Сборник по HQ!

Если бы хоть кто-то удосужился спросить у Мацукавы, что ему нравится в Ханамаки, он бы незамедлительно услышал заранее подготовленный, тщательно взвешенный ответ состоящий из топ-тройки, пятерки, десятки, или даже двадцатки в зависимости от требований интересующегося. И поскольку Мацукава был заурядным, далёким от романтизма парнем, возвышенной ерунде типа «то, как он смотрит на уроке в окно, прищурив глаза» или «то, как капли пота блестят на висках, после долгой тренировки» там, конечно, не находилось места. Список был довольно прозаичен — первую строчку в нем уверенно держал рот, потому что время от времени Ханамаки творил с его помощью настоящие, по-другому и не скажешь, чудеса. Если у Мацукавы случалось дерьмовое настроение, а иногда оно случалось, одна шутка произнесённая этим ртом могла спасти положение. Если шутки не действовали, в ход шли улыбки и поцелуи, и, ладно, целительный минет, как тяжёлую артиллерию, никто не отменял, а в нем Ханамаки был признанным гением среди них двоих. В целом, что бы Ханамаки ни делал ртом, Мацукаве это нравилось. В копилку, в фонд поддержания лидерства, падали ухмылки, любые поджатия, закусывания и облизывания губы, их обветренная кромка, постукивание по ним пальцем, приподнятые уголки, опущенные уголки. Мацукава даже залипал на то, как Ханамаки ест, но подозревал, что секрет крылся не в самом движении, а в ассоциативных цепочках, выстраиваемых мозгом. Вот Ханамаки открывает рот, вот кладет на середину теплого, влажного языка рис, губы смыкаются. Дальше на месте риса не стоило представлять свои части тела, но Мацукаве это и не требовалось, к тому моменту подключались фантазии и память услужливо подклеивала их стыки. На следующей позиции не менее прочно обосновалась прекрасная, великолепная, божественно подтянутая, круглая задница, ягодицы которой словно создавались специально под ладони Мацукавы. Стоит ли говорить, что любые манипуляции с ней могли поднять настроение не хуже рта, а иногда гораздо лучше? Первая позиция легко могла принадлежать ей, если бы не одно печальное НО (на этой мысли Мацукава всегда тяжело вздыхал). Наблюдать, а тем более взаимодействовать с задницей в общественных местах и при других людях было проблематично. Из-за этого, чувства Мацукавы метались от ненависти, потому что в основном искушаемое было недоступно, до благоговения, наступающего после того, как Ханамаки оказывался голым. Но голым Ханамаки (к сожалению) бывал гораздо реже чем одетым, в общественных местах протекала большая часть его жизни, и становился он к Мацукаве преимущественно лицом, так что даже мельком посмотреть на его задницу удавалось далеко не всегда. В общем, эмоциональные качели все портили в их с задницей Ханамаки отношениях. Мацукава любил ее и ненавидел, любил и ненавидел, в некоторые дни это слишком изматывало, а он ценил своё спокойствие, потому возглавляющий топ рот, с которым не возникало подобных проблем, его вполне устраивал. И нет, предвосхищая возможный скепсис, Мацуакву не смущало, что лидирующие два пункта занимало то, с помощью чего можно трахаться. Узнай об этом Ханамаки, он бы не обиделся, наоборот, поддержал идею собственным топом любимого в Мацукаве, состоящим из рук, члена и… ммм, дайте подумать… той же задницы! Им семнадцать, в конце концов, их совместная половая жизнь началась совсем недавно, вполне нормально, что Мацукаву волнуют части тела, которые делают приятно. Скромно замыкала тройку поясница. Как ни странно, она тоже делала приятно, но не физически, а морально. Эстет, тайно от окружающих живущий в Мацукаве каждый раз терял дар речи, когда Ханамаки выгибал спину, а жилистые мышцы плавно перекатывались под кожей. О, эти ямочки над ягодицами. Стоило закрыть глаза, в памяти тут же всплывал Ханамаки на выходных, стоящий в коленно-локтевой. Блестящая от пота линия позвоночника, сведённые лопатки, скользкие бока и чертовы ямочки специально для больших пальцев. Выглядели они так, будто на теле, как на бутылке газировки, предусматривали выемки для более удобного хвата. Если так, Мацукава был полностью доволен, потому что его руки опять же идеально подходили под размер Ханамаки, а это что-то да значило. — Маццун, — Ойкава щёлкнул пальцами перед его лицом, выдернув в реальность