Сентябрь не в Йокогаме.

      Память – главный враг человечества. Благодаря хитрым манипуляциям этой чертовки, люди не могут жить нормально: в каждом человеке остаётся дурной отпечаток – будь то публичный позор, мелкая кража или настоящее убийство – воспоминание, точащее свои крысиные зубки о черепную коробку. А в самые решающие моменты, память подложит подлянку – исчезнет из сознания нужное слово, пропадёт мысль, забудется целое событие.       Память скупа и бесчувственна, ещё никогда она не помогала ни одному человеку на всём белом свете.       Сейчас же память подвела далеко не последнего человека Портовой Мафии Чую Накахара. Наотрез отказалась она предоставить ему ответы на два простых вопроса: где он находится и как он сюда попал. Нет, конечно, изначально вопросов было гораздо больше, но, методом исключения, были выделены два самых важных. На другие же были найдены какие-то неудовлетворительные, сгодившиеся на первое время, ответы.       Здесь, наверное, стоит пояснить, чем вызван подобный мозговой штурм…       Сегодня утром, в двадцать три минуты пятого, к великому своему удивлению, Чуя проснулся в разгромленной комнате, которую видел первый раз в жизни, в окружении явно не трезвых спящих людей, большинство из которых он видел первый раз в жизни (другие казались смутно знакомыми), и трупов. Дополнительными бонусами ко всему вышеперечисленному служили: рассыпавшиеся по полу гильзы, пистолет (две штуки), семнадцать бутылок (в большинстве своём из-под коньяка), боль в голове и медик из ВДА, уютно устроившаяся у него на плече.       Что мафиози поразило больше всего, он пока не решил. Дальнейший план действий тоже не казался таким уж очевидным. И вообще, всё было очень и очень грустно, и не хватало цитрамона.       Когда Чуя прошёл стадию первичного шока и медленного офигивания от происходящего, голова перестала болеть так уж неистово. Появились первые зародыши элементарных логических цепочек, предположений… Но вопрос «где я?» портил всю малину и вгонял в подозрительную тоску.       В силу того что самостоятельно выяснить примерное местоположение себя любимого у него не вышло, он, сначала неуверенно и осторожно, после – чуть более чувствительно, толкнул в бок спящую девушку. Эту процедуру он повторял с периодичностью в полминуты до тех пор, пока на него не был обращён несколько затуманенный взгляд серых глаз.       Глаза моргнули, избавляясь от остатков сна, потом посмотрели по сторонам, внимательно изучая каждую деталь замысловатого интерьера – напрягало хотя бы наличие ковров, почему-то висевших на стенах – и снова посмотрели на него.       - Какого чёрта?! – Тишину разрезало громкое, справедливое восклицание, за которым последовал звонкий хлопок. Этим хлопком стала затрещина, доставшаяся мафиози от разъярённой Акико.       Как-то незаметно девушка отскочила чуть ли не на полметра от него. Сейчас она стояла, неловко ухватившись за подоконник, потому что ноги угрожающе подкашивались, ненавязчиво намекая на возможность свалиться на пол. Тонкие брови сошлись к переносице. Левая рука непроизвольно сжалась в кулак. Голова раскалывалась, как чугунный котелок, на две равные половинки. В ушах стоял тихий, противный звон. Мир же стал ещё более нечетким, чем после пробуждения и подозрительно плыл перед глазами.       Чуя поморщился, дотрагиваясь рукой до затылка, будто проверяя его наличие. В его ушах застыл отзвук хлопка. Губы сжались в тонкую полоску. Кажется, он мысленно выругался, озлобленно морщась. Едва слышно скрипнули зубы, отчего свело скулы.       - Ты что творишь, женщина? – громким шёпотом поинтересовался он, внутренне содрогаясь от звука своего голоса. Он казался непривычно хриплым и каким-то ни то слабым, ни то усталым.       Ответом же была тишина. Тишина, полунапуганный взгляд и явное непонимание. Она, кажется, тоже ничего не помнила.       - Сколько нужно было выпить, чтобы… чтобы проснуться с… с тобой?!       Он сам не понял, почему рассмеялся. Просто вырвалось. Может, формулировка понравилась, а может не до конца протрезвевшее сознание сыграло с ним злую шутку. Даже предупредительное: «Ничего смешного!» - не подействовало. Впрочем, Акико тоже улыбнулась. Слишком заразителен оказался смех. Да и алкоголь, говорят, притупляет чувство страха.       - Я надеялся, ты мне расскажешь, – Чуя оскалился, пытаясь привести расшатанные мысли в относительный порядок и прогоняя с лица непрошенную улыбку.       - Предлагаешь перемирие?       - У тебя есть, что-то, что меня заинтересует?       - Возможно, – она скопировала его оскал. Можно было заметить, как выровнялось дыхание, опали напряжённые плечи. Как будто спокойствие сменило страх (конечно, он был!) и неуверенность. Даже головная боль несколько отступила, хотя ощущение, что мир вот-вот уплывёт из-под ног, к сожалению, осталось.       Он напустил на себя вид оскорблённой невинности.       - Я, конечно, то ещё чудовище, но тебя, так и быть, убивать не буду. Перемирие. Временное.       Акико скривила губы в какой-то неявной полуулыбке и кивнула. Помолчав пару секунд, она,наконец, заговорила.       - Я точно помню, что встретила тебя в аэропорту, - голос казался неестественно тихим, почти беззвучным, но каждое слово впечатывалось в сознание настолько чётко и ясно, что голова начинала кружиться. – Ты был пьян. Уже.       - Что я забыл в аэропорту? – Вопрос был задан так томно и трагично, что любой человек, не знающий на него ответ, мгновенно бы захотел обнять страдальца и накормить того горячим супом. Однако, Акико, видимо, была не человеком, а существом неописуемым и невозможным, поэтому в ответ лишь пожала плечами.       Возможно, они бы ещё перекинулись ещё парой фраз, задали бы небу несколько риторических вопросов и всё в таком духе, но беседе продолжиться не удалось. Её прервал громкий «бабах», предположительно предвещавший неприятности. Или приключение. Или дикую смесь из неприятностей и приключений.       Из-за приоткрытой двери вылетело облачко пыли. Оно поднялось повыше от пола, а в следующий момент захватило всё пространство комнаты. Глаза заслезились. Акико тихонько чихнула. Чуя хрипло закашлялся. Дверь скрипнула.       В темноте безумно сверкнул один глаз. Раздался грозный смешок. На пороге возник силуэт чем-то похожий на тень Питера Пена. Он замер и, кажется, нагло улыбнувшись, изрёк фразу на непонятном, незнакомом языке.       Свет боязливо дотронулся до тени, но она не исчезла. Приобрела краски. В комнату вошёл человек, на первый взгляд, напоминавший подростка. Правый его глаз живой, жёлтый озорно прищурился. Левый был скрыт чёрной повязкой, как-то истинно по-пиратски. Сам он выглядел тонким, хлипким, слабым, но самоуверенность и гордость так и сочились из всего его существа.       Он сказал что-то ещё. Пусть значение слов было не понятно, но говорил это так нахально, певуче, растягивая гласные, что захотелось ему врезать.       Примирившиеся враги переглянулись. Парень направлялся прямо к ним, о чём-то крайне увлечённо рассказывая, наступая на спящих людей, танцующе огибая трупы. Под ногами у него зазвенели, перекатываясь, сталкиваясь друг с другом, пули и гильзы.       - Знакомься, наша с тобой смерть пришла, – загробным голосом сообщила Чуе Акико.       Тот изогнул бровь, выражая искреннее непонимание. Гость же рассмеялся наигранно громко и опустился в шутовском, не менее наигранном, поклоне.       - Это один из лучших агентов зачистки русского подразделения. И имя ему Сергей Есенин.       - В морду ему дам, и перестанет быть лучшим, – Чуя оскалился, запоздало понимая, что немного не в том состоянии, чтобы дать в морду кому бы то ни было. Мало того, он не был на сто процентов уверен даже в том, что не свалится на пол при попытке подняться на ноги! Вот уж действительно, сначала думай, а потом говори.       Есенин закашлялся, привлекая внимание к своей персоне. Внимание пришло вместе с шаром спрессованной гравитации прямо в здоровый глаз.       Если обычно такого удара хватало, чтобы сбить противника с ног, то сейчас что-то явно пошло не так. Слабее ли была по силе сфера? Да, конечно. Сказались ли последствия недавней, вероятно очень масштабной, пьянки? Бесспорно! Но эта сволочевиднаягадина даже не поморщилась!       Чуя увернулся от очевидного ответного выпада уже на автомате. Подобие турецкой сабли вспороло обивку старого, потёртого дивана. Нет, сил на бой хватало. С противником было не всё чисто.       Чуе казалось – всё идёт в замедленной съёмке. Каждое движение непривычно медленное, неловкое. Смертельно хотелось ускориться. Прошли от силы три минуты – ощущались несколько часов. Сознание с легкой издёвкой сообщало, что собирается его покинуть. Картинка мира мутнела по краям, не предвещая ничего хорошего. Слух лениво улавливал обрывки фраз, сказанных таинственным парнем, а потом и ноги решительно отказались держать своего хозяина.       Его окружил тяжёлый, вязкий мрак. Захотелось заснуть. Странно, никогда ещё он не чувствовал себя настолько усталым. Собственная гордость была ущемлена.       Где-то очень далеко (или близко?) раздался надрывный крик… знакомый, но не свой.       - Совсем страх потерял? Что непонятного в слове «живыми»?! – этот голос последним добрался до мозга. Мягкий, тёплый… почему-то напоминающий Коё. Язык неизвестен, но Чуя точно знал, что именно значила фраза.       

