двусмысленно, и он хмыкает. – Так что какая разница? Мы ж не бессмертные. – Это точно, – в тон ему хмыкает Брен. Но получается у него снова не слишком весело. – Ни разу нет. Он поправляет сползающее с плеча одеяло, рукав кремового свитера чуть задирается, и взгляду открывается светлый шрам, выглядывающий из-под вязаной ткани. У Пита снова чувство, что он ляпнул что-то откровенно грубое. Он осторожно, словно боясь напугать, перехватывает руку Брена и тянет к себе. – Расскажешь? – спрашивает он, глядя на ещё больше открывшуюся ровную полосу, словно обращается именно к ней. – Да тебе-то оно нахрена? – Брен мягко, но уверенно высвобождает руку и прячет её в пёстрой лоскутной глубине. Пит терпеть не может, когда он так говорит. Обычно это происходит, когда дело касается его прошлого, практически всё остальное они обсуждают много и со вкусом. Но стоит затронуть условно запретную тему – и Брендон словно отстраняет от себя на безопасное для независимости расстояние. Очерчивает границы дозволенного. Как своевольный кот, бывает, вытягивает лапу и бескомпромиссно останавливает тянущуюся его погладить руку. Пит категорически не согласен. С его стороны давно уже никакого расстояния нет, и хочется быть максимально близко. – Надо, – твёрдо произносит он, впрочем, не слишком рассчитывая на положительный результат своей твёрдости. Брен долго молчит. На фоне ожидания в густых древесных зарослях за доджем редко и тревожно ухает какая-то бессонная птица, в костре трещат, прогорая, толстые ветки. Пит успевает подумать, что его благополучно проигнорили, внутренне смиряется и уже собирается предложить долить Брену чая в почти опустевшую кружку, но тот вдруг начинает говорить. – В тот день я ехал в школу на такси. Само собой, на шестнадцать мне подарили собственную тачку, но накануне я её как раз раздолбал. Кстати, в кои-то веки не назло предкам, но да кто ж поверит! Машина мне нравилась. Они-то, конечно, рассчитывали, что я буду чувствовать себя обязанным по гроб жизни, но мне она давала, знаешь, ощущение свободы, самостоятельности, что ли… Поэтому прослужила пару месяцев и даже успела отхватить на школьной стоянке надписей баллончиком, типа «мудила» и «трепло». Но срали предки с высокой горы на анализ моих поступков, так что я был наказан – мне не выделили личного водилу, который обычно возил меня в школу до получения прав. Но и запихнуть меня в общественный транспорт было бы слишком позорно… Пит слушает, затаив дыхание и стараясь даже не шевелиться, чтобы случайным звуком не спугнуть внезапный поток откровенности. Но Брендон говорит размеренно, почти мечтательно, словно просто размышляет вслух о чём-то приятном, и в какой-то момент Питу начинает казаться, что о его присутствии забыли вовсе. – Поэтому – в тот день было такси. А я мог позволить себе расслабиться и наслаждаться тошнотой и головокружением – последствиями вчерашней состыковки бампера с фонарным столбом. Если бы не эти прекрасные ощущения, может быть, я бы раньше почувствовал, что дело дрянь, и успел сбежать. Но я просто нагло радовался настигшей нас пробке, как отличному поводу опоздать на первый урок к говнюку математику, хоть он в правдивость повода наверняка и не поверит. Даже когда стало ясно, что дело в аварии, я напрягся, но не сильно. На тот момент я всякого начитался, да и экспериментировал много… Короче, я уже научился кое-как выставлять блоки. Машины еле ползли мимо места происшествия, а я, зажмурившись и напялив наушники, старался «закрыться», – Брен невесело усмехается. – И старался так зашибенно, что ухитрился въехать почти в эпицентр, и только тогда осознал – дерьмово мне уже совсем иначе, чем утром при пробуждении. До жути знакомо и до усрачки страшно. Первым, что я увидел, выглянув в окно, был расколотый надвое пенал с покемонами и рассыпанные возле него ручки с карандашами, а чуть подальше – кроссовок. Маленький такой, заношенный синий кроссовок. Я впал в какой-то ступор и никак не мог соединить детали в целую картинку. А потом поднял взгляд и увидел классически-жёлтый металлический бок… Он резко замолкает, словно спотыкаясь, вздыхает как-то судорожно, что совершенно не вяжется со спокойной манерой повествования, и ненадолго прикрывает глаза. Пит