из вечера в комнате Ханамаки, прошедшего весьма и весьма жарко. — Я звал тебя раз десять, ты что заснул? Состроив хмурую мину, Ойкава наклонился и пристально посмотрел в глаза. — Я видел тебя онлайн в четвёртом часу ночи. Будешь дальше продолжать сидеть в интернете до утра, я нажалуюсь тренеру. — Только не забудь придумать, что сам в это время делал онлайн, — облизнув пересохшие губы, Мацукава глянул на часы над школьной доской и с чувством моргнул, окончательно прогоняя образы. — Просто задумался. Чего тебе? — Чего тебе? Не слишком-то вежливо, для обращения к капитану, который принёс замечательные новости, — Ойкава плюхнулся на стул, стоящей впереди парты и положил перед Мацукавой листок с расчерченным графиком на неделю каникул. Понятно. — Ты уверен, что это хорошие новости? Прошлогодние летние сборы запомнились Мацукаве нечеловеческой жарой, стрекотом цикад, гудящими от перенапряжения мышцами и футонами, от которых он основательно отвык за семь лет сна на европейской кровати. — Ну что ты, полностью! Что может быть лучше, чем душ в порядке очереди, одна комната на десятерых и пятнадцать километров пробежки как разогрев перед первой тренировкой, — Ойкава звонко поцеловал кончики пальцев на манер заправского повара и насмешливо покачал головой, но глаза его светились настолько ярко, что Мацукава не решился бы заявлять, издевался тот или действительно считал все это отличными перспективами. Лично его в неотвратимой поездке привлекала лишь перспектива пробыть с Ханамаки не расходясь по домам целых семь дней. Семь дней по двадцать четыре часа — прорва времени. И реальная возможность засыпать рядом. Господи боже, неужели он влип настолько, что сумел мысленно проговорить эту причину и не умереть от стыда? — В этом году выложимся по полной, будем тренироваться столько, что никакая Шираторизава не выдержит наших атак и не пробьёт блоки. Мы не можем проиграть отборочные каким-то придуркам и снова не выйти на национальные! Только не со мной в роли капитана! — Будь здесь Ивайзуми, он бы ударил тебя за раздутое самомнение, — для галочки напомнил Мацукава и проследил пальцем по расписанию, прикидывая насколько тяжело в этот раз придётся его спине. Возможно, стоило начать практиковать сон на твёрдом полу, чтобы подготовиться к худшему. — Ничего ты не понимаешь, Маццун, — Ойкава подпер щеку кулаком. — Я чувствую, что в этом году мы сможем пройти. У Шираторизавы нет связующего, Датеко выпустила капитана, Джозенджи окончательно скатились, а мы, наоборот, становимся сильнее. Вот увидишь, победа сделает наш год особенным. — Хотел бы я разделять твой настрой… — И в чем проблема? Неужели сомневаешься в своих силах? — Не в них дело, — Мацукава невольно задумался, как лучше высказаться, не обидев Ойкаву с его наполеоновскими планами, и не скатиться в пространные философства. Но Ойкава, похоже, воспринял паузу по-своему. — Ааа, ясно. Просто для кое-кого этот год уже стал достаточно особенным, да? — он понизил голос и подался вперед, смотря пристально и насмешливо, так, что Мацукава совершенно иррационально смутился. Не понятно, что Ойкава подразумевал этим своим вопросом-утверждением — ничего в этом году не случилось особенного. Разве что… У Мацукавы напряглись даже пальцы на ногах; неужели Ойкава намекал на них с Ханамаки? Откуда-то пронюхал и теперь, подобрав момент, жаждал реакций, чтобы убедиться и… И? Поржать, оскорбить, пригрозить рассказать тренерам? Ойкава не был придурком до такой степени, чтобы разболтать всем, но легко мог поставить ультиматум во имя какой-то своей великой цели. Например, тренироваться до бессилия, чтобы не позволить победить Ушиваке, давать списывать домашки, покупать обеды. Стоп, что за бред?! Мацукава отогнал нелепые идеи суровым голосом разума. Ойкава не мудак — это раз, он не мог ничего выяснить — это два. Они с Ханамаки всегда вели себя осмотрительно: не попадались никому на глаза, не тискались, даже не целовались в школе. Кроме тех нескольких случаев в запертой раздевалке… Но про это ни Ойкава, ни кто-либо другой точно не могли узнать! Нужно было срочно перестать искать в безобидном вопросе подтекст, но пронизывающий взгляд Ойкавы сводил все попытки на нет. Заведомо зная, что вступает на тонкий лёд, Мацукава сглотнул и с