***

      В следующий раз сознание вернулось более охотно. Голова не трещала по швам, даже не предпринимала попыток расколоться на две равные половинки. Правда, глаза болели, будто в них кинули песком, и шея упрямо ныла.       Вверху был белый, неровно вышпаклеванный потолок. Ниже – старомодный паркет времён Второй Мировой, если не старше. Обстановка в комнате тоже не радовала разнообразием. Всего-то и было, что массивный, дубовый стол, да пара цветочных горшков на подоконнике.       Сквозь окно, находящееся на другом конце просторной комнаты, свет свободно проникал в помещение и лез в глаза. Он-то и разбудил Чую, заставляя подняться на ноги, сделать несколько лёгких, уверенных шагов, наткнуться на запертую дверь, которую можно было бывыбить, но это слишком шумно, решить выбираться отсюда.       Конечно, не слишком честно было бы оставлять Йосано в полном одиночестве в неизвестном месте. Она, всё-таки, девушка. Но кто вообще говорит о чести, когда имеет дело с очевидным врагом? Тем более, если ты, по канонам истории, злодей, каких свет не видывал? Вот именно. Никто. С этими мыслями он и отправился к окну.       Стекло, спрятавшееся за разросшимся фикусом, можно было потрогать, если вытянуть руку. Однако на плечи навалилась уже знакомая, тёмная усталость. Мир начал упрямо меркнуть. Ноги – подкашиваться.       Чуя тихо выругался какими-то не самыми цензурными словами и, скорее просто неосознанно, отступил на шаг назад. Усталость отпустила. В глазах перестало темнеть. В голове снова появились гложущие вопросы.       Понадобилось около минуты, чтобы осознать невесёлое положение дел. Минута сидения на столе.       «В пространстве есть некая точка, - мысленно рассуждал Чуя, - вокруг неё распространяется некое невидимое, неосязаемое поле. У поля, вероятно, кругообразная форма. Если я подхожу к границе поля или выхожу за границу поля, то я теряю сознание… Хочу есть и выпить.»       Последнее предложение он случайно проговорил вслух. Неизвестно кому и зачем. В пустоту. А потом чуть не свалился со стола, когда пустота рассмеялась в ответ.       Отпуская очередное ругательство, он развернулся по направлению к смеху, чтобы увидеть беловолосую женщину, стоявшую на пороге комнаты. Она выглядела весьма опрятно, даже мило, но какая-то неразличимая черта придавала ей строгости, жесткости, не позволяла недооценивать её силы. Длинные волосы были забраны в строгий, аккуратный пучок. Лёгкая голубоватая рубашка придавала ей подозрительную схожесть с облаком… или небом. На лице застыла интригующая полуулыбка.       Почему-то он решил, что эта дама – стерва.       Женщина кивнула Чуе в знак приветствия и, чётко постукивая каблуками, прошла к столу. Всё её существо мрачно намекало на предстоящие тяжёлый разговор и долгое разбирательство.       - Меня зовут Марина Цветаева, - от звука её голоса он скривился. Это она не позволила Есенину их загубить, её голос напомнил ему сестрицу Коё… А Коё не могла так говорить. Никогда бы не стала.       Голос Марины продолжал резать слух. Хотя, ничего интересного в речи не было. Стандартное полное представление себя и своей организации, которая, оказывается, называется Малым Тайным Сыскным Войском. Сообщение о том, что Чую и Акико каким-то ветром занесло в Россию, в Махачкалу, о том, что они убили за десять дней больше трёх десятков человек… Проще говоря, в её речи царствовала сухая статистика и перечисление нарушенных законов.       - Что вы можете сказать в своё оправдание? – Она чуть рассерженно барабанила пальцами по столу, пытаясь обратить на себя внимание. Недавняя обманчивая улыбка совсем сползла с румяного лица и обратилась в неровную, тонкую линию.       - Всё перечисленное больше напоминает планы на завтра, чем перечень обвинений, – отстранённо ответил Чуя, изучая женщину пустым, безэмоциональным взглядом. Он был прав: она оказалась стервой.       Марина ещё плотнее сжала губы и громче застучала по столу, как будто нервничала, как будто её что-то не устраивало в сложившейся ситуации. Хотя всё равно было понятно, что этот стук, эта тонкая линия губ – привычка, выработавшаяся за годы практики, не больше.       - Тебе её не жалко? – резкая смена темы выбила Чую из доброжелательной пустоты, сбила с толку и заставила удивлённо моргнуть. Прошло большое количество времени, пока он разбирался, кого именно Марина имела ввиду, и склонил голову так, чтобы увидеть свою случайную спутницу. Она лежала, развернувшись к стене, и, если бы не рвано, в такт дыханию, вздымавшееся плечо, можно было подумать, что мертва. Со стороны, впрочем, ему так и показалось.       Чуя едва заметно усмехнулся.       - С чего бы?       - Обычно, люди, работающие вместе, переживают друг за друга. Это психология, – голос перестал резать слух, снова дорисовывая образ названной сестры.       - Мы работаем вместе?       - Я полагаю, да. На Крыс Мёртвого Города. Если это действительно так, то жить вам осталось всего ничего…       Чуя глухо прорычал какое-то ругательство. Ему угрожали. Его приписали к… к Крысам. Мало того, поставили в подчинение к такой твари, как Достоевский. Это выводило из себя. Он даже чувствовал, как кровь пульсирует в висках. Вовремя поймал себя на том, что стаскивает с рук перчатки. Нервно одёрнул ткань назад, морщась от прикосновения атласа к освободившейся было коже.       Как будто стремясь сбежать от глупого предположения и этой полоумной женщины, он спрыгнул со стола. Мысли на ходу путались. Почему-то, он внутренне корил себя, что не снял перчатки, но воспоминания об этой мучительной боли во время Порчи, об остающихся шрамах… они приводили его в чувство.       Здравый смысл подсказывал, что за дверью, так и оставшейся открытой, его поджидает очередное прощание с сознанием. Окно, как выяснилось, тоже было не вариантом. Последним выходом виделась поддержка, которую, кроме как у своего очаровательного врага, получить было не у кого.       Он поднял Акико на руки, внезапно понимая, что одета она немного не для того, чтобы валяться на холодном полу. Замёрзла. К тому же, ранение. Не такое серьёзное, чтобы медик могла его залечить.       «Лёгкая, как пёрышко» - подумал он. Почему-то, захотелось усмехнуться, как делают это кинозлодеи. Но мимолётную идею пришлось быстренько замять подальше – в глубины сознания.       Забравшись назад, на стол, он, неловко приобняв её, посадил рядом с собой. Возможно, на этом бы всё и закончилось, но Цветаева улыбнулась настолько по-хамски, что Чуя решил немного поломать комедию.       - А если и работаем, то с какой это стати вы вдруг решили, что сможете вот так просто накрыть двух агентов зачистки? – пропел он, с удовольствием отмечая, как вытягивается лицо наглой бюрократки. – Зачитывать обвинения в одиночку, без минимальной группы поддержки? Ах, верх некомпетентности!       Он действительно наслаждался происходящим – у Марины не нашлось слов, чтобы ему возражать. Она просто белела с устрашающей скоростью, заставляя его прилагать усилия, сдерживая смех. Выдавать себя, а заодно и Портовую Мафию, с головой не хотелось, а аргументов, доказывающих принадлежность к Крысам и некомпетентность местных полицаев, оказалось огромное множество. Чуя с удовольствием подумал, что может даже создать свою маленькую организацию и захватить мир.       А ещё невероятно льстил маленький факт – сидя на столе, Чуя оказался выше Марины, и смотреть ей на него приходилось сверху вниз. Такое, учитывая его рост, случалось крайне редко и, надо признать, солидно повышало далеко не низкое самомнение.       Отвлечься от унижения Марины пришлось, когда под боком дёрнулась Акико. На мгновение он даже испугался, что она сломает всю хрупкую систему лжи, которой Чуя так бережно окружал Марину, всё портить – вообще всегда было в духе детективных агентов. Но, секунду спустя, лёгкий испуг отступил. Кажется, Акико даже происходящим интересоваться не собиралась. Просто уткнулась носом в его плечо, да крепко вцепилась рукой в ткань пиджака.       Сердце мафиози тогда разочарованно дёрнулось, сообщая о неправильности действий и заменяя подзатыльник, который наверняка бы отвесила Коё. Разум прорезала неожиданная мысль – нужно бежать отсюда, пока охранница замешкалась. А ещё беспокоила нездоровая уверенность в том, что всё получится.       Он неровно вздохнул и, соразмерив остатки сил, легонько коснулся левой рукой гладкой поверхности стола.       Мир изменился в считанные мгновенья. За какую-то долю секунды они оказались на улице. В лицо дунул приятный, освежающий ветер. Вверху, над их головами вместо неба зияла дыра. Значит, предчувствие не было ложным, они находились в комнате над аркой…       Чуть встряхнув Акико, которая даже не среагировала на смену местоположения, он коротко попросил её идти следом. Конечно, мог её бросить прямо тут или вообще не брать с собой, но так поступить запрещала совесть, просыпавшаяся настолько редко, что Чуя даже спорить с ней не стал.       Пробежка по запутанным переулкам была непростой, потому что девушку ему приходилось за собой буквально тащить. Хотя Акико и пыталась шагать с ним в ногу, всё равно не успевала. Но и не спорила. Слова не сказала.       Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Чуя остановился и, использовав способность, взобрался на крышу девятиэтажного, такого низкого, не то что в Японии, дома.Крыша встретила их тишиной и спокойствием, подставляя, как кот свою спину, серый бетон для краткого отдыха.       Чуя осторожно усадил Акико рядом с башенкой лифта и внимательно посмотрел ей в лицо. Девушка до крови закусила губу, выдерживая пытливый взгляд с гордо поднятой головой. Только когда он со вздохом развернулся и сделал несколько шагов к краю, ему в спину прилетело короткое слово:       - Спасибо.       Ветер грубо дул куда-то на юго-восток, отчаянно пытаясь снести с его головы шляпу и уволочь вместе с золотыми листьями и пылью в незабываемое путешествие на край света. В слабых, будто усталых лучах солнца переливался белоснежный купол мечети. Покатые крыши маленьких домиков мрачно глядели вверх, на хмурое небо. Рассматривали каждое мелкое облачко, которое выглядывало из-за горизонта. Они смотрели вверх так выразительно, что Чуя тоже поднял голову, жмурясь от яркого белого света. Удивительно, но он не мог вспомнить, когда последний раз позволял себе вот так просто стоять у самого края крыши и смотреть на серо-голубое небо, не находясь при этом в смертельной опасности или не провожая в последний путь очередного погибшего. Голова казалась абсолютно пустой. Ни одна мысль не посмела его сейчас потревожить, оставляя лишь тягучее, как патока, спокойствие.       Внизу, под ногами, неясно шумели, грохотали машины, громко перекликиваясь друг с другом рваными сигналами, копошились, кричали о чем-то люди. Там жизнь шла полным ходом! А здесь – забвение.       Совсем рядом щёлкнули каблуки, скрипнула тонкая железная ограда, поставленная скорее символически, чем чтобы уберечь кого-то от падения вниз. Он склонил голову набок, встречаясь с вопросительным взглядом девушки. Она уже успела излечить собственное ранение, о котором напоминали только ярко-алые пятна крови на ткани, и стояла рядом, перехватив рваные края рубашки, предоставляя ему право самому начать разговор… или не начинать вовсе.       Обычно, когда к тебе подходят люди и молча на тебя смотрят, чувствуешь себя немного не в своей тарелке, пытаешься заговорить, только чтобы не было этой противной, вязкой тишины. Сейчас такого не произошло. Не появилось ощущения обязанности произнести пары слов. Напротив, состояние обратилось в крайнюю степень умиротворённости. В глубине сознания родилось необоснованное желание улыбнуться. Он был почти счастлив, сам не понимая, почему.       - И что делать будем? – вопрос как-то сам появился. Его даже не задавал никто. Просто повис в воздухе, намекая, чтобы кто-нибудь его озвучил.       - Где мы вообще?       - В Прикавказье, если мои знания географии чего-то стоят, – Чуя усмехнулся, наблюдая, как Акико вопросительно вскидывает бровь. – Спать надо меньше, совушка.       - Сам ты совушка! – девушка едва не отвесила ему подзатыльник. Хорошо, вовремя остановилась, ворча себе под нос какое-то замысловатое проклятье для всего рода жаворонков.       Чуя же подверг серьёзному испытанию свою выдержку, честно пытаясь сдержать смех. Нет, она вообще может быть серьёзной? Он мысленно возвёл руки к небу. Небо никак не среагировало.       - Напрягает, что нет погони, – он посмотрел вниз, на кишащую людьми улицу, и поморщился.       - Так ты мне расскажешь, что случилось, или бросишь здесь и отправишься покорять просторы Прикавказья? - Акико, закончившая свою тираду, тоже глянула через край.       Вопрос поставил в тупик. Честно признать, Чуя пока об этом даже не задумывался. Конечно, он выбрал путешествие в одиночку: скрыться легче, целесообразнее в плане вражды организаций, да и не вытерпит он её!       - Расскажу. Даже в подробностях, – нелогично ответил он.       Далее шёл пересказ событий, о которых вы уже успели прочитать выше. Умолчал он только о своих рассуждениях о неосязаемом поле, мысленно списав ту усталость и помутнение сознания на обыкновенное самовнушение, не стоящее упоминания. Хотя, конечно, Чуя не был в этом уверен.       Завершил он свою речь заявлением, что жизнь ему не мила без еды и что его беспокоит отсутствие погони. Так и сформировался первоначальный план действий. Оставалось только разыскать деньги, ведь, по воле случая, оба остались без единого гроша в кармане. И даже без документов. Хороших знакомых в Махачкале тоже не наблюдалось.       