догадывается, что услышит дальше, и от этих догадок ему тошно, а по спине ползёт неприятный холодок. – Проза жизни, блядь: пьяный водитель фуры врезался в школьный автобус. Я потом узнал, они из пригорода на экскурсию приехали. Все мелкие, по восемь-девять лет. Шестнадцать погибших… – Брен открывает глаза, но упирается взглядом в одну точку, явно ничего перед собой не замечая. – И вот они всем скопом ломанулись ко мне. Знаешь, как цыплята к курице – я как-то видел по телику – с неумолимой силой магнитного, мать его, притяжения. Наверное, это и спасло: подцепи меня кто-то один на крючок, я бы не смог сопротивляться, залип бы и принял всех по очереди. Да так и перегорел бы от передоза в том такси, как лампочка… Наверное. На самом деле, понятия не имею, как количество больше двух действует на психику, да и иметь не хочу, если честно. А тогда меня просто окатило шквалом боли, я практически не мог дышать. Захлёбывался какофонией из детских криков, ужаса, непонимания, бестолковых, обрывочных мыслей вроде «мама будет плакать» или «а завтра же контрольная»… Не представляю, как я выбрался из машины, как добирался домой – просто действовал на чистых инстинктах, полз в нору. Помню уже только, как панически мечусь по кухне в попытках сообразить, как вскипятить воду в чайнике. И они все мечутся вместе со мной, как многоголосое эхо каждого моего движения, то чуть затихая, то снова затапливая собой по самую макушку. И это было просто невыносимо. Брендон вдруг поворачивает голову и смотрит Питу в глаза. Коротко, но так остро, что, успевший свыкнуться с ролью бесплотного слушателя, Пит вздрагивает. – Могу себе представить… – хрипло выдавливает он. – Знаю, – Брен серьёзно кивает, снова глядя перед собой. – Ты единственный, кто может понять, что это такое – чувствовать беспомощность, горе, вину, не только за то, что не смог помочь, но и за то, что остался жив, когда они… Но столько детей, Пит… – вот теперь в его голос прорывается горечь. Он сжимает в кулак и тут же разжимает свободную руку, качает головой и болезненно морщится. – В этом было что-то кощунственное, какая-то холодная, бесстрастная и бессмысленная жестокость. И, чёрт, нереально описать, как это, когда тебя растаскивает на части между собственной и чужой болью, выворачивает наизнанку от жалости и тошнотного неприятия мира, в котором может происходить такое… Препоганая, кислотная смесь, я тебе скажу. Поэтому вместо чайника я нашёл нож. Здоровый такой кухонный тесак, который на тот момент показался мне лучшим выбором по сравнению с психушкой и охрененной перспективой и дальше вариться в этом, раз за разом, молча и бесконечно. Кухонным, правда, оказалось неудобно, пришлось пойти к себе и там закончить канцелярским. И знаешь, что я чувствовал в процессе, на фоне всего того офигенного букета? Брен снова смотрит на Пита, так, словно этот вопрос – не риторический, и Пит послушно качает головой. Его собственные подростковые суицидальные мысли тоже были очень далеки от пустой пафосной чуши, только вот до их воплощения так ни разу и не дошло. – Любопытство, – Брен приподнимает брови, будто сказанное удивляет его самого. – Я чувствовал долбанное зверское любопытство. Мол, вот сейчас я сдохну и наконец-то узнаю, есть ли там что-то. Уже наверняка, на сто процентов, без вариантов и домыслов. Ну и, собственно, где-то так и произошло, я ведь достаточно долго провалялся, пол успел испоганить знатно, потом до конца так и не отмылось. Результат – клиническая смерть на полторы минуты. Это физический. А экзистенциальный – полное отсутствие чего бы то ни было. На входе и выходе – смутные бредовые образы, а между ними – ничего. Совершенно. Пусто и тихо. Нет, блядь, даже без пустоты и тишины. И без меня. В наступившем безмолвии бьётся нечто жуткое и отчаянное. Безысходное. Его очень, очень хочется нарушить, развеять, прогнать, сделав что-то простое и человеческое, не требующее погружения в философские глубины. Например, забрать из рук Брена забытую кружку, мимолётно коснувшись холодных пальцев… Но тот словно чувствует, сам ставит кружку на бревно и, не обращая внимания на совсем сползшее с плеч одеяло, продолжает. – Ну и вот, после своего чудесного прозрения валялся я в стерильно белой палате, тупо