выражением полного безразличия начал: — В плане, особенным? — Вот только не надо Маццун, не строй из себя дурака, — Ойкава заговорил ещё тише, отмахнувшись от вопроса, как от назойливой мухи. — Я прекрасно вижу как вы оба изменились. Может другие и не замечают, но только потому что они слепые, а не вы хорошо притворяетесь. Как по команде, натянутая струна внутри дёрнулась и оборвалась, пустив во внутренности ледяную волну. Та стремительно вскарабкалась по позвоночнику, проникла через нервные окончания прямиком в мозг и заморозила все мысли кроме одной — Ойкава знал. Ну точно знал, или, как минимум, догадывался. Не мог он иметь ввиду что-то другое, с такой довольной, наглой физиономией, будто первым в классе решил сложнейшую контрольную по ненавистной алгебре. В жизни Мацукавы вообще случалось не так много исключительных событий, которые могли повлиять на его поведение. Ойкаве просто не о чем больше было догадываться! А раз так, подмывало плюнуть на осторожность и спросить в лоб: «Что теперь?», «Что ты намерен делать?» или вроде того. Если Ойкаву что-то не устраивало, пусть говорит сразу, а если все устраивало — пусть вообще не лезет не в своё дело. Впрочем, мечты-мечты — Ойкава, который не лезет куда не просят… Перед таким фантазия пасовала. Мацукава прекрасно понимал, в будущем им с Ханамаки, если они останутся вместе, все равно не отвертеться от неудобных вопросов, но прямо сейчас он был не готов что-то обсуждать. Да, он влюблён, но так же он уверен, что трепаться об отношениях, не спросив мнение Ханамаки — короткий путь к расставанию. — Ага, тебе виднее, — после затянувшейся паузы, согласился он и отвернулся к окну, чтобы не выдать беспокойства во взгляде, а заодно показать, что поддерживать разговор больше не намерен. К счастью Ойкава отвлёкся на подошедшую одноклассницу, у которой от смущения разве что пар из ушей не валил. Их неловкая беседа могла послужить идеальным поводом свалить под каким-нибудь тупым предлогом, чем Мацукава не преминул воспользоваться. Тронув Ойкаву за плечо, он кивком указал на дверь. — Мне надо в туалет, лучший капитан, — Ойкава театрально выгнул бровь, но через мгновение растянул губы в улыбке, от которой кровь в жилах стыла. — Постой, Маццун, последнее что я хотел сказать… — он выдержал торжественную паузу, потому что, очевидно, все-таки был мудаком и обожал позерство. — Мой вам с Ханамаки совет — заканчивайте с этим. Мацукаву буквально парализовал показательно беспечный тон. Придавленный весом этих слов, он остался сидеть на стуле, будто к его ногам, рукам, а заодно и желудку привязали парочку стокилограммовых гирь. Даже дышалось трудно. Но Ойкава ни одной эмоцией, ни одним движением, кроме ехидно прикрытых глаз, не выдавал желания потрепать нервы. Одноклассница, по-прежнему краснея, перевела взгляд с него на закипающего Мацукаву. Пусть Ойкава знал, но советов его никто не спрашивал. — С чего бы? — Сам подумай, кого до добра доводило сидение в интернете до рассвета? Может радость от попадания в основной состав вас с Макки и ослепила, но все ещё может поменяться. Твой организм, Маццун, должен отдыхать ночью, дабы набраться сил на новые тренировки и победы… — пока Ойкава, переключив внимание на лучащуюся обожанием девушку, рисовался, заливая речи, которые сам ежедневно выслушивал от Мизогучи, Мацукава встал из-за парты и притворился что разминает спину. Переспросить Ойкаву он не решился, а поднявшееся было раздражение сменилось глухим непониманием. Пронесло или нет? Ойкава издевался, или Мацукава поехал крышей? Речь с самого начала шла о идиотском попадании в основу, или только в последний момент все изменилось? По выражению лица Ойкавы ничего нельзя было сказать наверняка. Привычно весёлый и обаятельный он не вызывал подозрений, но стоило вспомнить цепкий взгляд, как Мацукава уверялся — он точно знал о них с Ханамаки. С другой стороны, был ли вообще этот взгляд? Вдруг показалось? По плечам пробежал противный озноб; все-таки Ивайзуми не врал, когда говорил, что иногда Ойкава становился жутким. Вот прямо сейчас от него хотелось держаться подальше, а ещё — запустить руку в волосы и в голос поныть. Мацукава терпеть не мог недопонимать, а вся эта ситуация была какой-то квинтэссенцией тупизма, причём лишь с его стороны.