***

      Акико пнула ногой кучу золотистых листьев так, что они разлетелись во все стороны к огромному её удовольствию. Они шли по какому-то лесопарку уже минут сорок, за это время она успела создать тысячу версий о том, как смогла попасть в такое приключение. Единственная стоящая подсказка, ниточка, за которую можно было бы распутать клубок событий, это встреча в аэропорту. Хотя, если бы она могла вспомнить хотя бы какие-то обстоятельства этого происшествия, то было бы значительно легче разобраться. Но Акико совершенно ничего не помнила. Оставался только сам факт встречи, будто кто-то аккуратно вырезал воспоминания острыми ножницами.       Ещё одна куча листьев взвилась ввысь. Где-то впереди раздражённо фыркнул Чуя, стряхивая со шляпы приставший листок. Как выяснилось, осень он ненавидит. А Акико неожиданно понравилось его бесить. Откуда только взялась такая смелость? Девушка определённо чувствовала, что этот человек не сделает ей ничего плохого, по крайней мере, пока. И она пользовалась этим с каким-то самодовольным удовольствием.       За недолгую прогулку она раз пять чуть не довела его до ручки.       Ноги сводило. Всё-таки каблуки – не самая удачная идея для прогулок по лесам. Тротуаров же в России, видимо, делать не умели. Совсем. Поэтому здесь господствовали вытоптанные в земле дорожки, посреди которых иногда проскакивали корни. Как только через них никто не спотыкался?       Узкая тропинка, попетляв между деревьями, вывела их на совершенно убитую жизнью дорогу частного сектора. Удивительно, как нерационально тратили здесь территорию в городах. Внутри мегаполиса располагались целые деревни, отделённые от многоэтажек вот такими недоперелесками.       Чисто выкрашенные домики со светлыми окнами, приятные, хотя и немного обшарпанные, заборчики. Всё это как-то особенно гармонировало с запущенностью дорог, грустно гниющими деревьями, грязной травой. Нельзя было сказать, что место было привлекательным или что в нём хотелось остаться жить, даже что здесь было спокойно, но атмосфера располагала к чему-то такому мирному и стабильному, затрагивающему сердце.       Акико прикрыла глаза, пытаясь выкинуть из головы все раздражающие факторы и остаться наедине с чарующей пустотой. Думать здраво уже не получалось, а отделаться от ненужных мыслей всегда помогала прогулка на свежем воздухе, так иногда всё на свете можно было забыть...       Однако сегодня был явно не её день. Стоило ей сделать несчастных пять шагов, как послышался обиженный треск сломавшегося каблука. Кажется, она уже который раз чуть было не грохнулась на чужую землю. И который раз ей повезло. Акико слёта врезалась в спину Чуи. Он благоразумно промолчал, кажется, вообще ничего не заметив.       - Как думаешь, их можно есть? – пока она восстанавливала равновесие и снимала безнадёжно испорченные туфли, он не двигался с места, рассматривая какое-то дерево за ближайшим забором. На раскинувшихся во все стороны ветках повисли маленькие, зелёные плоды, чем-то напоминающие те огромные яблоки, которые иногда завозили в японские магазины. Они ещё сумасшедших денег стоили. Впрочем, как и все фрукты в Японии.       Она тоже посмотрела на яблоню. Яблоки казались недозрелыми, но отравой они точно не являлись.       - Можно попробовать. Но это дерево – частная собственность, так что действия будут противозаконные…       - Да что ты говоришь?!       Конечно, если Чуя ничего не соврал, на них уже висело тридцать трупов с хвостиком, обвинение в грабеже, разбое, вандализме… и не станет хуже, если своровать несколько яблок.       Пару минут спустя, двое уже сидели на широком каменном заборе и тихонько объедали незнакомых людей. И всё было хорошо. Первые минут пятнадцать. После истечения этого времени жизнь, видимо, решила, что приключений на сегодня им не достаточно, и вообще отыгралась за всю себя любимую. В итоге, им была торжественно ниспослана стандартная дагестанская бабушка, возникшая непонятно откуда, размахивающая помелом и, вероятно, весьма рассерженная.       Деревянные прутья рассекали воздух с весёлым свистом, создавая этакий аккомпанемент ругани скрюченной старушки, укутавшейся в цветастую шаль. Когда помело оказалось у них прямо перед носами, стало действительно страшно. А ещё замаячила перспектива свалиться с забора, что, впрочем, и произошло. Однако, вопреки здравому смыслу, логике, законам физики и всему прочему, что, как оказалось в России попросту не работает, свалились Акико с Чуей во двор. И тут же получили помелом по головам.       Бабушка возвышалась над ними, подобно Зевсу из древнегреческих мифов, и грозно потрясала помелом. Если бы на заднем плане блеснули молнии и сгустились тучи, никто бы не удивился. Особенно эффектно это смотрелось из колючих зарослей малины, так некстати раскинувшихся под забором.       Хозяйка малины, яблони и участка остервенело вещала что-то своим властным, кряхтящим голосом и яростно сверкала глазами. Она наводила ужас на всё вокруг! На всё вокруг, кроме Чуи, которого Акико предусмотрительно схватила за руки, чтобы не тронул ненароком старушку.       Так они и сидели, выслушивая тираду на незнакомом языке, пока бабушка резко не замолчала, выжидательно уставившись на них. От этого взгляда по спине побежали мурашки, а в горле, почему-то пересохло. Старушке требовался ответ. Какой – непонятно.       - Что она от нас хочет? – нервным шепотом поинтересовался Чуя. Его губы исказились в кривой усмешке. Ещё немного и начал бы дёргаться глаз.       Акико повела плечами и покрепче сжала его запястья.       Бабушка вздохнула и покачала головой. Кажется, лицо её несколько смягчилось. Она слабо улыбнулась и, опустив помело, сказала чуть теплее, чем следовало бы:       - Так вы меня всё это время не понимали? – её японский оказался невероятно чистым, какой редко встретишь у иностранцев. Даже акцента не было. Только, всё-таки согласные звучали резковато.       Чуя и Акико тупо моргнули, воззрившись на хозяйку двора так, будто седьмое чудо света увидели. Бабушка самодовольно усмехнулась и, вновь проворчав что-то на незнакомом русском, знаком приказала им следовать за ней. Развернувшись с грациозностью балерины, старушка заковыляла к своему домику, опираясь на помело, как на клюку.       Ещё пару секунд Акико смотрела ей вслед, сомневаясь в правильности решения довериться бабушке, недавно обругавшей её, вероятно, не самыми лестными словами. Однако малина рядом возмущённо хрустнула, и Чуя, поправляя шляпу, протянул ей руку.       Предложение помощи было проигнорировано. Она вполне могла подняться самостоятельно, так что увеличивать свой долг перед, вообще-то, врагом, не хотелось.       Жёлтая, сухая трава дворика больно колола ноги. В прошлом – любимые, а сейчас – безнадёжно сломанные туфли так и остались стоять грязно-красным пятном на заборе. Да и как-то очень уж холодно вдруг стало. Акико даже губу закусила, чтобы не стучать зубами, пока старушка возилась с целой связкой маленьких железных ключиков.       Наконец, дверь отворилась с противным скрипом. Старушка выдернула ключик из замочной скважины и, ловко поймав попытавшегося сбежать чёрного, как уголь, кота, прошла внутрь, велев прикрыть за собой дверь и проходить в зал.       Домик, кстати, хоть и был старым, оказался вполне приятным, уютным и живым. Массивная мебель, старый, именно старый, а не старинный, паркет, чайный сервиз в серванте... Вещи передавили собой обыкновенный быт времён советского союза.       