пялился в потолок и даже не пытался переварить. И был там один молоденький медбрат. То ли я ему понравился, то ли просто вызывал неуёмную жалость, но он в свою смену постоянно возле моей койки крутился, плёл всякие весёлые байки, всё спрашивал, чего мне хочется – короче, пытался как-то расшевелить. Я сначала его игнорил, довольно долго. А потом вдруг, неожиданно даже для себя, попросил мороженого. Прикинь, так захотелось, что аж зубы заломило! Ванильного, политого шоколадом и посыпанного орешками, в вафельном рожке. И что ты думаешь? Он принёс! – Брен улыбается, так тепло и радостно, словно вспоминает о полученном на Рождество желанном подарке. – Не знаю, где он его достал посреди ночи, но именно такое, как я хотел. И вот жрал я эту холодную сладкую хрень, и такая она была, сука, вкусная, что я как-то прям до дрожи прочувствовал вдруг, что я всё-таки никуда не делся. Что я есть, что я здесь, что я вообще-то живой, чёрт меня дери. С этого момента и зашевелились мысли. Если до него все моральные силы сливались на то, чтобы не показаться психологу чокнутым овощем, то теперь я наконец-то шатко, но упорно пыжился нащупать почву под ногами. И чем больше я думал, тем чётче понимал, что хрен я ещё когда-нибудь добровольно соглашусь просто, блядь, рассосаться в чёрном ничто. Как бы ни было паскудно, я буду драться до конца, зубами выгрызать даже мизерный шанс. А ещё я осознал, что чуть не помер грёбаным девственником, пришёл в ужас, приблизительно прикинул, сколько ещё всего охренительного я мог не попробовать – и принялся срочно строить планы на обозримое будущее. Вот, веришь, никогда до этого у меня ещё не было такого невъебенно ясного понимания, что и как делать дальше. И в эти «что и как» совершенно не вписывалась повторная отсидка в психушке, хоть предки, зуб даю, и лелеяли надежду, что мои извилины всё-таки можно как-то глобально «починить», а заодно – отдохнуть от меня подольше. Сквозь вызов и весёлую злость в голосе Брена опять сквозит горечь. Горечь человека, которому пришлось смириться с болезненным, но непреложным фактом. Пит чувствует её каждый раз при мысли о травме, вытолкнувшей его из большого спорта. И теперь он отлично понимает, почему Брен почти никогда не говорит о своей семье. Про психиатрическую лечебницу он до сегодняшнего вечера как-то вскользь уже упоминал. Но если тогда Пит просто искренне посочувствовал, то сейчас ощущает, как бесповоротно крепнет жёсткая неприязнь к людям, которые дарили своему ребёнку откупные подарки, посылали в школу с явными признаками сотрясения и, по всей видимости, даже не подумали дежурить у его постели, когда он едва не отправился на тот свет. Зато исправно старались вылечить от того, чем он болен не был. – Короче, – Брен встряхивает головой, и по тому, как убыстряется его речь, Пит понимает, что конец истории близок. – К следующему визиту мозгоправа я взбодрился настолько, что утка о несчастной любви, которую я ему вяло впаривал с самого начала, заиграла новыми красками. Я слёзно раскаялся, признал собственную тупость, а описывая свой дальнейший, мать его, жизненный курс, даже ни капли не наврал. В итоге легковерный врачишко был вдрызг очарован моей адекватностью и твёрдым намереньем жить до упора. Так что после выписки я отделался ещё несколькими визитами к знакомому профи и не слишком суровыми колёсами, которые всё равно исправно скармливал унитазу, – он выдыхает, так, словно произнёс всё это на одном дыхании, и устало проводит ладонью по лицу. А потом тоном заправского лектора ставит точку: – На этом экскурс в мою пиздец трепетную юность предлагаю считать завершённым. Брен – отличный рассказчик, такой, что даже далеко не отличная фантазия Пита начинает работать на полную катушку. А ещё Пит чувствует Брена так, как никогда и никого не чувствовал раньше. И теперь, в наступившей снова тишине детали только что услышанного проносятся в воображении с такой ясностью, словно он прямо наяву видит очередной вещун. Самый страшный в его жизни, потому что в центре этих видений впервые кто-то настолько близкий. Зато вот бессилие совершенно привычное, ведь изменить нельзя ровным счётом ничего, даже зная, кто именно, где и когда. Потому что всё это – в прошлом, за