близко.

Хёк не любит всю эту тусовку, в которой его кличут «Дином» и похлопывают по плечам увесистыми ладонями, якобы тепло приветствуя. Не любит, потому что когда-то очень сильно увяз в ней, а теперь не может выбраться. Он вхож в любой клуб, на любую квартиру; каждый в этом помещении знает его и никогда не наедет без повода. Кроме, пожалуй, одного человека. Кто-то со сцены снова орёт имя, которое режет ему слух. Не имя, так, погоняло. «Зико». Хёк оборачивается, опираясь локтем на барную стойку, и смотрит в толпу. «Толпа» начинает шевелиться, и Квон может разглядеть среди знакомых ребят того, кто был знаком ему больше всех присутствующих в зале. Чихо якобы смущенно чешет кончик носа и отнекивается, не поднимаясь на сцену. Дин смеётся про себя. Это настолько лицемерно со стороны Зико, что только что проглоченный коктейль рвотным позывом просится обратно. Хёк не знает ни одного человека, который был бы уверен в себе столь же сильно, как Чихо. Потому что тот знает, что делает, и всегда несёт ответственность за все свои поступки. Ну, конечно же, кроме одного, того самого.

***

go back to 2014*

Хёк любит цветы. Он срывает каждый цветок, который видит на своём пути, бездумно сдирая лепестки и швыряя их на ветер. Пропускает сквозь пальцы острые пучки листьев и постоянно подпрыгивает, пытаясь захватить рукой листву высоких деревьев. Хёк любит цветы, а Зико покупает их ему охапками, игнорируя возмущённый шёпот и щелбаны. Они одногодки, но Квон почти бережно зовёт его «хён» или «Ужчё-мон», никак иначе. Зико смущает это чуть ли не до чесотки. Он постоянно говорит другу о том, что он не такой, совсем другой. Чихо приводит его в клуб, чтобы доказать это. Хёку мгновенно придумывают прозвище. Дин. Кто-то говорит, что Квон очень похож на какого-то там классного актёра из далёкой и такой вожделенной Америки. Все свистят и улюлюкают, а Хёк чувствует на своём плече тёплую ладонь Зико и думает, что всё не так плохо, и он сможет принять это странное увлечение, чтобы быть ближе к старшему. Первое время ему даже нравится вся эта затея: в его гардеробе всё больше просторных худи, заменяющих ему хлопковые рубашки, а на зеркальном шкафу начинают висеть кепки и массивные цепочки, которые он цепляет абсолютно на все части своего тела. А потом он случайно слышит, что он — «сучка». И всё это так смешит его, что Дин ни слова не говорит об этом Зико. Между делом последний перестает покупать охапки цветов и всё чаще тащит в их общую квартиру пакеты со звенящими в них бутылками. И «охапки» своих друзей. Хёк ничего не говорит, ссылаясь на то, что время идёт, и его друг взрослеет. Квон ссылается на это даже тогда, когда, завалившись на него, пьяный Чихо проводит языком по его нелепой полной щеке. «Так надо», — говорит Зико, когда без спроса ползёт к нему под одеяло. «Тебе понравится», — говорит он же, стягивая с него старую футболку, ту, которую они когда-то купили на очередной прогулке в торговый центр. Хёку нравится, но только потому, что это У Чихо. Его Чихо, который срывал охапками не только цветы на клумбах, но и его, Хёка, чувства. Его Чихо, который превратился в энергетического вампира, Чихо, после общения с которым хотелось просто лечь и умереть. Дин — «сучка», и теперь всё окружение Зико знает, что тот его трахает. Побрякушки, висящие на его шее, совершенно не скрывают алых разводов от чужих зубов, а Квон слишком устал, чтобы испытывать стыд. Он не уверен, что это то, чего ему действительно хочется, ведь всё, в чём он уверен до конца — без Чихо он жить не может и совершенно не хочет.