Бабушка кинула шаль на тумбочку, заваленную шапками, шарфиками, сумками, и направилась вглубь дома, по дороге скидывая с ног калоши да поглаживая истошно орущего кота. Свободной рукой она особенно зычно щёлкала выключателями, позволяя тёплому, желтому свету залить помещение.       Гости покорно ждали её, сидя на плюшевом диване. У них даже прямая осанка вдруг появилась, отчего Чуя даже стал казаться несколько выше.       Бабушка вернулась в комнату уже без кота, но с целой вазочкой овсяного печенья. Поставив на стол угощение, она плюхнулась в кресло и, расположив на коленях кусок недовязанного шарфика, выжидающе посмотрела на них.       - Рассказывайте уж. Как вас угораздило оказаться так далеко от дома? – ответом стало молчание. Тишина нарушалась только тиканьем больших настенных часов с маятником и ритмичным позвякиванием спиц.       Старушка покачала головой и взглянула на них таким испытующим взглядом, что показалось, будто её зелёные глаза заглядывают в душу, потом удовлётворённо улыбнулась.       - Не помним, значит. Ай-яй. Да ещё и с Сыском связались. Чего вам дома не сиделось-то? – бабушка рассмеялась, когда увидела, как вытягиваются их лица. – Я вас как раз ждала. Вот уж не думала, что так встретимся! – старушка улыбнулась с видом заговорщицы и, опережая вопросы, легко заявила, - да не волнуйтесь вы так! Ведьма я, стало быть, по-вашему.       Две пары глаз синхронно моргнули. Теперь старушка казалась не просто странной, а по-настоящему сумасшедшей. Голова наотрез отказывалась хоть как-то обрабатывать столь абсурдную информацию.       Бабушка рассмеялась таким искренним смехом, что стало немного страшно. Глаза её, лицо, да вообще всё её существо по-прежнему оставались сгустком какой-то светлой, чистой доброты и честности… Но честности было слишком много, что напрягало. Само присутствие старушки навевало напряжение, от которого едва не искрился воздух.       Хозяйка дома же весело причитала о чём-то на русском, всплёскивала руками и смеялась своим собственным шуткам. Это светлое существо на миг показалось самым тёмным, что есть в мире.       Акико скосила взгляд на Чую. Тот подарил ей слабое подобие вымученного оскала, как бы говоря: «Устал. Твоя очередь разбираться». Она повела плечами, а после обратилась к бабушке с осторожным уважением и вежливым интересом:       - Извините, что прерываю вас, но не могли бы вы объяснить, что происходит?       - Фаина. Фаина Раневская, – поспешно представилась бабушка и, подмигнув непонятно кому и непонятно зачем, заговорила, похихикивая над чем-то своим, старушечьим. – Вы, малюточки, ввязались в опаснейшую штуку. «Мобилизация» называется.       Ещё из школьного курса истории Акико помнила, что мобилизация – приведение войск и инфраструктуры государства в боевую готовность. Однако, как мобилизация связанна с пробуждением в Махачкале и встречей с загадочной Раневской, упорно не понимала. Хотя для бабушки, кажется, эти вещи были совершенно очевидными.       - Сыск готовится к войне, – жизнерадостно сообщила тем временем старушка и оскалилась во все тридцать два золотых зуба. – Они напуганы и готовы немедленно растерзать любого, кто встанет у них на пути, отчего стали безумно опасным противником, – заметив откровенное непонимание слушателей, старушка снизошла до пояснения. – Крысы Мёртвого Города – достаточно известная группировка, за которой твои иностранные коллеги не уследили. Это очень сильный удар по репутации, не правда ли? Особенно для такой сильной организации как Сыскное Войско. И не смотри на меня так, Цветаева, от которой тебя спас твой приятель, – в этот момент Чуя самодовольно хмыкнул, – легко могла съесть вас обоих с костями!        Бабушка тяжело вздохнула и кивнула в сторону печенья. Морально она уже подготовилась к долгому своему монологу, а голодные люди, по мнению Раневской, были абсолютно невменяемыми.       Голодные люди, резко заинтересовавшиеся рассказом и крайне расстроенные перерывом, покорно набили рты печеньем. Рот вязало от сладкого, сухого теста, но этот маленький противный факт, после всего пережитого за последние пару часов, был легко проигнорирован. На самом деле, даже если в печенье была бы отрава, никто бы этого уже не заметил.       - Итак, – проговорила бабушка, удостоверившись в моральной готовности гостей, – Малое Тайное Сыскное Войско, МТСВ, оказалось одурачено Достоевским, их репутация на мировой арене сильно подорвана. Сейчас бедняжки загнанны в угол, оттого и действуют отчаянно. Уж не знаю как именно, но Сыск собрал много информации о Крысах. Сыск вообще всегда славился своей информационной обеспеченностью. Думаю, так они и вышли на вас двоих. Что-то содержало ваши имена, описание личности или ещё какую-то направляющую на вас ниточку. А дальше… шпионаж, контрразведка… – Раневская помрачнела, опуская задумчивый взгляд своих карих (стоп, они не были зелёными?) усталых глаз на вязанье.       - А откуда вы знаете?.. – Акико замялась, подбирая слова, чтобы задать не до конца сформировавшийся вопрос.       - Всё это? – откликнулась бабушка, считая петельки. – Говорю же, ведьма, Баба-Яга, знахарка… Как хотите, так и называйте. Я слежу за всем, что творится вокруг меня, потому как делать особенно больше нечего, а помогать я всегда рада, – она пожала плечами и потянула за одну из ниток.       - Нет, – Акико сосредоточенно рассматривала царапины на паркете, - откуда вы знаете японский?       Что и говорить, появление неизвестного доброго человека, готового помочь и объяснить весь творящийся вокруг бред, было продиктовано законами жанра. Но некоторые моменты иногда хотелось знать точно, даже если эти моменты – никому ненужные мелочи.       Бабушка рассмеялась.       - Когда-то я служила в КГБ, в Японской разведке.       Если вы не знали, то КГБ — зловещий орден красных жидобольшевиков, раскинувший щупальца по всему миру. Его агенты фанатично преданы делу Партии, злобны, хитры и почти неуничтожимы. Цель КГБ — повсюду огнём и мечом (а также ядом, полонием, ледорубом и прочими нанотехнологиями) насаждать коммунизм и вообще вредить свободному миру. Ну, по крайней мере, именно это у Акико ассоциировалось с устрашающей аббревиатурой.       Чуя, видимо, был несколько больше осведомлён по части всемирной истории и, когда бабушка услужливо удалилась – вновь наполнить вазочку печеньем – кратко посвятил шокированную девушку в тайны Комитета Государственной Безопасности. Так что к возвращению Раневской, они уже оживлённо разговаривали о внешней политике фашистской Японии. Старушка лишь гордо улыбнулась, будто снятие напряжённого молчания было исключительно её заслугой. Хотя, возможно, так оно и было. Никому ведь не было доподлинно известно, какие ингредиенты добавляла она в угощение, и какими делами занималась старая ведьма на кухне.       В конечном итоге, бабушка предложила своим гостям ночлег, сказав, что завтра приезжает её родственница, которая поможет им добраться до географической родины, накормила кое-какой нормальной едой и даже нашла старые туфли и накрахмаленную, отутюженную чёрную рубашку. Свои действия старушка объяснила тем, что у неё личные счёты с Тайным Сыском и что, если Крысам было угодно начать войну именно с Японией, то Япония и должна отбиться. Самостоятельно.       Проще говоря, Раневская исходила из каких-то своих, никому не известных целей. В этом смысле она казалась немного сумасшедшей, но крайне умной и гордой. Не исключено, что только казалась.       