неумолимой, непрошибаемой стеной времени… – Ну что, доволен? – Брен смотрит на него, насмешливо сдвинув брови, но ничего уличающего в его тоне нет. Пожалуй, в нём слышно что-то вроде сочувствия. – Честно говоря, я бы реально не знал, что сказать, если бы на меня такой мути выплеснули. Так что предлагаю пропустить часть с дурацкими соболезнованиями, которые только сделают дерьмовее и тебе, и мне. Лучше устроим обмен: просто расскажи наконец откуда твои шрамы, раз уж у нас вечер хвастовства боевыми травмами. Только давай без привычных хохм про крокодилов и кусачих гопников, окей? Какие уж тут хохмы, думает Пит. Он действительно не знает, что сказать. Острое сострадание и такой же острый страх впиваются в сердце, волна за волной накатывает сочетание звериной тоски и пронзительной нежности. Как и несколько минут назад, невыносимо хочется прикоснуться к Брену, убедиться, что всё услышанное, и правда, далеко позади. Хочется просто молча сгрести его в охапку и сидеть так, долго, жадно впитывая ощущение живого, тёплого тела рядом, успокаивая, утешая то ли себя, то ли Брена… Но тот не простит ему жалости и что угодно примет сейчас именно за неё. Поэтому Пит кашляет в кулак, проталкивая сдавивший горло ком, и пытается переключить мысли на предложенный вариант. – Да идиотская в целом история была, как-то даже стыдно такое выкладывать… Он запинается и с надеждой смотрит на Брендона, но ответный, горящий азартным любопытством взгляд говорит, что пощады ждать нечего. И Пит готов рассказывать самые постыдные эпизоды своей жизни, чтобы только видеть этот блеск, увести Брена как можно дальше от темы, в которую сам же его и втянул. – Ну ладно. Ладно. Собственно говоря, рассказывать-то особенно и нечего. Просто зелёным идиотом на слабо залез в частные владения, вот и поплатился целостностью шкуры. – На слабо? – Брен округляет глаза, высовывает руку из-под одеяла и цепко хватает Пита за колено. – Да ладно, мишка! Чёрта с два я поверю, что ты со своим, мать твою, комплексом справедливости добровольно попёр против закона! – Хорошо, – Питу совсем не хочется признаваться дальше, но радостное возбуждение Брена, то, что он на глазах снова становится привычным собой, по-прежнему вдохновляет. – Я не просто так полез. Мне очень нравился парень, который был в нашей тусовке вроде заводилы. И я хотел произвести впечатление. Поэтому, когда возник спор, я сразу вызвался, первый и единственный. В соседнем районе обновлялся крутой особняк, и стены обкладывали офигенной мозаикой из мелкой плитки, ну и вот нужно было пробраться на территорию и стащить парочку. Мне это даже воровством не казалось, не в этом же главный смысл был. Потом уже понял, как повезло, что умыкнуть так ничего и не успел – выговором за мелкое хулиганство мог и не отделаться. – Не добрался? – с сочувственным пониманием кивает Брен, и совершенно невозможно понять, издевается он или нет. – Перелез через ограду – а там они? – Три здоровых злющих добермана, ага, – Пит кивает и криво улыбается, глядя на мельтешение пламенных отблесков в железном боку нового чайника. – Я даже на тридцать футов вглубь не пробрался, а уже пришлось драпать назад. Они меня с плюща, который оплетал забор, за ноги стащили… От воспоминаний привычно начинают зудеть старые шрамы, которые, по идее, ни зудеть, ни болеть уже не могут. Но Пит, кроме этого, до жути отчётливо ощущает ещё и острые клыки, под вымораживающее рычание и лай впивающиеся в тело. Сложно забыть, каково это – быть загнанной добычей. Безмозглой добычей, которая сама полезла в зубы опасности. – Ну ты хоть трахнул своего этого подстрекателя? – выводит из задумчивости нетерпеливый Брен. – Твою мать, да у этой истории просто обязан быть счастливый порно-конец! – Трахнул? – на этот раз ухмылка выходит ещё кривее. – Он даже ни разу ко мне не зашёл, пока я валялся дома в ожидании, когда ноги придут в норму. Знаешь, самое противное, что он ведь в курсе моих чувств был и принимал вроде даже благосклонно, но… Вообще-то, и поделом, наверное. Пит качает головой, косится на Брена и удивлённо замирает. Он готов к чему угодно: к смеху, к заслуженным шуткам и даже какому-нибудь новому меткому прозвищу. Но он совершенно не готов к тому, что Брен будет смотреть вот так. Именно