***

i was 24 when i was looking for now i'm 26 and we are full of tricks*

Хёк думает, что всё к лучшему, когда говорит Чихо, что он его не любит. Он всё ещё уверен в этом, когда позволяет тому ударить себя прямиком в солнечное сплетение, заставляя согнуться в минутной агонии на полу. Потому что даже так, даже через боль, но он ощутит вместе с привкусом крови на своих губах привкус свободы, которую у него так умело и старательно отбирали последние два года. Каждый раз, когда они встречаются, друзьям Зико приходится хватать того за руки, потому что У не привык мириться с потерями и всё норовит задвинуть Дину в глаз. Последний просто старается реже появляться на тусовках, но и постоянно сидеть дома у матери не может, потому что уже свыкся с мыслью, что в клубе куда веселее, теплее, привычнее. Квон правда старается пить меньше, но дыра внутри, как раз где-то в районе солнечного сплетения, давит лишь сильнее, если не заливать в неё литрами дешманский алкоголь. Хёку невыносимо тяжело, поэтому он падает в первые попавшиеся объятия, которые и близко не пахнут крепостью прошлых рук. Он вышвыривает кепки и мешковатые худи, которые все пропахли чужим потом и одеколоном. Он снова любит цветы и срывает их охапками, но уже не для себя. Хару. Наманикюренные пальчики скользят по смуглой шее Дина Хёка, а сам он вымученно довольно улыбается, когда девушка ведёт его в очередное кафе. И всё хорошо, всё на своих местах; Квон почти не появляется в клубе и только изредка, со скуки отвечает бывшим знакомым в KT. Хару. Она умна и чутка. Иногда Хёку неловко от того, что он возлагает все проблемы между ними на эти хрупкие женские плечи из-за своей же неумелости. И когда девушка обнимает его со спины, отчётливо говоря что-то вроде «всё будет хорошо», Квон просто не может не верить ей. Х а р у. Он любит её целиком и полностью, но забывает об этом, когда она по незнанию тащит его в дурацкий клуб и знакомит со своим «новым классным знакомым, который вчера отогнал от неё хулиганов в подворотне». И Хёк жалеет, что сорвался к семье на ужин, не проводив девушку до дома. Жалеет, потому что в глазах Зико плещется столько самолюбия и едкой насмешки, что Квон бежит в уборную, чтобы выплюнуть из себя остатки запоздалого обеда. Жалеет, когда слышит хлопок двери. Жалеет, когда не оборачивается, но знает, кто открыл дверь в его кабинку, швыряя на пол под ноги пачку влажных салфеток. Хёк ревёт, склонив голову над раздолбанной раковиной, и сморкается в идиотские салфетки, которые по иронии оказываются такими же едкими, как и их прошлый обладатель, с таким же навязчивым ароматом палёного спирта. Жалеет Хёк и тогда, когда на выходе видит Зико в компании какого-то левого парня. Квон прекрасно знал всех здесь, но не его. Кто-то окликает его «Дином», но он только ниже склоняет голову и, проходя мимо столика, швыряет на него полупустую пачку салфеток. Контрольным в голову звучит смешок в спину.