***

      Свет во всё той же советской комнате был приглушён. Плотно задёрнуты шторы с крупным цветочным орнаментом. Тени спокойно замерли на стенах с пожелтевшими от времени обоями и лишь иногда, словно под порывами невесомого ветра, шевелили своими контурами.       Акико сидела на самом краю дивана, поближе к абажуру, скрывавшему простую лампочку накаливания. Она осторожно переворачивала страницы книги – какая-то библиотека на знакомом ей языке сохранилась у бабушки с молодости. С правого бока протяжно мурчал чёрный, сливающийся с тенями, кот Барсик. На коленях же покоилась голова. Она подозревала – спящая, но удостовериться в этом не могла – шляпа скрывала глаза мафиози. Дыхание его по-прежнему оставалось каким-то равным, сбивчивым, как и в минуты бодрствования. Акико находила это забавным. Даже милым, в какой-то степени. Но, конечно, вслух своих наблюдений не высказывала.       Сон абсолютно не шёл. Внутренняя сова, заметив, что на улице смеркается, пробудилась, как будто смена часовых поясов на неё совершенно не повлияла. Чую же просто выключало, чтобы он ни говорил, это было заметно. Поэтому сегодня он ночевал у неё на коленях, аргументируя ситуацию отсутствием всякого желания спорить с врачом.       Акико улыбнулась собственным мыслям, и в этот же момент, как некое предупреждение, когти кота коснулись её щеки, оставляя три красных отметины. Барсик грозно зашипел на неё, но не ушёл, вновь сворачиваясь в мурчащий клубок и чем-то напоминая ей сигнализацию. Она провела рукой по правильным, ровным линиям царапин и невольно поморщилась. Говорят, кошачьи когти ядовиты.       Закусив губу и, насколько это было возможно, притушив желание расчесать щёку, она предприняла отчаянную попытку погрузиться в книгу. Строчки и слова автора противно спутывались, пресекая все попытки разобраться в сюжете, так увлекавшем пару минут назад. Приходилось возвращаться, искать момент, отпечатавшийся в памяти, и начинать читать сначала. Хотя, через какое-то время мысль снова уводила в реальность, которая казалась сейчас даже более сказочной, чем пресловутое второсортное фентези в руках. Действительно, жизнь начала напоминать какую-то глупую сказку, где герои преодолевают испытания, чтобы достичь своей цели, учатся чему-то новому, знакомятся с мудрыми людьми, так и рвущимися помочь им за просто так.Глупую мысль, что в таких сказках персонажи ещё и влюбляются друг в друга, Акико и близко не допустила, толи из каких-то своих соображений, толи ощутив ворчание кота под рукой.       Шерсть потрёпанного жизнью Барсика была на удивление мягка и шелковиста. Поглаживая его спину, она находила бесчисленное множество длинных старых шрамов, боевых отметин. Такой кот мог постоять за себя – это ощущалось явственно, понимание приходило с первого взгляда на худощавое, но упругое, мускулистое тело. Внимательные, изумрудно-зелёные глаза смотрели на мир лицемерно, с холодным расчётом и каким-то неуловимым азартом. Посещало чувство, будто всё зависит от настроения своевольного животного. Как будто кот здесь главный. В этом смысле он, почему-то напоминал Чую в те редкие минуты, когда Акико доводилось видеть его особенно собранным, но при этом совершенно спокойным, как тогда, на крыше.       Она зарыла глаза и попыталась возродить в памяти образ этого человека. Он даже показался ей в какой-то степени благородным. Фантазия дорисовала образу сигарету, и Акико автоматически вдохнула, пытаясь уловить в воздухе нотки табака. Но нет. Пресловутого запаха дыма и пепла не ощущалось. Только след тяжёлых духов (или не совсем духов) ведьмы повис в комнате ароматом жасмина и, кажется, акации.       Она беззвучно усмехнулась. Как-то всё слишком просто получалось…       Барсик зашевелился под её рукой, и, опершись на её плечо передними лапами, кот коснулся носом царапин на щеке, обдавая кожу горячим дыханием. Он мурчал с громкостью старинного, дизильного трактора, подумала бы Акико, если бы когда-нибудь слышала, как грохочут такие трактора. Но её жизнь обделила такой познавательной и чрезвычайно нужной информацией, потому, для неё кот просто мурчал непозволительно, почти развратно громко, чувственно и проникновенно.       Хотя, каких-то пять минут спустя, Барсик снова свернулся клубком и провалился в сон.       В этой заснувшей комнате стало пронзительно одиноко. Тени замерли окончательно. Даже её собственная тень как будто боялась шелохнуться.       Неслышно было тихого тиканья огромных часов – они остановились, как делали это каждую ночь: старого механизма не хватало, чтобы работать круглые сутки, поэтому Раневская заводила их по утрам, как только просыпалась. Звуков совершенно не было. Только оглушал стук собственного сердца, слишком быстрый, на её взгляд.       Сон пришёл только под утро, когда побелели плотные ткани тяжёлых штор. Он накрывал мягкой, тёплой волной, заставляя сомкнуть веки и дать отдых напряжённым глазам…       