таким взглядом, какого он страстно хотел тогда от парня, ставшего неприятным воспоминанием. В этом взгляде – незамутнённый восторг и восхищение, такие явные, что Питу даже становится неловко. – Это вовсе не глупо! – пылко и уверенно заявляет, качая головой, Брендон. Порывисто встаёт и пересаживается к Питу на колени, перекидывая правую ногу через его бёдра. Обхватывает руками за плечи, укрывая своим одеялом, словно крыльями. Произносит, глядя прямо в глаза: – Это героически, мишка. Это охуенно героически. А чувак тот твой – просто козёл! Вот, спрашивается, почему за мою задницу так никто не боролся? Брен берёт его за руку, медленно поднимает рукав, а потом так же медленно, вдумчиво и со вкусом проводит языком по большому рваному шраму на внешней стороне предплечья, одному из тех, о которых только что шла речь. Оказывается, кожа в этом месте очень чувствительная… Тело моментально вспыхивает, а дыхание углубляется, словно лижет умелый язык вовсе не руку. Это горячо, очень горячо, но главное – шрамы, которые до этого казались всего лишь досадным напоминанием о собственной дурости, вдруг, как по волшебству, превращаются в то, чем можно гордиться. Словно Пит и правда получил их в битве за Брена. Но на самом-то деле, это Брен всегда, с тех пор, как они познакомились, только и делает, что спасает его. От кошмаров, от чувства бессилия, от одиночества и даже вот сегодня – от неспособности подобрать правильные слова. Но думать об этом сейчас не получается, потому что Брен с плотоядной улыбкой заявляет: – Сделай ты такое для меня, я бы обязательно тебя проведал, не сомневайся. И отсосал бы прямо там, в твоей подростковой комнатухе, наверняка сверху до низу залепленной дурацкими футбольными постерами. – Ещё у меня были постеры рок-групп, – хмыкает Пит, отмечая, что голос сел и чуть охрип. Сегодня он особенно рад традиции готовить постель заранее. Вечерние посиделки практически всегда заканчиваются необоримыми приступами страсти, и если отжечь ещё можно прямо в кабине или опираясь о ствол ближайшего дерева, то вот после всего однозначно хочется, не совершая лишних телодвижений, заползти в уютное гнездо и блаженно вырубиться. Поэтому, наученные горьким опытом, они каждый раз, едва выбрав место для ночёвки, расстилают в кузове матрац, подушки и кучу тёплых одеял. Брен называет это секс-лежбищем, и, перед тем, как начать помогать с ужином, самолично кучкой складывает в изголовье всё, что может понадобиться в оправдании первой части громкого титула. Это сегодня тоже особенно кстати – кажется, Брену хочется всё и сразу. Пита продолжает жечь болезненной нежностью, и сам он с удовольствием сделал бы всё медленно, огладил бы все чувствительные места, вылизал бы Брена с ног до головы, говорил бы ласковые слова, не обращая внимания на протесты… Только вот сложно воплотить всё это, когда тебя импульсивно заталкивают в кузов, по пути практически срывая одежду, заваливают на одеяла и усаживаются сверху голым задом, красноречиво ёрзая, целуя и прикасаясь с такой жадностью, словно секса не было уже целую вечность. Пит быстро заражается нетерпением Брена, подхватывает его темп и просто ненасытно трогает всё, до чего успевает дотянуться под этим напором: гладит бёдра, широко проводит ладонями по бокам, сжимает соски, исследует языком горячий рот, а пальцами скользит в такое же горячее между ягодиц. Только вот отдаться полыхающей страсти с головой всё равно не выходит, мешает какая-то смутная тревога, какая-то мысль, настойчиво пытающаяся пробиться в затуманенное возбуждением сознание. Просто в порывистости Брена есть что-то слишком отчаянное, надрывное, почти болезненное… Словно в этом вихре он пытается забыться. Или заставить Пита забыть. Озарение приходит слишком поздно. Брен насаживается внезапно, резко и до упора, делая больно обоим. Пит втягивает воздух сквозь зубы, пытаясь придержать его за дрожащие бёдра, чтобы не позволить сразу начать двигаться. Но Брен и сам, кажется, не в состоянии. Он замирает, зажмурившись, уронив голову на грудь, комкая пальцами покрывало и загнанно дыша. Пит точно не знает, что так действует: недавняя откровенность, эта внезапная неумелость или обнажённые плечи, на фоне звёздной бесконечности выглядящие