Локи

Я не виноват… Я не виноват… Он повторял это себе каждое мгновение, каждый час, каждую минуту этого бесконечного существования. Он не был виноват в том, кем родился. Ведь мы не выбираем тех, кто даёт нам жизнь. Он не был виноват в том, кем стал. Ведь его таким воспитали. Дети - как чистый лист, в них можно написать всё, что угодно. Они часто отражают в себе достоинства тех, кто их воспитывает. К сожалению, пороки гораздо чаще. И всё же он виноват. Виноват, что не промолчал. Не проглотил ложь. Перестал притворяться и наивно заглядывать в глаза каждому, кто проявит к нему капельку участия. Конечно же он виноват. Просто за то, что живёт. За то, что выживает вопреки всем желаниям и надеждам. Даже вопреки своим. В этой камере, пустой, холодной, до боли светлой, он чувствовал себя даже не загнанным зверем, он чувствовал себя насекомым. Опасным, переносящим заразу, но ценным как образец для потомков. Поэтому его нельзя убивать. В конце концов, кого и когда волновала душа, если есть бессмертное тело? Жизнь всегда была для него невыносимой, но он почему-то цеплялся за неё, что-то кому-то пытался доказать, в первую очередь себе. Ну что? Доволен? Чего ты достиг своими нелепыми трепыханиями? Теперь у тебя отняли всё. Свободу, твою магию, твой облик. Только жизнь оставили. Но такую, что не захочешь сам и не пожелаешь другому. Он безумно захохотал, пугая проходящего мимо охранника. В принципе его и кормить не нужно было. Но, видимо, все поголовно заболели так называемой гуманностью даже по отношению к врагам. После того, как он вспорол себе горло осколками тарелки, еду ему стали приносить исключительно в железных. После того, как он попытался сделать то же самое столовыми предметами, с ним на трапезе всегда присутствовал охранник. Это было отвратительно, поэтому он просто перестал есть. Однако испытанное лицо ненастоящего брата и фальшивой матери - он даже мысленно отказывался называть их по именам - стоили того, чтобы попытаться перегрызть вены на руках. Они били кулаками в прозрачные стены его камеры, что-то кричали, а у него оставались силы только ухмыляться и раздирать вены дальше, пачкая лицо и губы в собственной проклятой крови. Он жадно глотал её и не мог напиться, как сумасшедший, как самый беспощадный враг вгрызаясь в собственную плоть и отрывая от целого небольшие куски, чтобы снова и снова глотать ставшую для него ядом кровь ледяных великанов. Боги за стеной что-то кричали, умоляли остановиться, но он уже не мог. Задыхаясь от боли и жажды, он жалел, что не может зубами разорвать себе горло. Только - руки. Когда он совсем ослабел, дверь его темницы открылась, в образовавшуюся дыру вбежали женщина и молодой мужчина. Позади них с опаской ступал одноглазый бог. Когда к нему потянулась волна целительной магии, он закричал так, что содрогнулись стены. Когда кто-то попытался к нему приблизиться, он вырвал из своей души последние силы на то, чтобы отбросить своих врагов назад. Фригга и Тор пали на колени перед Всеотцом, умоляя спасти. Но он уже ничего не мог сделать. Великий только смотрел в безумные глаза бьющегося в агонии бога. И обмирал от ужаса. Он видел много смертей, от любви, от отчаяния, от боли. Но никогда не видел такой страшной, такой беспощадной. Он смотрел как тот, кто должен быть ему сыном, из последних сил отталкивает их волнами магии и захлёбывается в крови и смерти. На его руки страшно смотреть: кое-где поблескивали белые кости, но ещё страшнее смотреть на лицо: некогда любимое, живое, теперь оно растянулось в немыслимой усмешке, нижняя половина залита кровью, зубы кое-где надломились в попытке прогрызть кости. Этот бог умирал. Умирал одиноко и страшно. На какой-то миг захотелось зажмуриться, чтобы снова взглянув на него, увидеть холодным, язвительным, ненавидящим. Но живым. И ему всё простят. Правда простят. Только живи. Но это существо больше не хотело жить, оно жалко хрипело, дрожало и с силой выдавливало из себя последние крохи жизни. Великий больше ничего не мог сделать. Только смотреть, как начнут угасать пустые глаза, как расслабляется напряжённое лицо. Как он упал и был тут же подхвачен на руки. Его теребили, били по щекам, гладили по лицу, пачкая ладони в крови. Но было уже слишком поздно. Этот упрямец подпустил к себе тех, кого когда-то считал семьёй, только после смерти. Крики отчаяния были слышны ещё долгие годы в каждом раскате грома. -Мам! Красивая девушка быстро обернулась и подхватила на руки бегущего к ней малыша. Она целовала румяные щёчки, обнимала, шептала какие-то глупости и нежности. Черноволосый, зеленоглазый мальчишка громко сопел ей в шею и улыбался. Он мало говорил и был очень чувствителен к словам и прикосновениям, а потому мама часто носила его на руках до сих пор, даже когда он подрос и научился стоять и ходить сам. Мальчик часто плакал по ночам, рассказывал маме страшные истории, которые ему снились, и боялся непонимания и отвращения. Но мама всегда ласково улыбалась, жалела его, гладила по спине и целовала солёные щёчки, говорила, как она его любит, какой он хороший и самый-самый дорогой для неё на целом свете. В такие моменты он мысленно представлял лица тех, кто так и не стал ему семьёй в прошлой жизни и зло, ещё по-детски, грозил им кулаком. А наплакавшись и успокоившись, засыпал в нежных маминых объятиях. Когда он спросил, знала ли она, кем он был в прошлой жизни, она не стала лгать. Но ответила так легко и просто, что сжалось сердце. -И что с того? Ты всё равно моё самое драгоценное сокровище. Ты чего плачешь? Болит что? Иди к маме на ручки, я тебя пожалею. И он снова бежал к ней, утопал в ласковых прикосновениях и слушал тёплый, любимый с детства голос. И так и засыпал, успокоенный и наконец-то любимый. Чтобы на утро снова услышать самый родной на свете голос: -Локи, сынок, просыпайся, солнце уже давно светит, и у нас с тобой на пороге стоит новый, чудесный день! Он тут же вскакивал с кровати, чтобы быстрее обнять любимую маму, получить от неё утренний поцелуй и шутливый шлепок, совсем необидный. -Беги, умывайся, солнышко. Мальчишка, сверкая яркими зелеными глазами, совсем не похожие на материнские синие, убегал из комнаты, провожаемый любящим взглядом. Кончено же она знала о сыне всё ещё до его рождения. И любила его задолго до того, как он впервые взглянул на неё, свою маму. Иначе какая же она Богиня Судьбы, пусть и из очень далёкого параллельного мира? Когда любимый сын оказался в поле её зрения, она подхватила своего ребёнка на руки и понесла завтракать. Может когда-нибудь его сердце исцелится настолько, что он захочет увидеть тех, кого когда-то любил в далёком детстве далёкой жизни. Но даже тогда его мама будет рядом с ним. Может быть… Всё может быть. Она ещё не вырастила сына, а уже мечтает увидеть его детей, которые смогут появиться при стечении некоторых обстоятельств. Но до этого ещё очень долго. А пока её главная забота - вытереть перепачканную в стащенной со стола шоколадке испуганную мордашку, поцеловать, обнять и снова говорить, какой же он у неё умный, хитрый и ловкий. А самое главное — любимый. -Локи.