***

      Чуе снилась Йокогама. Кажется, это был конец апреля. Яркое, но не палящее солнце, остановившийся во времени город застыл, как кадр в неисправном проекторе. Кажется, он стоял на крыше неизвестного дома, высотки и наблюдает оттуда всё, от центра до окраин. А рядом тянутся ветки неправдоподобно высокой сакуры, все в розовых цветах, словно в рассветной дымке…       Он даже мог достать рукой до проплывающего мимо, подобно гигантскому паруснику, облака. И какая-то неколебимая уверенность, что это место действительно существует, поселилась в самой душе… или чём-то столь же астральном и несуществующем.       Чуя проснулся с острым желанием вернуться домой. Не просто в город, где он прожил всю свою жизнь, не на тёмные переулки, а домой. На родину. Что именно было его домом, он, кажется, тоже понял. Люди, его близкие знакомые, друзья, враги, даже сменяющиеся лица пешек с автоматами наперевес. Ему смертельно хотелось вернуться в эту напряжённую, почти взрывоопасную атмосферу, которая изматывает, убивает любую мораль, раздражает до дрожи в кончиках пальцев… но остаётся родной.       Он бессильно сжал руки в кулаки, мысленно проклиная то расстояние, которое ещё надо было преодолеть, чтобы вернуться. Чуя поднялся рывком, отчего шляпа нагло скользнула на пол. Кажется, она упала абсолютно бесшумно, но зелёный глаз кота немедленно открылся. Кажется, животное было недовольно собственным пробуждением и готовилось устранить раздражитель. Чуя тоже посмотрел на кота. Развязалась немая война, в которой человек и животное пытались размазать моральное достоинство противника по некому абстрактному подобию пола. Силы их, видимо, были примерно равны, да и уступать никто не желал. Война закончилась благодаря постороннему вмешательству. Акико, словно недовольно, повела плечом и положила руку на кошачью голову. Всеобщее внимание тут же перекинулось на неё. Барсик заботливо дотронулся руки девушки, будто успокаивая и отгоняя дурной сон. Чуя же посмотрел на свою случайную спутницу внимательным взглядом, будто только вспомнил о её существовании. Кажется, он впервые смог разглядеть её лицо, и… оно оказалось красивым. Тонкие тёмные брови, длинные ресницы, аккуратная линия губ, бледная кожа. Если бы Барсик не зашипел, он бы не согнал умиротворённую улыбку и не нахмурил привычно брови, поспешно надевая шляпу. На кота Чуя посмотрел с предупреждением и какой-то заговорщической задумчивостью:       - Только ей не говори.       - Коты не умеют говорить, - сказал кот.       Барсик тихо замурчал, усмехнувшись, совсем как человек, и Чуя совершенно не удивился. Больше они не разговаривали, потому что выглядело это странно, и говорить им было не о чём.       Какое-то время тишину ничего не нарушало, помимо мерного мурчания. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и напряжённо смотрел в одну точку. Мысли отсутствовали, что немного пугало. Последний раз он осознанно позволял себе не думать несколько лет назад, оставшись в компании задыхающегося суицидника и бутылки вина. Компания, кстати, отвратительная: мало кто отважится напиваться на фоне стремительно синеющей рожи, но в тот момент Чую это мало волновало, а вот почему… Почему это его не беспокоило, он, правда, уже не помнил, да и вспоминать не особенно хотел. Впрочем, чего он хотел конкретно сейчас, кроме немедленного возвращения в Йокогаму, Чуя представлял слабо. Желания менялись с ужасающей скоростью, смешивались, превращались во что-то совершенно иное. Следить за ними было так же бессмысленно, как разгонять облака руками.       Он склонил голову набок и встретился с задумчиво-усталым взглядом серых глаз. Серые глаза полусонно улыбнулись ему и пожелали доброго утра.       - Давно не спишь? – Чуя вернул голову в изначальное положение, остро ощущая возможность утонуть в этом взгляде.       - А сколько времени?       - Думаю, около девяти.       - Тогда я ещё сплю.       Он тихо рассмеялся.       - Солнышко встало, ночь кончилась, как можно просыпать такое прекрасное утро?       - Девять часов. Это даже для раннего утра слишком рано! – пробурчали ему в ответ.       - Но ты не спишь.       - Сплю.       - Просыпайся.       - Зачем?       - Много спать – вредно. Ты же врач! Должна знать.       Кажется, с ответом она не нашлась, поэтому тихо фыркнула и, похоже, отвернулась от него. Почему-то возникло стойкое ощущение, что ему нужно немедленно извиниться. За что нужно извиняться, Чуя представлял смутно. Точнее, вообще не представлял. Думать о самой концепции извинения он позволил себе не более десяти секунд: пришёл здравый смысл и пинком выпроводил из головы эти глупые мысли.       Вместе со здравым смыслом пришёл и стойкий запах жасмина и акации. Запах оказался таким сильным, что слёзы навернулись на глаза. Это была Раневская. Бабушка выглядела ровно так же как и вчера, ничего не изменилось в ней: такая же одежда, такая же цветочная шаль на плечах… шаль даже лежала точно так же! На какое-то время, он подумал, что это не живой человек, а плохоподогнаная под реальность иллюзия. Но Раневская была настоящей. Он явственно чувствовал, что старушка настолько реальна, насколько человек вообще может быть реален. Из плоти и крови.       Бабушка улыбнулась им, проворковала что-то на русском, а потом, сбивчиво, словно неожиданно спохватившись или испугавшись чего-то, спросила на уже понятном им языке:       - Как спалось вам, товарищи? – и, получив кучу уверений о прекрасном высыпании, правда, только от Чуи, Раневская занялась вставшими часами. – Сегодня приедет девочка моя, она вам добраться и поможет, - рассказывала она, возясь с механизмом, - милая, славная, способная… Уж ей то труда вам помочь не составит! Может, чему полезному ещё у неё научитесь.       Закончив ворковать что-то доброжелательное об этой девице, бабушка сориентировала гостей помогать ей по дому: Чуя научился колоть дрова, искренне удивляясь, что кто-то ещё топит дома древесиной, а Акико получила незабываемый опыт в приготовлении пирожков с капустой в русской печи, которая, как оказалось, занимала едва ли не половину кухни. Кухня Раневской, кстати, стоила отдельного описания. Удивительно, как здесь уместились новенькие приборы последних слов техники и старинные элементы быта. Так, на тёсанном, грубом столе сияла новенькая миниатюрная кофеварка, ютился серенький тостер и громоздкая пароварка. Напротив, дышала жаром печка, сплошь обвешанная какими-то неизвестными пахучими травами, ягодами и грибами. Роль холодильника выполнял огромный погреб, где в бочках хранилось масло, а в ящиках – пакеты с молоком или кефиром. Морозилка стояла отдельным кубиком и содержала в себе некие загадочные чёрные пакеты. Раневская говорила, что там лежат свиные копыта на холодец. Акико склонялась к предположению, что там отрубленные кисти рук. Чуя предложил похоронить. Он даже пообещал написать эпитафию.       К обеду дом уже сиял чистотой и пах вкусной едой и травами. Тяжёлый, маслянистый запах пирожков бился с ароматом духов старушки, создавая в каждом углу весёленькую пахучую какофонию. Дышать можно было только на улице, подальше от домика. Так что Чуя обосновался под многострадальной яблоней. Он смотрел на падающие листы, раскрашенные во все оттенки жёлтого, и пытался успокоиться.       Осень бесила его всем: от постоянных дождей, до школьниц с большими белыми бантиками. Просто фактом своего существования это время года доводило его до бессильного нервного мандража. Первого сентября всегда появлялся грубый, стандартный план: прожить три месяца без приключений. В этот раз не получилось.       Он вздохнул. Страшно захотелось курить, вдохнуть токсичный дым сигареты, посмотреть на мир сквозь беловатую пелену. Но нет. Почему-то он был уверен, что Акико не одобрит курение. Почему-то, он очень хотел ей угодить. Почему-то, он нуждался в её улыбке.       - Что вздыхаешь так тяжко? – та, которая бесцеремонно влезла в его мысли, стояла на расстоянии вытянутой руки и смотрела на него как-то слишком обеспокоенно, так не смотрят на врагов, даже на тех, с кем заключают перемирие. – Всё в порядке?       Чуя кивнул, стараясь не смотреть ей в глаза. Он вдруг подумал, что Акико ни разу не отходила от него дальше, чем на десять метров, постоянно была в поле зрения и не оставляла его в одиночестве. Хотя, избавиться от неё не хотелось. Чуя находил её приятным собеседником, человеком. Конечно, они не говорили ни о чём глубоко психологическом, философском, не затрагивали прошлое и настоящее друг друга, но он чувствовал, что Акико его понимает и разделяет большинство взглядов на жизнь. А если так, то и говорить не о чем.       - Уверен? –кивок рыжеволосого её, видимо, не устроил. Спустя какую-то долю секунды, Чуя почувствовал, как холодная рука коснулась его виска. Уже хотел мотнуть головой, чтобы избавиться от этого чрезмерного проявления заботы, когда его остановил строгий голос, не терпящий возражений, - Откуда шрам?       Он честно попытался вспомнить. Не получалось. Потому всё-таки дёрнул головой. Акико послушно убрала руку. Даже скорее отдёрнула, словно побоялась обжечься. Краем глаза Чуя заметил, как она надевает перчатку, как скользит чёрная ткань по коже. Было что-то неправильно резкое в этом движении, следы профессионализма, отточенного годами действия. Так медики натягивают резиновые перчатки – неожиданно понял он.       