***

life is what you make of it*

Рвотный позыв остановлен чужой ладонью, и даже сейчас, спустя столько времени, Хёку не надо оборачиваться, чтобы понять, кто это. — Что тебе нужно? — Мне нужен ты. Квон просто охреневает от такой наглости. Он даже проворачивается на барном стуле, вопросительно пялясь на Чихо, стоящего напротив и хмурящего брови. От последнего за версту воняет привычной смесью алкоголя с одеколоном, и Хёк, не стесняясь, морщит нос. — Если ты забыл, то у меня есть девушка. А у тебя — кто-то там ещё, о ком я даже слышать не желаю. Чихо смеётся, запрокидывая голову назад. От выпитого её становится невыносимо трудно держать ровно. Дину больше страшно, чем противно. Ему не надо далеко возвращаться в прошлое, чтобы вспомнить, каким влиянием старший обладал не столько над ним, сколько над людьми в целом. Эта внутренняя сила, завуалированная харизмой и образом плохиша, сила человека, который всегда добивается своего, у которого цель всегда оправдывает средства. — Хёк-а, кого ты лечишь? Это не у тебя девушка, а ты у девушки. Ты ж даже сам её ни разу не обнял. Правда, которая обличает негласное, всегда парализует людей. Вот и Квон застывает, цепляясь пальцами за стойку, мыслями — за Хару, которая осталась дома, сославшись на плохое самочувствие. И если костяшки на руке уже белее снега, в голове абсолютно пусто. И Зико понимает, что бьёт туда, куда нельзя, в ментальное «солнышко», заставляя Хёка задыхаться в выдумках и секундной лжи. Понимает и остаётся довольным. — Пойдём пропустим по паре стаканчиков. — Мне и одному тут неплохо. — Не боишься спиться? Ах да, ты же уже это сделал. Во взгляде Хёка сейчас сконцентрирована вся злость, на которую он только способен в отношении этого человека. Ему хочется уйти, потому что Чихо знает, куда давить, а Квон и без того на пределе и вот-вот сломается с хрустом под тягучий бит, от которого плавно вибрирует стул под ним. Хёк хочет плюнуть обвинением в лицо старшего, хоть и понимает, что сам загнал себя в это. Сам ушёл, сам обманывался, сам расставил приоритеты. — Пойдём. И Квон на негнущихся ногах идёт к столу в углу. Никто не свистит, не хлопает и не улюлюкает. Все молча смотрят на то, как Зико опускается рядом с Дином и наливает ему. Молчанием сопровождается и то, как Хёк опрокидывает в себя содержимое стакана, совершенно не чувствуя вкус. — Парни, вас что, здороваться не учили? Чихо недобро смеётся, а все остальные торопливо, будто забывшись до этого, приветствуют Дина. И он снова чувствует на своих плечах чужие ладони, съёживаясь от липких прикосновений. Он втягивает шею, когда чувствует крепкий хват руки на своей спине; Зико скользит по его толстовке и оттягивает её вниз, из-за чего Хёку перетягивает горло воротником. Квон задыхается ровно секунду и громко кашляет. Глаза слезятся, но Хёк видит чужие недоумённые взгляды, пока Чихо хлопает его по спине, а после оставляет свою ладонь где-то сантиметрами ниже поясницы. Дин хочет уйти и выпутывается из круга людей, направляясь к уборным. Он всё ещё помнит о чёрном ходе и знает, где лежат ключи. Не успевает, и это становится фатальным провалом. Его толкают, и он открывает своим же плечом дверь в туалет. Квон дёргается и поворачивает голову в сторону, чтобы увидеть лицо Чихо. Тот не улыбается, не смеётся; абсолютно нечитаемое лицо, и Хёк уже чувствует дрожь в пальцах. Он боится не старшего, а того, что потом снова будет винить в произошедшем лишь себя и цепляться за это в надежде что-то вернуть. — Хён. — Брось, я никогда им не был. Зови по имени. — Вообще не хочу тебя звать. Чихо тяжело выдыхает. Хёку приходится сделать шаг спиной внутрь помещения, чтобы не быть зажатым прямо в дверном проёме. Музыка доносится и досюда, но сейчас Квон может слышать только стук собственного сердца где-то у себя в горле. Ненормально громкий и частый стук, накладывающийся на бит. — Чего ты хочешь? — Разве это не очевидно? Дин сглатывает и делает ещё один шаг, когда Зико снова приближается к нему. Он одёргивает руку при попытке старшего притянуть его к себе, но его моментально перехватывают за запястье второй. Чихо никогда не умел целоваться; вот и сейчас он только глухо сипит, стучась зубами о кромку чужих и неловко прикусывая губы. Квон тычется свободной рукой в чужую грудь, но разница в весе играет далеко не в его пользу. По крайней мере именно эту версию он выдвигает как оправдание тому, что позволяет вжать себя спиной в раковину, над которой в недалёком прошлом лил слёзы. — Хватит. — Нет. И Хёк ломается, рассыпается в чужих руках окончательно. Понимает, что никогда не принимал решений сам, даже тогда, когда уходил от Зико; последний, кажется, просто вынудил его сделать это по каким-то своим, никому не известным причинам. Крепления надсадно скрипят, а Квон чувствует прохладу кафеля задницей через намокающие от оставшейся воды джинсы. Чихо давит на него весом собственного тела, а Хёк приглушенно мычит, чувствуя, как под натиском чужих зубов кожа нижней губы всё-таки лопается. Больно, мокро, холодно; Зико задирает рукава его толстовки вверх, скользя ладонями по рукам и касаясь подушечками пальцев вен. — Не колешься? Отлично. Квон хочет что-то возразить, но Чихо скользит языком в его рот, выбивая из лёгких последний