беззащитно и по-юношески угловато, но такого острого ощущения, что он берёт Брена в первый раз, не было даже когда они действительно делали это впервые. Нежность накатывает с новой силой, принося с собой пронизывающее желание утешать и защищать любой ценой. Он притягивает Брена за шею, укладывая на себя, подхватывает его под ягодицы и осторожно перекатывается, оказываясь сверху. Немного подождав, давая привыкнуть и чуть успокоиться и ему, и себе, подаётся бёдрами назад. А потом снова входит, так, как и хотелось изначально: плавно, медленно и глубоко. Некоторое время Брен продолжает жмуриться. Но в какой-то момент Пит чувствует, как он расслабляется в его руках, обхватывает за спину, подтягивает ноги, открываясь больше, сжимая его бока коленями. На очередном мерном, тягучем толчке он приподнимает веки и длинно выдыхает, на следующем – тихо, но сладко и искренне стонет. И сразу же, словно пытаясь спрятаться от взгляда Пита, поднимает руку и прикрывает предплечьем глаза. Питу категорически не хочется, чтобы Брену было стыдно за то, что доверился, ни забывать, ни забываться он не намерен. – Спасибо, малыш, – шепчет он, не прекращая двигаться, перехватывая Брена за руку и отводя её от лица. – Спасибо, что рассказал. Он подносит запястье к губам, как Брен совсем недавно – его, но вместо того, чтобы облизать, прижимается к исполосованному короткими шрамами месту губами, а потом щекой. Ему кажется, он чувствует, как бьётся под горячей кожей пульс, как струится по венам кровь, и от этого одновременно больно, хорошо и правильно. Несколько мгновений Брен смотрит на него широко распахнутыми глазами, в которых плещется изумлённое недоверие, надежда и что-то совсем детское, неожиданно наивное и обезоруживающе открытое. А потом обхватывает Пита за плечи, хрипло, как-то удивлённо охает, вытягивается в струну – и увлекает за собой в сияющее, пульсирующее, одно на двоих безвременье… Всё это настолько необычно, настолько насыщено эмоциями и настолько мощно, что на второй заход не хватает уже ни одного из них. Они просто, обнявшись и укутавшись, лежат в потрескивающей костром и шелестящей деревьями тишине, и Пит почему-то уверен, что чувствуют совершенно одинаковое, светлое и лёгкое умиротворение – оно словно разлито в воздухе. Он думает, что так они и уснут, убаюканные этим ощущением, но Брен вдруг приподнимается и начинает оглядываться, а потом садится и вытягивает откуда-то из-под ног знакомую цветастую ткань. – Брен, мать твою, – смеётся Пит, – я скоро начну ревновать к этой тряпке! У нас почти все шмотки вокруг доджа остались валяться, а её ты сюда исхитрился затащить. – Мне охренеть нравится, как оно пахнет, – в подтверждение своих слов, Брен прижимает одеяло к лицу и глубоко вдыхает. – Ты же не любишь сандал? – удивляется Пит, поглаживая его обнажённую спину. – Не люблю, – соглашается Брен. – Но в том-то и фишка, что он тут теряется в куче других оттенков. Он есть, но вроде как не особо и важный, уж не главный – так точно, и это… как-то успокаивает, что ли. Ладонью чувствуя, как он зябко ёжится, Пит тянет за плечо, укладывая назад, к себе под бок, и поплотнее укрывает их обоих. Брен зевает, устраивает растрёпанную голову у него на груди, и уже через пару минут по глубокому ровному дыханию становится ясно, что он уснул. Пит легко проводит по его волосам, вдыхает тонкий аромат шампуня, мешающийся с запахом благовоний, и чуть откатывает одеяло – Брен любит спать вот так, укрывшись по самую макушку, и Питу каждый раз страшно, что он может задохнуться. Какое-то время он заворожено смотрит на ткань вблизи, пока не осознаёт, что тоже начал подпадать под её магическое очарование: с такого расстояния мелкие зигзаги швов очень похожи на шрамы, объединяющие совершенно разные лоскутки в гармоничный узор. Пит думает, что после сегодняшнего разговора пришит к Брену крепче прежнего, и отпороть можно будет только с мясом. Когда представится следующий удачный случай – а Пит уверен, что представится – он обязательно расскажет о своих настоящих чувствах. Теперь он будет внимателен и непременно поймает момент. – Честность за честность, – едва слышно шепчет Пит в звёздную бесконечность, – без всяких хохм и отмазок. Даже если ты будешь смеяться.