***

      Хоть загадочную девушку, о которой всё утро говорила Раневская и ждали, появилась она всё равно внезапно. Во-первых, ворвалась она в дом, как маленькое стихийное бедствие, обрушив на всех окружающих такую бурю эмоций, что начинался нервный тик. Вообще, вся эта девушка светилась каким-то нездоровым позитивом. Выглядела она тоже слегка нездоровой. Бледное лицо странно гармонировало с яркими веснушками, распавшимися по щекам и носу, тёмные волосы, концы которых были окрашены во все цвета радуги, странно сочетались с простым светло-зелёным сарафаном. Её запястья украшали десятки разнообразных верёвочек, узелков фенечек и миниатюрных дешёвых браслетиков из бисера. Глаза её были накрашены по-вечернему ярко, броско, а губы же сливались с бледной кожей, и их очертания были едва видны, быть может, она специально прятала их под толстым слоем тонального крема. Имя у неё было такое же странное, как и она сама. Тэффи. Чуя никогда не слышал имён, подобных этому. В России, конечно, тоже до этого не был, но уверен был совершенно, что имя совсем нерусское.       Тэффи очень быстро спелась с Акико. Кажется, у них было много общего, отчего они говорили безумолку. Про себя, Чуя, конечно, отметил, что они совершенно разные: Акико более спокойная, сдержанная, собранная, а Тэффи казалась абсолютно сумасшедшей. Когда он смотрел на Тэффи, появлялось смутное желание блеваться радугой. Хотя этого, он, конечно, не сказал, во имя пресловутой тактичности.       Тэффи сказала, что живёт во Владивостоке вместе с женихом, но часто оказывается в самых неожиданных точках земного шара «по работе». Что за работа такая, она умолчала, но Чуя подозревал… да что там подозревал! Он был почти уверен, что это связанно с Тайным Сыском. Скорее всего, она боролась с этими ребятами. И не в гордом одиночестве. При желании, он мог бы поспорить с кем угодно, что в России развернулась огромная компания, подобная Портовой Мафии, или даже превосходящая её во многих аспектах. Интересно, называют ли они себя как-нибудь? Хотя, вряд ли. Если у подобного собрания нет имени, то обнаружить его значительно сложнее. Это проверенная истина.       Он ещё немного подумал об этой возможной группировке, но не надумал ничего интересного хоть сколько-нибудь, чтобы поделиться этим с читателем. Довольно сложно было даже примерно прикинуть масштабы деятельности Тэффи или той же Раневской. Единственное, что было определённо ясно – присутствие его и Акико в России мешало их планам. Об этом можно было легко догадаться: старушка сделала всё, чтобы они поскорее убрались на родину. Но чем они могли помешать? Неожиданно, он вспомнил, что обвиняется, по словам Марины Цветаевой, в убийстве трёх десятков человек, и, вполне возможно, среди трупов покоится какой-то ценный эспер. Да, вероятно, так оно и есть. По-другому, их убил бы ещё Есенин. И сомнений тут быть не может. Хотя, стоит рассмотреть вариант, что ни он, ни Акико вообще никого не убивали, а их появление – прикрытие для репрессий, исходящих от Сыска. Свалить вину на кого-то другого, особенно, если этот кто-то другой не может подтвердить свою невиновность, очень удобно. Ведь, находясь в состоянии аффекта, Чуя и Акико просто не помнили, что именно происходило на самом деле. Но почему именно они? Все знания о России сводились к тому, что страна когда-то была грозным Советским Союзом, потом распалась (он не помнил, почему). Ещё Чуя точно знал, что отношения с Японией у России не самые простые. Возможно, такой ход был предпринят, чтобы изменить политическую ситуацию. А что касается личностей… Если, учитывая его способность и одно большое чёрное пятно вместо биографии, он вполне подходил для предъявления целого ряда обвинений в убийствах и дебоширствах, то Акико… Чуя вспомнил их первое знакомство: перед глазами стоял образ хрупкой девушки необычайной дерзости, перекинувшей через плечо внушительный тесак. Это смотрелось по-своему гармонично и эффектно. Но убийства – явно не её конёк. Впрочем, у Тайного Сыска могло быть куда больше целей. Вполне возможно, что им действительно требовался опытный врач, способный вернуть смертельно больного к жизни. Кто мог заболеть? Чуя слишком слабо представлял иерархическую систему Сыска, но подозревал, что спасти требовалось какого-нибудь неведомого стратега высшего уровня, ну или шпиона-информатора.       Мозг, раздражённый таким бурным потоком мыслей и предположений, выразил ноту протеста, аргументируя бесполезность собственной деятельности тем, что во всей истории слишком много белых пятен. Действительно разобраться в творящемся мракобесии могут только два человека: Анго, с которым он предпочёл бы не связываться, и сам Чуя, с помощью книг и интернета.       - Нужно возвращаться, – уверенно заявил он, беспардонно влезая в середину разговора Акико и Тэффи. О чём именно они говорили, Чуя, к сожалению, не знал, увлечённый своими мыслями, он успешно пропустил всё мимо ушей. Впрочем, вряд ли там упоминалась хоть одна важная деталь. Говорить «ни о чём» - отличительная черта абсолютно всех особ прекрасного пола. Даже Коё грешила подобным, что же тогда говорить обо всех остальных?       На удивление, Тэффи ни капли не смутило подобное заявление, и она, быстро сориентировавшись, приступила к описанию предстоящей дороги. Акико ограничилась уничтожающим взглядом из оперы: «перебивать не вежливо» в его сторону. Краем глаза он заметил, как засуетилась над столом Раневская, собирая чашки и исчезая в коридоре, ведущем на кухню. Словно бы бабушке не следовало оставаться здесь больше. Странно.       - Десять дней на поезде, - объявляла тем временем Тэффи, живо размахивая руками и улыбаясь во весь рот. Ничего увлекательного в подобном путешествии Чуя, правда, не находил, и Акико его мнение, кажется, разделяла, но делать было нечего. – Мы будем во Владивостоке пятнадцатого числа, затем самолётом до Токио. Часа четыре, если я правильно помню. Думаю, там вы сами разберётесь, как добраться до дома…       Он кивнул и перевёл взгляд на часы, следя за быстрым движением секундной стрелки и так бы, вероятно, и просидел остававшиеся двадцать минут до выхода, если бы через пару секунд не появился риск получить инсульт. Очень уж неожиданным оказалось появление Раневской перед глазами, стоящей на стульчике и зачем-то натянувшей на голову, поверх платка, будёновку. Нет, серьёзно, когда она предстала перед глазами во всей своей старушечьей красе, Чуя чуть в Господа Бога не уверовал. Даже молитву вспомнил, которую никогда не знал.       Было слышно, как Акико рядом подавилась чаем и прошептала что-то не слишком цензурное. Старушка только засмеялась и, заговорчески сверкнув глазами, объявила столь громогласно, что задрожали стёкла:       - Товарищи! В этот знаменательный день я прощаюсь с вами и провожаю в добрый путь. Я желаю вам успехов во всех ваших начинаниях. Стремитесь к поставленным целям! Не бросайте начатого! Будьте уверены в своём выборе и следующем шаге! Никогда не надейтесь на удачу: она может вас подвести. Всё в этой жизни вы можете заработать только своим трудом, кровью и потом. Да будет жизнь ваша длинна, а счастье к вам благосклонно. Надеюсь снова…       А что снова надеялась сделать Раневкая, Чуя так и не узнал, потому что Тэффи, пролепетав что-то не совсем вразумительное про опоздание на поезд, утянула их с Акико из дома и, в три скачка преодолев двор, выбежала на улицу.       

***

      К чему была такая спешка, Акико так и не поняла. Она вообще была, мягко говоря, шокирована поведением этих странных людей, которым до логики было так же далеко, как пешком до Луны. Хотя, возможно, даже дальше. Сейчас, например, Тэффи нелогично медленно шагала по остаткам тротуара, имевшего местами глубокие впадины.Это вызывало много вопросов, ведь пару секунд назад они опаздывали. Чудеса, да и только!       Её толкнули локтем в бок. Не то чтобы больно, скорее, ради привлечения внимания. Обернувшись и проследив за взглядом Чуи, она тихонько ахнула. Дом Раневской, толстый каменный забор, яблоня – всё исчезло! На месте двора теперь раскинулся безлюдный пустырь. Кое-где валялись разбитые бутылки, чернели грязью бескрайние лужи... А ещё на какое-то мгновенье Акико почувствовала (хотя, может быть, ей только показалось), что на неё смотрят из-за края ближайшего дома изумрудно-зелёные кошачьи глаза.       Она замерла в немом ступоре и так бы и стояла, если бы Чуя не потянул её за руку, заставляя не сбавлять шаг. Тэффи же, кажется, этой заминки не заметила. Или заметила, но ничего не сказала.       - Думаешь, это её способность? – Акико обратилась к нему так тихо, что сама едва расслышала свои слова.       - Думаю, она чья-то способность, - последовал такой же тихий ответ. Можно было заметить, как скривился Чуя произнося эту фразу, но после на его лицо вновь вернулась маска вселенского спокойствия и умиротворения. – Но не стоит об этом волноваться. По крайней мере, пока. Слишком интересный развернулся спектакль.       - Одолжи мне своего спокойствия, - ехидно прошептала Акико, на что Чуя чуть приподнял уголки губ и крепче сжал её руку. Как ни странно, это подействовало, и она слабо улыбнулась ему в ответ.       Спектакль с каждой сценой, действительно, становился всё запутанней и интереснее. Правда, пока никто не знал, как, а главное, чем он закончится. Однако это ничуть не напрягало, напротив, создавало какую-то весёленькую интригу. Кстати, формулировка того, что происходящее – спектакль, Акико очень понравилась. Делить затянувшееся приключение на акты и сцены оказалось проще, чем на главы, как она делала это изначально. Сразу появлялась некая завершённость в определённых действиях. Да и персонажи с их мотивами вырисовывались как-то иначе, хотя, что именно в них изменилось, она пока не поняла. Возможно, они становились просто более реальными, оживали бесформенные образы, принимали резкие очертания предметы, и всё, что представлялось до того весьма смутно, становилось простым и ясным, как вода или солнце.       

***

      Если и можно наиболее кратко и доступно описать поездку до загадочного города Владивостока, то мы скажем, что было не скучно. Одни только пейзажи осеннего леса чего стоили. Пролетавшие со стремительной скоростью за стеклом деревья поражали воображение богатством своих нарядов. Даже Чуя снисходительно отметил, что «эта золотистость напоминает спаниеля», а ведь далеко не всякий перелесок удостаивался такой высокой оценки эксперта. Особенно если учесть, что к собакам, в том числе спаниелям, этот поразительный человек относился нейтрально. Но, на взгляд Акико, красивым было абсолютно всё. Впрочем, осень ей всегда особенно нравилась среди других времён года.       Ещё интересней поездка стала, когда вдруг, совершенно неожиданно, Тэффи достала из недр своей сумки – бесформенного мешка с изображением преувеличенно психоделической совы – карты для покера, а Чуя заявил, что неплохо играет. После данного заявления он проиграл Акико шляпу и пиджак. Потом она учила его мухлевать. Конечно, пожалела, что научила, но это уже совсем другая история.Проще говоря, добрались со смехом и без приключений.       Владивосток встретил холодным, пронизывающим насквозь ветром, абсолютно пустым перроном, и тяжёлыми, низкими тучами. Зябко, сыро и противно было в этом городе в середине сентября. Очень хотелось укутаться во что-нибудь вроде пледа, залезть на подоконник и смотреть на дождь. Желательно, конечно, чтобы рядом ещё и коньяк был. Однако, из всего вышеперечисленного, Акико располагала только дождём, что очень огорчало.       Зато ливень был качественный. Сильный, брызгавший во все стороны ледяными каплями: радость для дождевых червей. А где-то далеко даже гром гремел и видны были вспышки кривых молний, словно разрезающих небо яркими линиями. В такие моменты сердце упрямо останавливалось и отказывалось работать первые несколько секунд. По-своему красиво было буйство неукротимой стихии, если смотреть издалека и не лезть в эпицентр. Иногда казалось, что молния бьёт совсем рядом, в каком-нибудь километре от тебя.       На выходе их, подозрительно смахивающих на мокрых куриц, встретил человек, на котором Тэффи повисла с заявлением о том, что смертельно соскучилась и жизнь ей без него не мила. Позже оказалось, что перед ними предстал сам Макс Фрай собственной персоной. Честно говоря, представляла Акико жениха своей подруги как угодно, но только не в тёмно-синем пиджаке и длинном чёрном плаще косплеера. Впрочем, эта парочка друг друга стоила. Они были слишком яркие, слишком безумные, слишком… Просто слишком! Но смотрелись при этом крайне замечательно. Даже гармонично.       - Макс оживляет все свои фантазии, вкладывая в них часть своей жизненной энергии, - рассказывала Тэффи, - его способность называется «Сладкие грёзы Гравви». Это он создал для вас документы и помог добраться сюда. Говорят, он один из самых сильных эсперов в стране. Люблю его! – глаза её при этом светились, как фонарики, и выглядела она настолько влюблённой, что хоть стой, хоть падай, - Я ему помогаю. Моя способность – «Дьявольская женщина» – позволяет забирать и отдавать жизненную энергию людям. Я почти как вампир!       Чуя в тот момент тихонько фейспалмил, и Акико была с ним согласна. Ну не следует так просто рассказывать всему миру о своих способностях! Это, как минимум, небезопасно. Нет, конечно, на первый взгляд, Макс и Тэффи вообще не имели понятия о личной безопасности, так что, им простительно.       