скудный запас кислорода. Застёжка браслета цепляется за волосы Дина, когда старший тянет ладонь к его затылку. Последний недовольно шипит, выругавшись и пнув Зико по колену. Поцелуй — если его можно было таковым считать — моментально прерывается на перепалку, в ходе которой Дина прижимают щекой к кафелю, на котором ещё пару секунд назад елозила его задница. — Всё ещё хочешь сказать, что против? Хёк против, но говорить об этом не хочет, потому что слишком сильно цеплялся за прошлое всё это время. И у него дрожат колени, когда Зико задирает худи вверх, оглаживая ладонями торчащие дугой рёбра и впалый живот. Квон чувствует, как кожа покрывается мурашками, но только лишь из-за холода и влаги, и это понимает даже Чихо. — Успокоился? Его снова поворачивают в руках, и теперь он упирается голой поясницей в кромку раковины. Холодно, но Чихо льнёт к нему и Квон чувствует, как потеют ладони, скользя по кафелю. Они почти целуются; Хёк сам перехватывает чужие губы своими, пытаясь смягчить, хоть и понимает, что это не нужно ни одному из них двоих. Кто-то заходит в уборную, но тут же хлопает дверью. Дин готов поклясться, что это один из их общих знакомых, осведомлённых об их отношениях, потому что через секунду доносится приглушённое «всё ок». «Ничего подобного», — думает про себя Квон, когда Чихо пытается стащить с него джинсы. Шлейки надсадно трещат и отрываются. Дин закатывает глаза; ему большого труда стоит не пнуть старшего, ведь это его новые штаны. «Прости» сухим эхом звенит в ушах, и Зико действует чуть менее агрессивно, стаскивая вещь вниз по худым бёдрам. Хёк почти удивляется, когда Чихо опускается на колени, пачкая те в пролитой воде на полу. — Что ты... Квон едва сдерживает смех, когда видит разочарованное лицо Зико, который, кажется, только сейчас понял, что у Хёка не стоит колом от всех его действий. Это всё так нелепо, неправильно и странно, что Дин не останавливает старшего, когда тот сплёвывает на ладонь и обхватывает ею всё ещё вялый член. Хёку приходится сильнее сжимать пальцы на кромке раковины, когда хват чужой руки становится плотнее. Он видит, как Чихо хмурится и высовывает кончик языка, облизывая распухшие от недопоцелуев губы. Всё идёт не так, когда Зико касается его члена губами. У Дина отчего-то сразу начинают подкашиваться ноги, руки заходятся в тряске, а сам он почему-то забывает выдохнуть, из-за чего уже через секунду кашляет. Когда они состояли в «отношениях», Чихо никогда не уходил дальше анального секса без прелюдий, поэтому сейчас Квон действительно не знает, что ему делать. — Хорош пялиться на меня. Хёк невольно кивает и дёргает головой, отворачивая ту в сторону. Снизу доносится смешок, а потом Квон уже ничего не слышит. Не слышит, потому что чужой горячий и влажный язык скользит по стволу сверху вниз. Зико давится и цедит ругательства сквозь стиснутые зубы, отстранившись. Хёк уже хочет остановить его, но Чихо снова пытается обхватить член губами, придерживая его обеими руками. И Квон получает удовольствие не столько от неумелого минета, сколько от самого факта происходящего; Зико пыхтит, стоя перед ним на коленях, и, кажется, искренне старается проявить себя, втягивая щеки и поддевая венки на члене кончиком языка у себя во рту. И если это не лучший отсос в его жизни, то определённо лучшее, что случилось между ним и Чихо за всё время их знакомства. Хёк позволяет себе опустить одну руку на чужой затылок, зарываясь пальцами в жёсткие пряди волос. Он тянет старшего на себя, от чего тот снова давится и на секунду впивается ногтями Дину в бедро. Квон шипит и почти бьёт Зико коленом в челюсть, но тут же закатывает глаза, стоит парню скользнуть языком по уздечке. Чихо выпускает член изо рта и надсадно выдыхает; у него губы раскраснелись, а по подбородку бежит слюна, и Хёк готов отдать за это зрелище все деньги мира. — Нахуй. Зико снова наваливается на него всем телом, обхватывая член рукой. Квон давится воздухом, потому что лицо Чихо слишком близко, его дыхание слишком тяжёлое, а рука парня слишком быстро надрачивает ему. Хёку почти больно, стон застревает в горле, так и не вылетая наружу вместе с коротким выдохом. Всё это напоминает Квону те дни из далёкого юношества, когда каждый из них дрочил по утрам пять минут, с болью выдавливая на дно ванны плоды слишком бурной фантазии. Вот и сейчас Чихо будто боялся, что их застукают, а Хёку оставалось только закусывать губы и пыхтеть. — Мне... Квон не успевает договорить «больно», потому что Зико снова сжимает ладонь, и Хёк спускает ему прямо на толстовку. Раковина не выдерживает его веса и давления рук, с грохотом отваливаясь от крепления. Дину в спину — а Чихо в лицо — бьёт струя воды из старой заржавевшей трубы, торчащей из стены. Они вымокают буквально за пару секунд. Пока Квон с трудом натягивает на задницу промокшие насквозь бельё и джинсы, Зико матерится и пытается вымыть белесое пятно со своей толстовки. Это почти смешно, и Хёк осмеливается открыть рот. — И что теперь? — Пьяными на тусе мы друг друга не подпустим. Когда дверь за старшим со скрипом закрывается, Квон не чувствует на губах того самого привкуса свободы. Он чувствует только разочарование, отдающее горечью палёного спирта, и грязную воду, всё ещё бьющую фонтаном из стены.