***

      Ночь мирно сгущалась у него над головой, мерцая тысячами родных, давно знакомых звёзд. Ветер шуршал в кронах деревьев, нашёптывая какие-то старинные секреты. Внизу слышен был шум вод Тамы, а вокруг – ни души. Только Акико, но она давно стала маленькой составной частью одиночества. Наверное, если бы прогулка по набережной была бесцельной, Чуя позволил бы себе поплыть в размышлениях дальше, вслед за тёмными волнами. Но поиск маленького тайника озадачивал. Приходилось считать деревья. Где-то там, среди ветвей, был спрятан телефон для форс-мажорной связи. По-другому добраться до Йокогамы можно было только пешком, но перспектива эта виделась весьма безрадостной. Поэтому было решено дёрнуть Осаму забрать их из Токио в четыре часа ночи. Нет, конечно, Чуя изначально был крайне против, но, если его подругу по путешествиям расстреляют или прикончат каким-либо другим способом, а именно так и сделает любой из мафии, будет несколько обидно. Сама Акико помнила наизусть, что удивительно, только номер этой наглой мумии.       На самом деле, Чуе просто очень понравилась идея разбудить Осаму посреди ночи, заставить смотаться в Токио и понаблюдать за итоговой реакцией. Хотя, если бы мумия не удивилась, он бы всё равно был доволен.       Благо, телефон остался на месте. Никто не попадал в беду в Токио на Таме, и Чуя впервые был этому рад. Передавая Акико аппарат связи, он думал о том, как же хорошо будет вернуться в работу. Морально он уже был готов «отправить на повышение» пару человек (или это просто кофеин, а как без него, в крови взыграл). Ну, он думал, что был готов, пока не услышал следующую реплику:       - Я не хочу слушать о том, что половину сентября шлялась непонятно где! Просто забери меня из Токио… Я знаю, который сейчас час… Нет, уже трезвая… Так ты приедешь или нет?! Хорошо, жду.       Большого труда ему стоило не рассмеяться в голос. Особенно, когда она повернулась и поинтересовалась, что он на неё так смотрит. Потом, конечно, сама засмеялась.       Тишина, которую спугнуло неожиданное веселье, больше не появлялась. Ночные разговоры всегда самые интересные.       Звёзды, которые стали сегодня главным предметом обсуждения, смущённо мерцали, как будто извиняясь за то, что такие красивые. Небо стеснительно прикрывало своё лицо ладонями-облаками, тем самым намекая, что плохо критиковать кого-либо при нём же. Звон звёзд, каким бы громким и пронзительным он не был, не прерывал тихого разговора, искреннего, едва заметного смеха.       Акико водила рукой над головой, рассказывая Чуе о каждом из знакомых ей созвездий, а рыжеволосый выворачивал шею, пытаясь заглянуть под руку, что затруднительно, когда голова рассказчика лежит у тебя на коленях. Иногда он ронял какие-то фразы или замечания по поводу и без повода, заставляя её улыбаться и нарочно избегая этой улыбки. И, кажется, это Акико подобное поведение не устраивало, хотя она и делала вид, что ничего не замечает… какое-то время.       Ткань чёрной перчатки коснулась его щеки, заставляя вздрогнуть и взглянуть на слишком довольное лицо. Мысленно влепив себе подзатыльник, Чуя приподнял бровь, вместо того, чтобы тихо выругаться или задать язвительный вопрос. Самообладание, которому пришлось научиться за время, проведённое в её обществе, с честью выдержало ещё одно испытание, пока сердце порывалось провернуть подобие невнятного кульбита.       Однако Акико молчала, всматриваясь ему в глаза преувеличенно внимательно. Как будто пыталась в них что-то разглядеть. Чуя слабо представлял, что можно было разглядеть в его глазах: радужка, зрачок… а в её глазах отражался целый мир. Отражался, становясь по-особенному таинственным.       - Ну, и что ты видишь? – он усмехнулся, скорее спасая самого себя от какого-то странного забвения.       - Себя. А ты? – взгляд неожиданно стал ещё внимательней, не давая ни малейшего шанса соврать. Врать ей было попросту невозможно, а сейчас ещё и промолчать. И в копии собственной усмешки он увидел, что сам вырыл себе могилу.       - Весь мир.       - Всего-то?       - А разве мало?       - Как это ми-ло! – лишний, очень лишний голос вторгся в маленькую идиллию, и захотелось немедленно разбить нос его обладателю.       Дазай приближался, что называется, летящей походкой, и, хоть и были видны на его лице следы ненависти к миру и жуткой усталости, выглядел он всё равно весьма сияющее. Это немного бесило. Нет. Не немного. Это безмерно бесило. Исходя из этих мыслей, Чуя и послал мумию в места не столь отдалённые.       - Не ругайся при даме, шляпник, это не культурно, - весело сообщили ему в ответ.       - Ему можно, - Акико легко поднялась на ноги и, поправив волосы, улыбнулась коллеге, отчего идея разбить ему нос прельстила Чую ещё больше.       Дазай же, напротив, жизнерадостно рассмеялся, и, смерив странную парочку оценивающим взглядом, перепрыгнул через бордюр с грациозностью бегемота. Если бы он просто навернулся, то это выглядело бы всего лишь забавно, но сработавшая способность придала обыкновенной неловкости особенный шик. Про такой «поцелуй с асфальтом», даже пошутить нельзя было. А всё, потому что произошло невероятное, небо с его триллионами звёзд на мгновение поблекло, а потом пошло трещинами, рассыпаясь, будто серебристым дождём, на бесчисленное количество осколков, разрезанные нитью, сплетенной из тысяч букв. И это было действительно прекрасно, чем-то напоминало звездопад…       - Даже упасть по-человечески не можешь, мумия, - выдохнул Чуя, смотря на это неожиданное великолепие, и не смотря на всю грубость фразы, было совершенно ясно, что он приятно поражён представившимся зрелищем. На его лице царствовала, сменившая недавнее раздражение, умиротворённая улыбка. Немного поколебавшись, он даже подставил руку под один из опускающихся на землю «осколков», который тут же исчез, не оставив и намёка на осязаемое прикосновение.       - Что это? – Акико, выведенная из культурного шока знакомым, привычным голосом Накахары, стояла и смотрела прямо в небо, и Чуя был в этом абсолютно уверен, в её глазах отражался этот странный, волшебный дождь, весь, до последнего осколка.       - Я полагал, вы мне расскажете, - Дазай уже сидел на земле, сложив ноги по-турецки, и смотрел на результат своих стараний, - но, видимо, это останется секретом до конца моих дней…       - Сдохни быстрее.       - Я бы с радостью, но… - неудачливый суицидник развёл руками с видом «делаю всё, что в моих силах, и не виноват, если этого недостаточно», - впрочем, можно предположить, мы стали свидетелями коллективной галлюцинации… Но, вряд ли. Скорее всего, это была способность какого-то эспера… Хотя, откуда такому здесь взяться? – по лицу Осаму было понятно, что он прекрасно знает, а, если и не знает, то, наверняка, догадывается, откуда взялись эти самые эсперы. И им он, конечно, ничего не расскажет. Впрочем, как всегда.       В закрытую дверь головы Чуи постучалась давно забытая на неделю мысль о точке в пространстве, от которой нельзя было бы удалиться на расстояние большее отведённого. Мысль повесила шляпу на вешалку, пошаркала ботинками перед входом и вручила ему целый чемодан предположений, который оказался настолько огромным и плотно упакованным, что даже здравый смысл тактично смылся подальше, лишь бы не разбирать всё это по полочкам.       - Ладно, сам доберёшься, модная шляпа, - из задумчивости его вывел голос Осаму, уже стоящего на ногах. Отсалютовав ему, мумия отправилась вперёд по набережной, предварительно сообщив, что ещё лелеет надежду выспаться сегодня, перед днём, полным выведения из себя замдиректора ВДА, и что совершенно не в настроении ругаться с ним.       Акико, подарив Чуе напоследок какую-то извиняющуюся улыбку, поспешила за своим коллегой, исчезая в темноте ночи, подходящей к своему концу. Звёзды меркли одна за другой, предвещая скорый рассвет. Солнце встаёт сейчас рано… Чертовски рано для порядочной ночи.       Чуя вздохнул, почему-то расстроено, и тоже встал, провожая агентов. Сказать ему было нечего, да и, что говорят в таких случаях, он не знал. Никогда не приходилось интересоваться подобными вещами, а сейчас как-то безумно глупо получалось: стоишь и смотришь, как, не прощаясь, уходит человек, с которым ты связал полмесяца своей жизни и… уносит на голове твою шляпу. В первый момент, он хотел догнать воровку (когда успела вообще?!), но потом передумал.       Уходя в противоположную сторону, Чуя подумал, что нужно будет вернуть шляпу.       Следуя за Дазаем, Акико подумала, что у неё есть отличный повод встретиться с ним ещё раз.       Удаляясь в рассвет, Осаму подумал каким-то излишним удовольствием, что у агентства и мафии появилось что-то общее.